«Общество иррациональных платьев»

Фара Роуз Смит

«Общество иррациональных платьев»

Farah Rose Smith

«The Irrational Dress Society» (2020)

Другое существо, когда назвать

Возможно так бесформенное нечто,

Тенеподобный призрак, ни лица,

Ни членов у него не различить,

Он глубочайшей ночи был черней,

Как десять фурий злобен, словно ад

Неумолим и мощно потрясал

Огромным, устрашающим копьем;

То, что ему служило головой,

Украшено подобием венца

Монаршьего.

Потерянный рай, 2.666–73

(перевод А. Штейнберга)

Давно распущенное общество иррациональных платьев было основано в 1912 году в Санкт-Петербурге на берегах Невы. Свою цель оно описывало так:

Общество иррациональных платьев выступает против любого фасона, который облегчает движения или как-то способствует здоровью и удобству тела. Оно выступает против ношения свободных одежд, туфель без каблука или мягких юбок, ибо в них почти невозможно достичь странного совершенства, а также нижних сорочек или любых повседневных предметов гардероба. Оно выступает против одежды из саржи и хлопка, считая ее уродливой и позорной. Оно требует, чтобы все одевались изысканно, искали платья, взывающие к невиданному и сверхъестественному, которые непосвященные сочтут театральными или извращенными, ибо наши наряды — долг перед самими собой и путь общества в неизведанное.

Согласно уставу организации, идеальное платье должно было:

1. Мешать лишним движениям.

2. Сдавливать возможно большее количество частей тела.

3. Весить достаточно, чтобы человек изнемогал от жары.

4. Выглядеть странно.

5. Глубоко отличаться от обычных нарядов своего времени.

Главой Общества был русский дипломат в отставке Ермолай Кровопусков — холерического темперамента человек, которого никогда не видели без искривленной трости и странного, съехавшего набок парика. В 1913 году Кровопусков экспромтом произнес речь об иррациональных платьях, прервав выступление министра иностранных дел Богатыря Аполлоновича в первую ночь зимних торжеств. Его слова, разнесенные газетами по России и Европе вместе с идеей иррациональных платьев стали сенсацией. Следует упомянуть, что по завершении речи подали иголки и нитки и все присутствующие зашили себе рты. А говорил он следующее…

Позвольте мне назвать себя, по случаю, защитником предельной и беспримерной возможности необычайного. Что делает такой человек в обществе легкомысленном и недостойном? Принимает ли он участие в непотребствах? Нет. Я смотрю в зеркало и вижу себя. Не вас. Мы все проснулись от яростного воя ночи, от рыданий под слоем стекла и золота. Мою душу однажды озарили перспективы этой страны. Я стою перед вами, лишенный гордости, с которой вы взираете на своих предков, и в моем сердце разверзаются темные топи вселенной. Оглянитесь, друзья. Вы одни? Осознаете ли вы свое одиночество? Чтобы защитить вас от этого ужаса, я стану вашим стражем бездны. Незримой стеной, сдерживающей наводнение. Кромешная тьма бурлит. Вы слышите? Я могу рассказать о темных духах, угнездившихся у вас в животах — о тех, что выходят только по ночам — вместе с дыханием и огнем чресел, но манеры превыше всего, и спешить я не стану.

Я желаю, чтобы все люди на земле вернули себе то, что было разбросано по камням веков. То, что стало пеной в вареве воспоминаний. Меня переполняют златые надежды — они крадутся на цыпочках мимо роя обычаев. Нависают, опасно накренившись, над любой привычкой. Проглотив глаза наших предков, мы увидим и примем все, что было подавленно и похоронено… и возможно, отыщем то, что осталось от этой земли после гнева иных миров. Сшив кровавой нитью острые углы и жесткую ткань в повседневный рабочий костюм, человек может найти это самостоятельно, ступив на путь откровений, о которых я собираюсь поведать. Никто из вас не решился на подобное безумие. Сначала позвольте мне рассказать об Иване Исааке, почти монархе одной далекой, раздираемой смутами империи.

Никто из вас не слышал этой истории — ваш милый Богатырь запретил говорить о ней. Вы не видели алого ручейка, что струился за Исааком. Он спускался по каждой лестнице в потоке крови. Его соотечественники бинтовали лица в знак солидарности. Помните ли вы двубортный пиджак с пуговицами из костей бывшего монарха? Он издал указ, согласно которому, женские платья присобирались на бедрах и у горла, этот упырь-консерватор!

Сегодня таких нарядов не носят. Никаких больше несоразмерностей. Что за стыд! Вы, господин мой! Фалды, пристегивающиеся к воротничку, это пошло! Будь моя талия змеиной, как можно предположить, глядя на сей кошмарный корсет, я бы обвился вокруг и задушил вас… и каждого, внимающего моей речи. Я обращаюсь к вам из печальной необходимости, и все же хочу выразить признательность драгоценному князю Аполлоновичу. Однажды он наградил меня, и подарок был заслуженным — высочайшее почтение за величайшую покорность. Несколько лет назад его расплавили и вшили в мой наряд, будто китовый ус.

Одним более веселым вечером я признался обществу, что прихожу в восторг при мысли о триумфе нашего народа над иными мирами. Но ничто не вдохновляло меня сильнее, чем полуночные любования дьявольскими тенями, дикими ордами, укрывшимися от взора дворца и вашей тьмы! Все из любопытства и жажды смятения.

Свет-Аполлонович, вы говорили, что примирились с подлецами, хотя бы ради их молчания и спокойствия. Господин мой, реальность не соответствует вашим словам! Вы запретили мое общество из соображений безопасности, только никакой опасности нет.

Могут сказать, что занятия — мои и моих соотечественников — учат других злу и коварству. Я же, напротив, уверен в себе, драгоценный Аполлонович — теперь, под вашим крылом, сильнее, чем когда-либо.

Время нашего страстотерпца подходит к концу. Милый, злокозненный Богатырь, разве не простерли вы длань свою над курганом из трупов?

Двенадцатая осень минула с той поры, как дражайшие Анна Драконович и Филипп Константива явились в эту страну с мечтой в сердце. Они хотели вплести сиятельные запреты в наряды девиц и юношей, дабы обострить их ум и внимание. Если мне так больно теперь, какой жизнь покажется в конце дня — без покровов? Раем, даже под вашей властью. У меня есть донесения — в этих карманах. В одном говорится, что вы разрубили несчастных пополам и по их рукавам алой пеной бежала легочная кровь. Наряды, в которые они облачились для визита в ваш город, были изысканны и говорили о многом. Раструбы манжет, плиссированная юбка, шинель в пятнах желчи. Вы уже слышали о них, правда? От меня и ни от кого другого.

Ненависть к чужакам стала ныне хорошим тоном, добрые люди! Никто не желает, чтобы его обвинили в симпатии к странному! Я же хочу заявить, что буду рад путешественникам, из каких бы миров они ни явились. Разве нас определяет прошлое, господин Аполлонович? Не противоречит ли это законам вашего государства?

Я придумал эти узоры, тени и петли сам, вдохновляясь искусством умерших. Моя галерея скрыта в утробе города — вашего города — и полна мужчин, женщин и детей, чьи размеры и формы переменились. На их лбах проступают буквы церковных имен, тигриные полосы, чешуйки ящериц и прочие непотребства!

Подумайте о жизни, зарождающейся в море страданий. Станет ли она вечной мукой, Богатырь, или только чередой ужасающих мгновений? Я вскользь касаюсь ваших дел, ибо знаю их слишком хорошо. В государственных кабинетах жизнь презирают и не философствуют. Я нашел пособников зла, и они оделись собственной болью — как должно всем.

Я не стану делить человечество на вас и остальных. Нет никакого евангелия, способного спасти единую душу.

О чем в первую очередь думает модельер, размышляя над новой коллекцией? Помните Тайрела Белого, модиста с восточной стены? Как быстро уловил он ваш образ — наряд с разрезными рукавами и нарывы, спускающиеся по спине. Однажды вы надели то, что придумал я. Только однажды.

Рабочие — люди, создающие красоту руками и сердцем! Я — один из вас и с величайшим уважением слежу за вашей борьбой! Основа жизни — не смирение, не верность разбитой короне. Где ярость, неизбежная в эру распада? Где революция? Почему вы молчите! Почему не восстаете? Неужели человечество жаждет лишь саморазрушения?

Можете считать, что мне, решившемуся на этот фарс, неведом страх, но я охвачен тревогой, какая вам и не снилась. Сначала я хочу укрепить ваши тела, а затем разум и душу.

Помню, как однажды я явился в ваши покои в наряде, который вы сочли «необычайно безвкусным» и «невозможным с научной точки зрения», и все же я стоял перед вами, как и сейчас. Вы узрели сумрачную архитектуру бархатных складок, гибельную лавину шерсти, сбегавшую по спине. Только благодаря мастерству человек может выразить такое безумие, и все же я верю, что на это способен каждый — любой из присутствующих здесь. Милый Богатырь, вы запрещаете соотечественникам творить. Они попраны и подвергнуты жесточайшему наказанию — жизни в покорности и скуке. Это — народ чудовищ. Может быть, завтра все изменится?

Позвольте мне рассеять гнетущее настроение воспоминанием о любви — о моей ненаглядной Вассе — всегда в призрачно-белых платьях и рубиновых накидках. Не правда ли, она изменилась рядом со мной, пытаясь постичь древние тома, полные мук и ужасов? Органическое стало в ней ирреальным, сверхъестественным — до дня, когда ваш нож перерезал ей горло, разбрызгивая капли крови и черные жемчуга.