«Путь к себе»

Гинзбург Михаил Романович

«ПУТЬ К СЕБЕ»

Научно-популярное издание

Человек устроен из трех частей,

Из трех частей,

Из трех частей.

Хэу-ля-ля,

Дрюм-дрюм, ту-ту!

Из трех частей человек.

Борода и глаз, и пятнадцать рук,

И пятнадцать рук, и пятнадцать рук.

Хэу-ля-ля,

Дрюм-дрюм, ту-ту!

Пятнадцать рук и ребро.

Глава 1. Фасилитатор

Получил, значит, Иван-царевич паспорт и прямиком к батюшке. Здравствуй, говорит, царь-батюшка. Я теперь совсем взрослый стал, подавай мне коня — поеду свое счастье искать. Ну, царь туда, сюда — деваться некуда. Дал сыну коня. Мать-царица слезами обливается, рушником утирается. А Иван-царевич вскочил на коня, только его и видели. Едет он, едет, доезжает до развилки трех дорог. На развилке большой камень лежит, а на том камне написано: «Прямо пойдешь в институт попадешь, направо пойдешь — на завод придешь, налево пойдешь — себя потеряешь». Призадумался Иван-царевич…

— Та-ак. Это бабушка моего братца Кольку спать укладывает. Сказку ему рассказывает. Сказку-сказочку. Сколько раз я ей говорил: «Не вставляй ты меня в эти сказки. Сказок, что ли, мало?» А она: «Что ты, Васюта! Да разве я про тебя? Я про Ивана-царевича…» Знаем мы этих царевичей! Паспорт у нее, видите ли, Иван-царевич получает. А в прошлый раз Иван-царевич у нее школу прогулял, а на той неделе Иван-царевич с дискотеки в половине первого вернулся.

Тут-то ему царь-батюшка… Н-да. Мать у него, видите ли, слезами обливается. С чего бы это ей, спрашивается, слезами обливаться? Это пусть у Димки обливается — его опять из школы исключать хотят. А камень-то — смех один! «На завод придешь, в институт попадешь…» Заводом моего отца тридцать лет назад пугали. Не те времена! Старо, бабуля! А это: «Налево пойдешь — себя потеряешь…» Тут бабуля совсем что-то не то загнула: Стареет, видно. В институт-то я, может, и не поступлю, а вот чтобы себя потерять — это дудки. Вот он я — всё на месте, всё при мне. Такие не теряются!

А поглядишь на Васюту — и впрямь подумаешь: не теряются такие, ой, не теряются. Росту в Васюте метр восемьдесят. Почти. Одного сантиметра не хватает. Но он доберет, будьте уверены! И плечами Васюту бог не обидел. На парочку Иван-царевичей в самый раз бы хватило. Накинул Васюта куртку-аляску и вышел в ночь. Ну какая там ночь — десяти часов не было. Но темно уже — ноябрь. Снег мокрый идет, под ногами слякоть. Во дворе пусто. Вышел Васюта к скверику. Там на скамейке всегда кто-нибудь из знакомых сидит, а сейчас — никого. Все подомам попрятались. Задумался Васюта: куда пойти? Прямо пойдешь — там через две остановки кинотеатр. Можно было бы в кино сходить, но последний сеанс уже начался; стало быть, прямо не пойдешь! Направо — за домами — каток, там по вечерам весело бывает, но это потом, попозже, когда зима в натуре придет. А сейчас там даже и свет не горит.

Выходит, и направо нет пути. Налево пойдешь — себя потеряешь… Тьфу ть, привязалось. А все бабка со своими сказочками. Да, так, значит, налево — Дом культуры. Там сегодня вроде бы дискотека. Можно и сходить. Наверняка и из ребят кто-нибудь есть…

— Сходите, сходите, молодой человек. Не опасайтесь. Вы себя не потеряете. Не грозит Вам такая опасность.

Васюта даже вздрогнул. Он и не заметил, что рядом кто-то есть. Посмотрел — стоит возле него человек. Среднего роста, в длинном пальто. Шапка пирожком — такие сейчас и не носит никто. Лица в темноте не видно, но по голосу судя — в годах мужчина. Лет за тридцать. А может, и за сорок. Голос, правда, Васюте не очень понравился. Въедливый такой голос, с насмешечкой.

— Это почему же, Интересно, она мне не грозит? — обиделся Васюта.

— А потому она Вам не грозит, юноша, — нравоучительно заметил незнакомец, — что для того, чтобы что-то потерять, это что-то надо; как минимум, предварительно найти. А Вы его пока еще не нашли. — Чего не нашел? — не понял Васюта.

— Себя не нашли.

— Как это так — себя не нашел?

— А вот так и не нашли… Не знаете Вы себя.

Смешно стало Васюте. Он себя не знает! А кто же его тогда знает? Знает-то его, положим, много народу. Но все же так, как он сам себя знает, никто его не знает и знать не может. Ну кто, скажите, может, знать, что он в шестом классе хотел из дому сбежать, но раздумал? Кто может знать, что раньше ему Лена нравилась, а теперь Наташа?

— Это узнать — невелика хитрость, — заметил незнакомец. Он все стоял рядом, не уходил. — Когда оно мимо Вас идет, у Вас голова, как подсолнух, поворачивается.

Разговор нравился Васюте все меньше. Насчет того, чтобы себя потерять, — это он, положим, мог задуматься и вслух сказать. Но уж сейчас-то он точно ничего не говорил. Что же выходит — этот, в шапке пирожком, мысли его читает, что ли?

— А Вы, собственно, кто будете? — хмуро спросил Васюта. — И откуда Вы знаете, о чем я думал?

— Зовут меня Василий Федорович, — охотно отрекомендовался незнакомец. — Мы с Вами тезки. А насчет Ваших мыслей — так это входит в мои рабочие обязанности. Такая профессия. Так сказать, ноблесс оближ — положение обязывает.

— Это что же за профессия такая? — недоверчиво спросил Васюта. — Что-то я не знаю такой профессии.

— Не знаете, — весело согласился незнакомец; впрочем, уже не незнакомец, а Василий Федорович. — Профессия редкая. Я — фасилитатор.

— Фасили… что?

— Фасилитатор. По латыни "фасилитаре" значит "облегчать». А тот, кто облегчает — фасилитатор. Латыни Васюта не знал. В школе он учил английский; впрочем, его он тоже знал весьма приблизительно.

— Ну и что же Вы облегчаете? Болезни? Вы врач?

— Нет, я не врач. А облегчаю я… Как бы Вам сказать… — Тут Василий Федорович подобрался и вроде бы даже повыше ростом стал. А на шапке похоже зубцы появились, а на зубцах красные камушки блеснули, заиграли… Помотал Васюта головой — да нет, шапка как шапка. Привиделось.

— А облегчаю я, молодой человек… — Василий Федорович помолчал и закончил странно: — Тайную работу души.

— Что-то непонятно, — сказал Васюта.

— Непонятно, — добродушно согласился Василий Федорович и, заговорщически оглянувшись, шепотом добавил: — Но оч-чень интересно. Впрочем, это разговор долгий. Так что, если интересуетесь, милости прошу ко мне в лабораторию. Вы ведь сейчас, как я понимаю, не слишком заняты?

И я свободен.

— В лаборато-о-рию? — недоверчиво протянул Васюта. — Сейчас? Поздно уже… Да и далеко, наверное.

— Да нет, тут рядом. Впрочем, если Вы боитесь…

— Боюсь? — вспыхнул Васюта. — Ничего я не боюсь. Пошли.

— Вот и хорошо, — произнес Василий Федорович и вдруг резко повернулся и зашагал-легкой пружинистой походкой, не оборачиваясь, уверенный, что Васюта идет за ним. Васюта поплелся сзади. Шли они недолго. Уверенно миновав проходной двор и обогнув темное здание школы, Василий Федорович остановился возле трансформаторной будки. Будка была каменная, довольно большая. Васюта мимо нее каждый день в школу ходил. Как-то раз дверь была открыта — что-то там чинили, — и он заглянул внутрь: всю будку занимали огромные ребристые трансформаторы. Василий Федорович вынул из кармана ключ и попытался вставить его в скважину большого висячего замка.

— Здесь? — удивился Васюта. — Какая же здесь лаборатория?

— Временная, — буднично ответил Василий Федорович, прилаживая ключ. — В связи с некоторым переустройством обустройства. Вечно этот замок заедает… Наконец замок щелкнул. Василий Федорович, толкнув тяжелую железную дверь, проскользнул в образовавшуюся щель. Тут же будка осветилась изнутри.

— Что Вы замешкались? Входите, — позвал Василий Федорович.

Васюта вошел. Дверь за ним закрылась. Он оказался в небольшой комнатке; трансформаторов не было и в помине. В самом центре стояло обшарпанное зубоврачебное кресло. Разноцветные провода тянулись от него к простому дощатому столу, уставленному не известными Васюте приборами. На столе почему-то находилась самая обычная электроплитка. Два некрашеных табурета завершали меблировку. На стенах висели плакаты. На одном из них был нарисован мозг с проставленными на нем цифрами. На другом — силуэт человека, испещренный красными и синими точками; На остальных во множестве просматривались какие-то графики и диаграммы. На полочке, висевшей над столом, стояло десятка полтора книг. «Иностранные», — с уважением отметил Васюта.

— А… где же трансформаторы? — неизвестно зачем спросил он.

— Там, — неопределенно махнул рукой Василий Федорович. — Присаживайтесь, сейчас чаю заварим. Васюта скинул куртку и повесил ее на торчавший из стены гвоздь. Гвоздь был вбит криво и явно наспех. На соседнем гвозде уже висело пальто Василия Федоровича. Кресло Васюту почему-то не привлекало; он боком уселся на табурет. Через две минуты стакан крепкого дымящегося чаю стоял перед Васютой. Василий Федорович расположился напротив, помешивая ложечкой в стакане.

— Осмотрелись? Не очень уютно, верно?

— Да нет, отчего же… — промямлил Васюта. — Вполне…

— Нет, нет, не спорьте. У меня здесь только самое необходимое. Впрочем, ничего, работать можно. Так на чем же мы остановились? Я, помнится, утверждал, что Вы себя не знаете. А Вам это мое утверждение показалось смешным, верно?

— Ну, может, и не смешным, а только неправильно это.