«Меняя личности»

Рику, Франческе и всем нашим детям…

Медсестра продолжала звать меня Карен, так что я подумала что это, должно быть, мое имя. Я знала, что в больнице, но не знала почему. Мой живот был перебинтован, и при каждом вздохе грудная клетка отзывалась болью. Я полежала некоторое время в кровати - тихо, пугающе и одиноко в мире, который я не могла объяснить. Мне стало страшно, что я сошла с ума.

Меня переместили в другую комнату. Я поняла, что родила ребенка по своим бинтам на животе и этажу, полному матерей и новорожденных. Медсестра зашла и приподняла бинты. Там был шестидюймовый шрам прямо над моей лобковой костью, смотревший на меня с этими швами злой улыбкой.

Зашел мужчина, высокий и худощавый, пропахший пивом с глупой улыбкой и короткой стрижкой и сообщил мне, что у нас родилась девочка. Я улыбнулась в ответ. Он должно быть отец, подумала я, но я не имела понятия кто он.

- Карен, у нас родилась наша прекрасная Сара, - сказал он, - Когда ты вернешься домой?

Я не знала, где находится дом или кто еще там мог быть.

- Тебе придется спросить это у врачей, - сказала я, вяло улыбнувшись. - Ее имя Сара?

- Конечно Сара, - сказал он, - Ты решила передумать?

- Нет, нет, Сара – прекрасное имя, - сказала я. Я была настолько запутана и напугана, но решила, что весь этот бардак должен остаться в секрете. Как я вообще могу спросить этого человека КТО он? Думаю, они сказали бы, что я сумасшедшая. Надеюсь, что это неправда. Я была уверена, что если они узнают о моем беспамятстве, то тут же запрут меня. Я попыталась вспомнить события перед родами - подталкиваемая вдоль длинного зеленого коридора в сторону лифта, водопроводные трубы, идущие вдоль потолка, и подслушивание разговоров перевернутых лиц надо мной. Я помню, что медсестры привязали меня - сначала ноги, потом руки.

Память выстрелила... Не могу пошевелиться. Пожалуйста, не трогайте меня! Я вырывалась из ремней. Я не могла разглядеть врача за шторой. Он балансировал над моим животом, затем я почувствовала прикосновение скальпеля, и пламя ворвалось в мой живот. Я пиналась ногами и пыталась закричать, но не смогла издать и звука. Мой рот был кислым и прогорклым, а глотка полна рвоты. Я задыхалась. Доктор заметил шевеление моих ног и что-то рявкнул медсестре. Она положила маску мне на лицо. Затем я исчезла.

Во время первых дней после рождения Сары, я узнала, что дома меня ждал двухлетний сын Джеймс, с волнистыми светлыми волосами и самыми голубыми глазами, которые я когда-либо видела. Я увидела его на фотографии, которую принесла моя мать. Я пришла к выводу, что она моя мать. Она рассказывала через что прошла, когда рожала меня.

- Ты была первой; самой трудной.

Как ни странно, я приняла эти факты о себе и своей семье без страха или удивления. Хотя это все сбивало с толку. Я смутно осознавала, что бывала в подобном положении раньше. Было знакомо притворяться и собирать информацию о том, что я не могла вспомнить и каким-то образом я понимала, что лучше держать рот на замке.

Иногда, когда меня навещала семья, притворяясь спящей, я могла подслушивать их разговоры и тайком узнавать о своем муже, братьях, их семьях и наших друзьях. Я слышала, что моя мать называла моего мужа Джошем, а он ее - Катрин.

Джон был бригадиром в компании по грузоперевозкам. Он отвечал за то, чтобы в грузовики загружали надлежащий груз, и они отправлялись без задержек. Он навещал нас во время обеденного перерыва, но ему тяжело было совмещать это с работой и заботой о нашем сыне.

Мое пребывание в госпитале было продлено, потому что при любом глубоком вдохе, правую сторону моей груди пронзала резкая боль. В конечном счете, мой терапевт сообщил мне, что у меня синдром Мендельсона, вызванный вдыханием рвотных масс вследствие кесарева сечения. Мне прописали антибиотики внутривенно и оставили в больнице еще на три недели.

Температура то поднималась, то опускалась, но так и не стала нормальной. Позже пригласили хирурга. Меня прооперировали и удалили часть моего правого легкого, если верить врачам, из-за того, что там начался «абсцесс». Некоторые периоды нахождения в госпитали выпадали из памяти. Вполне возможно, я периодически впадала в кому и выходила из нее.

Как только меня выписали, хотя мой правый бок постоянно болел, я старалась понять, кем я должна была быть. Люди звонили и приходили, чтобы увидеть моего ребенка. Я говорила общие фразы прежде, собирая по мелочам от своего собеседника суть наших отношений. Я изучала много фотоальбомов, словно кто-то специально оставил их для меня. Я осматривала каждую страницу и находила много полезных деталей, помеченных под фотографиями. Постепенно я стала человек с этих фотографий.

Мой муж все больше становился невыносимым, крича на меня из-за того, что я была в госпитале шесть недель и не могла помочь ему по дому. Он ругался, когда моя боль и усталость ограничивали то, что я могла делать по хозяйству. Я не хотела заниматься сексом с Джошем, я даже его не знала, поэтому я жаловалась на боли в боку. Хуже всего мой сын, который поначалу был мне абсолютно чужим, знал, что я не его мама, и потребовались месяцы, чтобы завоевать его доверие и благосклонное расположение.

Но жизнь продолжалась. Я освоилась с жизнью в нашем доме, привыкла к требованиям Джоша и своей матери, снова встроилась в плотный график волонтерства, выполняла просьбы друзей и заботилась о детях. Но спустя три года мной овладело отчаяние. Я ходила от врача к врачу в поисках средства от изводящей боли в груди после операции, но никто не мог найти ее причину.

Помимо боли глубоко внутри я осознавала, что моя жизнь - ложь. Я привыкла к своей семье, но время от времени случались моменты, которые не отпечатывались в памяти. Я не могла вспомнить, как одевалась или же находила книгу на кровати, которую не помнила, что читала. Я думала, что со мной происходит что-то ужасное. Я боялась, что схожу с ума. С кем я могла поговорить? Все выходило из-под контроля. В итоге я позвонила на телефон доверия в госпитале, и меня направили к психиатру Розе Гонсалес. Когда я позвонила в ее приемную, секретарь сказала, что доктор Гонсалес занята, но она запишет меня к ее коллеге, доктору Ричарду Байеру.

Часть первая

НЕУДАЧНОЕ НАЧАЛО

11 января 1989 года я шел по узкому коридору мимо кабинетов двух других врачей в комнату ожидания, чтобы встретить Карен. Она сидела в углу, опустив голову, нервно теребя ремешок от своей сумочки. Ей 29 лет, но она выглядела старше и страдала от избыточного веса, с круглым лицом, растрепанными темно-русыми волосами, которые вились на кончиках, карими глазами, в очках с золотой оправой и рваным полукруглым шрамом на лбу. Одежда на ней опрятная, но неброская, особенно, черные хлопковые брюки и коричневая кофта. На ней нет макияжа и украшений за исключением обручального кольца. Карен подняла голову, когда я подошел к ней. В ее глазах читалось: «Здравствуйте, я сдаюсь, ничего не могу с этим поделать».

- Пойдемте, - сказал я, и она медленно и обессилено последовала за мной. Ее окружала физическая и эмоциональная тяжесть, некая застаревшая и укоренившаяся вялость.

Я был молодым психиатром (в 37 лет я еще считался молодым), ростом чуть больше 180 сантиметров, с прожилками седины в некогда темно-русых волосах. Как-то один мой пациент-гомосексуалист заметил, что я выгляжу молодо. Работал я уже семь лет, часть времени проводя сеансы в рабочем квартале в южном Чикаго.

По большей части я встречал в тех стенах подавленных или встревоженных домохозяек, несколько людей средних лет с маниакально-депрессивным синдромом и пациентов преклонных лет, страдающих пресенильной депрессии, распространенной среди подобной категории людей. Также мой взгляд привлекла пара больных шизофренией и несколько пациентов, повернутых на Боге. Это место хорошо для моей практики тем, что я наблюдал широчайшую палитру психических заболеваний, и у большинства больных была медицинская страховка. Я еще держал офис в центре Чикаго, где я работал оставшуюся часть дня, занимаясь психоанализом и давая консультации небольшому числу страждущих.

Кабинет в пригороде, который я поочередно делил с доктором Гонсалес, находился в трехэтажном офисном здании из коричневого кирпича 70-х годов постройки, расположенном между торговыми центрами, автосалонами и кафе быстрого питания. Помещение обставлено скромно: большой дубовый стол с двумя стульями перед ним, угловым столиком, на котором стоял искусственный цветок, подарок моей жены. Окно почти во всю стену позволяло оценивать трафик на «95-ой Улице». Стены серовато-белого оттенка, ковер и мебель коричневых оттенков. Помимо окна отвлекаться мне не на что.

Карен села на стул напротив меня и вздохнула.

- Что привело Вас ко мне? - спросил я. Обычно я использовал данную формулу, чтобы побудить человека поделиться своими бедами, а не закрыться. Почти все остальные варианты («Чего Вы хотите?», «Что с Вами не так?», «Я понимаю, Вы подавлены...») отпадают.

Карен нервно ерзала, пытаясь устроиться поудобнее. Стул был слишком мал для нее, хотя, съежившись, сидя вполоборота, она выглядела не такой уж и большой.

- Я была... в депрессии... последние три с половиной года, - проговорила Карен. Прежде, чем сказать это, она быстро вдохнула, что произвело впечатление, будто она в нерешительности. Она произнесла эти слова с явным напряжением, после чего замолчала.

- Вы до этого не страдали от депрессии? - поинтересовался я.

Она пожала плечами, при этом покачав отрицательно головой.

- Никаких намеков на нее по мере взросления?

Снова такая же реакция.

- Нет, у меня не было проблем до рождения моего второго ребенка, моей дочери, после кесарева.