«Королева великого времени»

Официант ставит на стол тарелки с местными вкусностями: равиоли с мясом омаров под трюфельным соусом, телятину, обжаренную в вине с артишоками, свежие овощи. Ренато рассказывает о своей жизни в Нью-Йорке, и я снова начинаю в него влюбляться. Мое сердце после смерти Франко ищет тепла. Я хочу забыть о своем горе и снова почувствовать себя женщиной. Но я отлично понимаю, что это неправильно. Точно так же было давным-давно, когда мы с Ренато занимались любовью. Нас свела тогда не настоящая любовь, какая была у нас с Франко, а жалость и сострадание. Мы с Франко любили друг друга по-настоящему. Теперь я это понимаю.

— Почему ты стал священником, Ренато?

Он улыбается:

— Для начала мне казалось, что такова моя судьба. Я вел слишком легкую и беззаботную жизнь, никого сильно не затрагивавшую...

— Кроме меня.

— Да, кроме тебя. Я не знал, что делать со своей жизнью. Потом стал молиться, чтобы Бог указал мне путь. В 1927 году священничество было идеальным выходом для молодого человека, который любит чтение, любит одиночество, любит помогать людям. Это трудно объяснить: так сложилось, и все.

— Но ты мог бы стать врачом или политиком — да кем угодно! Но почему ты выбрал именно такую жизнь? Жизнь священника?

— Я часто смотрел на других ребят в нашей семинарии и думал: что у нас общего? Можно предположить, что это любовь к Богу, желание служить Ему, но это не так. Единственное, что было у нас общим, — некая отстраненность. Нам всем нравилось одиночество. Я оправдывал эту черту в себе тем, что рано потерял мать и она не успела научить меня, как жить с людьми, как выстраивать отношения с ними. Не знаю, как другие ребята — у них, наверное, были свои причины, — но все мы выбрали жизнь, в которой не может быть личных связей с людьми, не может быть тепла.

— И как тебе такая жизнь?

— Трудно сказать, ведь другой я не знал.

Ренато провожает меня до дома моего дяди. Наверное, в пятьдесят первая любовь нужна только для того, чтобы ты могла вспомнить, какой была когда-то. Может быть, первая любовь нужна для того, чтобы показать лучшую часть тебя самой, показать, какие решения ты принимала, когда не беспокоилась о последствиях. Может быть, первая любовь нужна для того, чтобы придать тебе храбрости в трудную минуту, придать тебе смелости отстаивать свои чувства и не сдаваться перед лицом одиночества. Держа Ренато за руку, я думаю о том, что мы придали друг другу мужества. К дому мы подходим уже поздно, когда все спят.

— Спасибо, — говорит мне Ренато.

Он все еще такой же красивый, как в молодости. Впрочем, я бы предпочла, чтобы сейчас он не был таким красавцем. В молодости старость кажется далекой, а когда она наконец приходит, ты не можешь в это поверить. Но на самом деле мы не сильно изменились. Я по-прежнему пытаюсь не влюбиться в него, а Ренато-священник так же уклончив, как Ренато-поэт.

— Ты так и не объяснил мне... — начала я и замолчала.

— Чего? — спрашивает он, пытаясь заглянуть мне в глаза.

— Почему ты меня бросил.

Ренато стоит молча, глядя в сторону, потом говорит:

— Я боялся. — Он все еще не смотрит на меня. — Я бросил тебя, потому что боялся, что ты бросишь меня.

Он поворачивается и уходит. Мне хочется задержать его, но я отказываюсь от этой мысли. Теперь, узнав Ренато, я поняла, что он мне не нужен. Он принадлежит своему миру, где привык делать то, что ему нравится. А мне придется привыкать жить одной, и никто мне не поможет в этой моей новой жизни.

Селеста вонзает ногти в мою руку. Остаются маленькие розовые полумесяцы.

— Тужься, дочка, тужься!

Моя Селеста рожает в больнице в Истоне. Это будет ее первый ребенок. Джованни ждет в коридоре, вместе с другими отцами. Я примчалась к ней, как только узнала, что у нее начались схватки. Дочь хватает меня за руку и просит:

— Не уходи.

Доктор недоволен, что я осталась. Но если я нужна своей дочери, я никому не позволю помешать мне быть с ней. Ни одна женщина не должна быть в такую минуту одна, и лучше всего, если с ней рядом будет ее мать.

— Я тут, доченька. Я тебя не брошу.

Роды длятся час, потом наконец Селеста вскрикивает, и ребенок показывается.

— Девочка! — кричу я.

Медсестра забирает ребенка.

— Как она? — спрашивает Селеста.

— Замечательно. Просто чудо!

Я держу ее за руку и вытираю ей лоб влажной тряпочкой. На секунду вспоминаю роды Ассунты и ее страшную смерть. Медсестра передает ребенка Селесте. Селеста держит свою девочку и плачет.

— Она такая красивая, правда, мама?

— Вся в тебя. Ты была точно такая же.

— Я назову ее Франческа. В честь папы.

Я тоже начинаю плакать. Селеста смотрит на меня.

— Я люблю тебя, Селеста.

— Я тоже тебя люблю, мама, — шепчет она. — И тебя, Франческа.

Кто знал, что рождение моей внучки даст мне веру, которой я никогда не понимала и которой у меня никогда не было? Я не уверовала после рождения своей дочери, но один взгляд на лицо внучки пробудил во мне веру. Может быть, это потому, что она является частью меня, но не забирала у меня силы. Вера проявляется в том, что ты принимаешь жизнь такой, какая она есть, и знаешь, что мы все живем вечно.

Я иду по Гарибальди-авеню к ресторану «Мэри Берт» и вижу, что город совсем не изменился со времен моего детства. Наш Розето остается итальянским городом. Церковь Богородицы на Маунт-Кармель по-прежнему возвышается на холме, похожая на замок. Школы по соседству заставляют наш город казаться молодым.

— Я тут, тетя!

Моя племянница Ассунта машет мне. Я подхожу, она целует меня, и мы усаживаемся.

— Ну, расскажи, какую задумала свадьбу?

— Понимаю, что это слишком романтично, но я хочу, чтобы Франческа несла шлейф моего платья. Я хочу, чтобы меня сопровождала только она, — говорит мне Ассунта, когда нам принесли кофе. — Ужас! Мне сорок один, и я выхожу замуж. Просто неприлично.

— Ну что ты! Не стесняйся. Ты заслуживаешь красивой свадьбы: с фатой, морем цветов. И поверь своей тетушке, которой пятьдесят шесть: сорок один — это еще не возраст.

Ассунта заливается хохотом:

— Кто виноват, что Микаэло одиннадцать лет собирался с духом, чтобы сделать мне предложение. Школьные учителя, не исключая и меня, обычно тугодумы.

— Но в итоге все получилось хорошо.

— Простите, что опоздала.

К нам подходит Елена. Моя сестра за последние годы располнела, но осталась такой же милой.

— Ты уже рассказала Нелле про отель «Вифлеем»?

— Мы там арендовали зал, — объясняет Ассунта. — Я пригласила всех: и тетю Рому, и тетю Диану, и всех двоюродных братьев и сестер. Я хочу, чтобы эта свадьба была особенной.

Солнечным утром 26 апреля 1966 года Ассунта Мария Паджано обвенчалась с Микаэло Кастильяно в церкви Богородицы на Маунт-Кармель. Она попросила моих родителей сопровождать ее и Алессандро к алтарю. Они были рады такой чести.

Я горжусь своей племянницей, учительницей приходской школы, а теперь — новобрачной.

Папа и мама танцуют в отеле «Вифлеем» весь вечер. Они вернулись в Розето на лето.

— Папа, я знаешь что подумала, — говорю я ему за завтраком на следующее утро. — Твои арендаторы собираются уезжать с фермы, да?

— Да, теперь никому не нужна ферма. Что случилось с людьми? Никто не хочет работать, — ворчит папа.

— Я хочу переехать туда.

— Как? Ты же всю жизнь мечтала жить в городе.

— Мечтала. Но теперь я хочу тишины.

— А как же фабрика?

— Семья Менекола хочет купить фабрику. И я согласилась. Я хочу вернуться на ферму в Делаболе. И еще я хотела бы, чтобы вы с мамой стали жить там со мной. Как вам такая идея?

Папа улыбается. Я вижу, что он рад будет вернуться домой.

— Надо спросить у мамы. Главное — как она хочет.

Дом пришлось отремонтировать: сменить проводку, перекрасить, установить новую ванну. Мои родители счастливы. Мы расставили все так, как оно когда-то стояло. Долго смеялись, когда не знали, куда поставить телевизор. В то время когда я была маленькой, такой проблемы не возникало.

Когда я брожу по полям, собирая цветы или листья одуванчиков для салата, я вспоминаю об Ассунте, о том, как ей хотелось, чтобы все было красиво и хорошо.