«Вандея»

«Вандея» (сборник стихотворений)

Стихотворения сборника:

Аннотация

1. ЮНОСТЬ ДОБРАРМИИ (ПОЭМА)

2. РУССКИЕ ТЕНИ:

Витязь (из детского)

Добрыня Никитич

Михаил Тверской

Алексей Петрович

Храм Спаса Нерукотворного Образа в селе Уборы

"Февраль. Финляндия. Молочный окоём…"

Малопонятная баллада

Москва Первопрестольная

Георгий — Москве

Рококо (триптих)

"Кое-где догорают последние листья…"

3. СТИХИ МОЕГО ГЕРОЯ:

"Когда Александровский скован ледком…"

"Таnnenbaum, дети, Таnnenbaum…"

Иранский мотив

"Напрасен вечер полусонный…"

"В подарок девочке неловкой…"

"Стала музой моей Либитина…"

"О, с каким безразличьем я знаю…"

4. ПРИЛОЖЕНИЕ:

"Но вот — сверкнуло снова"

"Среди бумаг расстрелянного деда…"

"Дощатая будка. Скрипучие весла Харона…"

Смерть поэта

Аннотация

Мне не удалось выделить вандейский цикл в отдельный сборник он проходит белой нитью едва ли но через все мое творчество. Куда бы я ни уходила — в раннеевропейское ли Средневековье, в Древний ли Египет — стихотворные и прозаические дороги всегда поворачивают обратно. Вандея. Лежащее на мне заклятие — возвращение к этой теме, к этой боли.

Этот сборник состоит из трех частей поэмы «Юность Добрармии» (первый виток спирали — первое приближение к теме детски наивное, но я не могу от него отказаться), цикла «Стихи моего героя» (в настоящее время — самое позднее из вандейских стихотворений) и цикла «Русские тени». Последний цикл не является собственно «вандейским», но в него входят некоторые из вандейских стихотворений. Именно стихотворения этого цикла я и не смогла тематически разделить. Впрочем — этого и не нужно было делать.

ЮНОСТЬ ДОБРАРМИИ

(поэма)

I. В ранце — томик Марциала,

В дневнике — столбы Мелькарта,

На столе — кусок коралла

И исчерканная карта.

Сумасбродны и упрямы,

Но стремглав лететь готовы

За Ганноном и Де Гамой,

И надменным Гумилевым.

Дети светлые, когда-то,

Не приемля скучной грязи

Вы по старому Арбату

Возвращались из гимназий;

В ранце — томик Марциала,

В блеске глаз — томленье бури,

А Москва вокруг сияла

Куполами по лазури.

А сирень — цвела дворами,

А пролетка — дребезжала...

Стерт булыжник под ногами,

В ранце — томик Марциала.

Путь в Неведомое снится,

А Москва вокруг — случайна...

Суждено ли причаститься

Сокровенной вечной тайны?

Привкус палочек лакричных,

Сквозь листву струятся тени,

А Москва вокруг — обычна

Как цветение сирени,

Как румянец гимназистки,

Как прямой передник белый...

А в селениях неблизких

Ядом смазывает стрелы

В пышных тканях — дева жрица,

С медным телом, с тонким станом...

Перед нею бы склониться

Проходя по дальним странам!

II. Не сбылось, не получилось,

Тверже шагом, жестче взглядом,

Солнце красное затмилось —

Вы пошли сквозь круги Ада.

Вы пошли как Русь желала,

И не поняли, что снова

Воплощаясь оживало

В классах читанное «Слово».

Без былинного зачина

Надорвало землю стоном,

Ах, усобица-кручина,

Рати к Дону!

Рати к Дону!

III. Ах, тоска дорог размытых,

В пелене дождей — станицы...

Так привычен вид убитых,

Что не хочется молиться.

Грязь одежды липнет к телу,

Врос в седло — пять суток кряду.

Что слова? «Святое дело»?

Слов не надо. Слов не надо.

Спать бы ночь без сновидений,

Чтоб но бредилось так жарко

Тем цветением сирени

Во дворе за гулкой аркой.

И до дрожи, до волненья

Гимназистки смехом звонким

На скамейке под сиренью:

Рот капризного ребенка

И лучистые ресницы...

Ах, забывшись в этой муке,

Перед нею бы склониться,

Целовать бессчетно руки...

Над белеными домами

Солнце тусклое в зените...

— Женя! Прапорщик! Что с Вами?

— Так...3адумался. Простите.

Страшно, дико, неужели:

Крик в глазах и стон негромкий,

Навсегда остался Женя

На траве сухой и ломкой?

— Пусть, Сергей, так все ж поближе

К ней, к Москве, так все ж — в России...

Вы ж застрелитесь в Париже,

На мансарде, в ностальгии,

Истомившись, обессилев,

В пустоту бросая вызов...

Справа легкое навылет

На Дону пробито снизу,

По утрам — кровавый кашель,

Злые губы обметало...

Что ж, Сережа, раны Ваши

Вас щадят?! Ведь их — немало.

Ведь Москвы не будет прежней!

Правда ль — храмы там взрывают?

Ум мутится без надежды,

Русь, далекая, святая!

Пусть спасет тебя... кто сможет,

У кого достанет силы...

Вы застрелитесь, Сережа,

Мальчик взбалмошно милый.

Чаще всех — сбегать с уроков,

Всех в латыни лучше — тоже...

Как нелепо и жестоко

Вы застрелитесь, Сережа!

IV. Льют дожди свинец и слезы,

Кто надменным был примером,

Кто дарил вам ваши грезы

Пал за Русь, Царя и Веру.

Смертоносные метели,

Снег забвенья на погостах.

Даже книги не горели

На кострах, на перекрестках!

Но кляли, не проклинали

В барабанном звонком бое,

А замолкших в грязь топтали,

Победитель — правый в бое!

Только бой доныне длится.

Белых стягов реют тени,

Станем мы за вас молиться,

Память вечна, на колени!

Славься дух несотворенный!

Мы на щит поднимем снова

Все прекрасные легенды

О расстреле Гумилева,

Встанет все, что нам священно

Из забвенья, из могилы,

И Царевич убиенный,

Слабый мальчик — даст нам силы

Чтобы — с поднятый забралом!

Чтобы с твердостью, и внове,

Чтобы Белая воспряла

Русь, очнувшись в красной крови.

Лето 1980,

Таврическая тетрадь

ВИТЯЗЬ

(из детского)

В кольчуге серебряной, в шлеме златом,

Скачу я веками сквозь зарево сечь,

Я рус волосами и светел челом,

Издревле лежит на бедре моем меч.

И вновь на Руси наступил мой час,

Земли не касаясь летит мой конь,

На стяге шелковом трепещет Спас,

И гневен в очах его черный огонь.

В душе моей вечный пылает пожар,

Гнев сердца и мщенье — мое естество,

Татарскую тьму, печенегов, хазар

Топтали копыта коня моего.

И вновь на Руси наступил мой час,

Земли не касаясь летит мой конь,

На стяге шелковом трепещет Спас

И гневен в очах его черный огонь.

1977

МИХАИЛ ТВЕРСКОЙ

Плачут кусты ивняка,

В травах растекся хмель.

Взору предстала Ока —

Диво Рязанских земель.

Хмур Михаил Тверской,