«Языковые особенности древнерусских переводов с греческого»

Языковые особенности древнерусских переводов с греческого

А. А. Пичхадзе

Хорошо известно, что для древнерусских книжников — как переводчиков, так и авторов оригинальных сочинений — авторитетными образцами служили тексты, созданные у южных славян; поэтому лингвистическая норма древнерусских церковнославянских текстов основывается на общеславянских и южнославянских языковых элементах, а восточнославянизмы проникают в тексты такого рода весьма редко[1]. Именно поэтому трудно установить диалектную принадлежность многих древнеславянских переводов. Задача осложняется тем, что текстология многих памятников не разработана и корректная оценка лингвистических фактов, отраженных в списках памятника, оказывается невозможной: мы не знаем, является тот или иной факт принадлежностью только данного списка или же восходит к архетипу. Кроме того, применение лексического критерия при определении места перевода затруднено отсутствием исчерпывающих словарей и словарных картотек (особенно ощутимы лакуны для древнеболгарского и среднеболгарского периода), не говоря уже о том, что многие славянские тексты древнейшей опоры остаются неизданными. В этих условиях выводы и наблюдения относительно локальной приуроченности многих языковых явлений неизбежно носят предварительный характер.

Тем не менее в настоящее время можно считать надежно установленным восточнославянское происхождение двух памятников, переведенных с греческого: Жития Андрея Юродивого и Истории Иудейской войны Иосифа Флавия. Полное текстологическое исследование списков Жития Андрея Юродивого, древнейший из которых датируется XIV в. (отрывки — уже в Прологе XIII в.), позволило с высокой степенью надежности осуществить региональную классификацию лингвистических явлений, засвидетельствованных в этом памятнике, и установить, что в нем, с одной стороны, нет южнославянизмов, а с другой, — наличествует целый ряд языковых черт, не имеющих аналогий в древнеболгарском, в том числе ярких восточнославянизмов[2].

Таким образом, нам известны два основательно изученных памятника, переведенных в домонгольской Руси. Попытка проанализировать некоторые языковые особенности, присущие этим текстам, на фоне данных древнеславянской письменности, возможно, окажется полезной для решения вопроса о месте возникновения других переводов, пока еще изученных хуже или вовсе не изученных.

Прежде всего, нужно отметить, что слова, содержащие корень, неизвестный южным славянам (крити, лапь, стрѧпоу и т. п.), появляются в древнерусской переводной литературе исключительно редко. В Житии Андрея Юродивого на их долю приходится около 6% всех восточнославянизмов; примерно так же обстоит дело в Истории Иудейской войны. Несколько чаще встречаются восточнославянские заимствования из соседних языков — скандинавских, финских, прибалтийских, тюркских (окшевь, лѧница, керста и т. п.). Подавляющее большинство лексем, характерных для древнерусских переводов, составляют производные от общеславянских корней или слова, известные также и на славянском юге, но развившие на северо‑ или восточнославянской почве специфические значения. Это не удивительно: дифференциация славянских языков возрастала за счет различий в протекании словообразовательных процессов и развития вторичных значений. Нередко расхождение между древнерусским и древнеболгарским возникало в силу неодинаковой интенсивности или неодинаковых темпов реализации сходных тенденций. Все это определяло специфику литературного узуса, которую необходимо учитывать при анализе лексики, содержащей общие материальные элементы в древнерусском и древнеболгарском.

Аналогичным образом могли возникать расхождения при развитии вторичных значений. Интересно проследить, как функционировал в древнеславянской письменности глагол мълвити. В старославянском существительное млъва означает ‘шум, волнение, смятение’, а глагол млъвити — ‘шуметь, волноваться, беспокоиться’. Как глагол речи млъвити в старославянских памятниках не засвидетельствован; для более позднего периода известен один пример из Синайского патерика XI в. и один из Хроники Малалы[9]. Показательны факты современного болгарского языка: мълвя́ ‘тихо говорить’, мълве́ж ‘неясный, смутный шум, говор’, омълвя́ се ‘произнести; откликнуться’, промълвя́ ‘произносить тихо и несмело’[10]; ср. в других южнославянских языках: с.‑хорв. muviti ‘кричать’ (единственный пример из церковнославянского текста), словен. mólviti ‘ворчать; ворковать; говорить неразборчиво; глухо раздаваться; жужжать’[11]. Таким образом, в южнославянских языках корень *mъlv‑ обозначает шумы разного рода, а применительно к речи — невнятное, нечленораздельное говорение.

— възмълвити ‘сказать’ Лобковский пролог XIII в. (26 октября, чудо Дмитрия Солунского, следующее непосредственно за Словом о Меркурии, где употреблялся глагол мълвити);

— измълвити ‘произнести’ финляндские отрывки Пролога XIII в.; несколькими строками выше в этом тексте встречается яркий русизм вѣкша[16];

— намълвити — ‘уговорить; наговорить’ Чудеса Николы по списку XII в.; ‘оговорить, подвергнуть упрекам’ Хроника Амартола по сп. XIII—XIV вв.;

— помълвливыи — ‘красноречивый’ Толковое евангелие XVI в. (цитата из словаря А. Х. Востокова);

— съмълвити — ‘сговориться, условиться’, съмълвити сѧ ‘уговориться’, ꙋмълвити ‘уговорить’ Хроника Амартола по сп. XV в. (в сп. XIII—XIV вв. соответствующая часть Хроники не сохранилась).

Производные от глагола мълвити часто употребляются в Истории Иудейской войны: измълвити ‘сказать, произнести’ — 4 раза, подъмълвити ‘подговорить’, помълвити ‘переговорить’, договориться’ (по изданию В. М. Истрина, I 40; в других списках прѣмълвити 622[17]), размълвити ‘отговаривать’ (635) и ‘подговорить’ (647), размълвлѧти ‘подговаривать’ (608 об.).

Таким образом, круг переводных памятников, в которых мълвити и его производные зафиксированы в значении ‘говорить’, довольно узок. Регулярно глаголы речи с корнем мълв‑ используются, помимо Истории Иудейской войны и Жития Андрея Юродивого, в Пчеле и Хронике Георгия Амартола, содержащих ряд несомненных русизмов[18]. Русизмы встречаются в Чудесах Николы по списку XII в. (пърꙗ ‘парус’, оушьвъ ‘головной убор’) и в Толковом евангелии Феофилакта Болгарского (прасолъ, свепетъ, свѣрепица — название сорной травы[19]). Что же касается примеров из Пролога, Златой цепи и Толстовского сборника, то, даже если все они переведены в Болгарии, немногочисленные фиксации в этих памятниках не меняют общей картины: употребление глаголов речи с корнем мълв‑, окказиональное в древнеболгарском, характерно для оригинальных древнерусских произведений, для переводов, осуществленных в Древней Руси или подвергшихся на Руси более или менее существенной обработке.

Ввиду того, что восточнославянизмы, проникавшие в тексты древнерусских переводов, по большей части представляют собой производные от общеславянских корней, одной из самых актуальных задач в изучении переводных памятников древнейшей поры становится словообразовательный анализ лексики. Если русизмами считаются слова, образованные по общеславянским моделям, но развившие на древнерусской почве особые значения, то, очевидно, русизмами должны быть признаны и лексемы, содержащие словообразовательные элементы, известные в соответствующем значении во всех славянских языках, но образованные по модели, которая была продуктивной только в древнерусском. Как и при анализе лексики, оценивая словообразовательные особенности с точки зрения диалектной принадлежности памятника, нужно учитывать не только генетический, но и функциональный аспект.

На диалектную принадлежность перевода в той или иной мере могут указывать следующие словообразовательные модели:

2. Другое важное отличие севернославянских языков от старославянского и болгарского состоит в использовании уменьшительного суффикса ‑ъkъ/​‑ьkъ. В канонических старославянских текстах производные с этим суффиксом не зафиксированы. В болгарском он был вытеснен суффиксом ‑ьць; в сербохорватском и словенском его употребление ограничено[22]. В древнеболгарском этот суффикс, по-видимому, еще функционировал; в «Материалах» И. И. Срезневского можно обнаружить несколько примеров из памятников древнеболгарского происхождения[23]:

— гворъкъ — уменьш. от гворъ ‘дождевой пузырь’ (Толкования на Псалтырь Василия Великого по сп. XVI в.; цитируется по словарю А. Х. Востокова);

— колъкъ — то же, что колъ (Книга Исход в русском списке XVI в., цитируется по словарю А. Х. Востокова; в древнейших списках соответствующее место выпущено);

— крьжькъ — название птицы (Златоструй XII в.), ср. с.‑хорв. диал. кр̑ж, кр́жа ‘куропатка’[24];

— коурѣлъкъ — то же, что коурѣлъ ‘образец’ (Слово Афанасия Александрийского на ариан в сп. XV в. и др.);

— поупъкъ — то же, что поупъ ‘почка’ (Песнь песней II 13 — мефодиевский перевод, пѫпкы в болгарском списке XIV—XV вв.[25]);

— сесъкъ — то же, что сьсь ‘сосок’ (Геннадиевская Библия 1499 г., в древнейших списках съсьць[26]);

— хрѧстъкъ ‘хрящ’ (Шестоднев Иоанна экзарха в русском списке XVI в.; цитируется по словарю А. Х. Востокова; в других русских списках хрѧставъкъ, в сербском списке 1263 г. хреставъкъ).