«Я рисую ангелов»

Эра Эльто Я рисую ангелов

Часть первая. Ангел на снегу

Глава первая. Аксель Грин

4 апреля 2001

Треверберг

Аксель Грин, сжав зубы, стоял около кофейного аппарата. Сегодня он почти не спал. Сара снова кричала во сне. Он сделал ей укол, но так и не смог отключиться, думая о том, что годы работы в полиции не приблизили его к разгадке. Он никому не говорил о том, что до сих пор, в свои тридцать с небольшим, жил с матерью. И уж точно никому не говорил, что почти что шестидесятилетняя женщина ему не мать.

Он вырос в приюте Треверберга, к тринадцати годам совершенно не надеялся обрести семью, и когда узнал, что нянечка приюта, добрая и одинокая Сара Опервальд, добилась разрешения усыновить непоседливого мальчишку, очень удивился. Аксель не ждал ничего хорошего от жизни. Его родители погибли при странных обстоятельствах, когда ему исполнилось три. Скрипачка Габриелла Гринштейн и ее муж, ученый микробиолог Дэвид Гринштейн, страстно любили своего единственного сына, пророчили ему громкую карьеру музыканта (у мальчика был абсолютный слух), но не успели услышать и первой ноты в его исполнении. Они разбились в автокатастрофе на пустой сухой дороге в три часа утра. Куда они ехали и зачем, почему вылетели на мост, каким образом врезались в фонарный столб — этого не знал никто. Объявили несчастным случаем и забыли. Аксель читал архивы дела. Там не было зацепок, не было даже намеков на то, что за автокатастрофой прячется что-то еще.

Детектив провел рукой с аккуратными длинными пальцами несостоявшегося музыканта по светлым волосам, неряшливо, слишком свободно и старомодно спускающимся до плеч. Пронзительно-синие глаза цепко и холодно следили за кофейным аппаратом в ожидании дозы кофеина. Детектив сжал зубы. Несколько лет назад он получил повышение и теперь расследовал самые тяжелые и запутанные дела. У капитана Боннара он был на хорошем счету, хотя методы расследования шефу не нравились. Впрочем, шефу не нравились методы расследования ни одного из подчиненных. В отдел особо тяжких заносило только психов, людей с переломанной судьбой. Аксель исключением не был.

Кто в нормальном состоянии станет разгребать всю эту грязь с маньяками, сложными убийствами, убийствами женщин и детей? Кто не испугается почти каждый день видеть кровь, боль, страх? Какое сердце сможет это выдержать? Либо то, которое уже давно ничего не чувствует, либо то, для которого все это находится на границе нормы. Аксель принадлежал ко вторым. Сложное детство сироты рано заставило его повзрослеть.

В тот день, когда Сара забрала его домой, мальчик считал себя уже совершенно взрослым и самостоятельным мужчиной. Он быстро взял на себя заботу о женщине, которая через восемь лет после усыновления потеряла своего родного сына при страшных обстоятельствах — он стал жертвой бушевавшего в то время в Треверберге маньяка. Шел 1993 год. Город вставал на ноги после тяжелейшего экономического кризиса. Зарождался и начал развиваться частный бизнес, администрация выделяла деньги на социальные объекты. Жизнь, казалось, снова налаживалась.

До тех пор, пока прессу не взорвали новости о разбушевавшемся убийце, чей фокус совершенно невозможным образом сконцентрировался на мальчиках до пяти лет. Сына Сары нашли повешенным на столетнем дубе в старой части города. Никаких следов, никаких улик. Единственное, что успокаивало тогда — следов насилия или полового вмешательства так же не нашли: это был не педофил. Но тварь убивала детей. Волна смертей прокатилась с 1990 года до 1995. Погибло тринадцать детей. А потом что-то случилось. Смерти прекратились, но и обвинения никому так и не смогли выдвинуть, несмотря на блестящую команду, которая вела дело.

Аксель в основном знал об этой истории из газет и сплетен в академии. Он вернулся из армии в 1992 году, сразу поступил в полицейскую академию, перепрыгнув младшие курсы, и параллельно устроился стажером в полицию. И он отлично помнил тот день, 2 ноября 1993 года, когда Сара, добрая, светлая женщина, которая была рядом с Акселем все годы его жизни в приюте, дождалась его возвращения из армии и одобрила его решение посвятить свою жизнь службе в полиции, вдруг посерела. Взгляд потух.

Детектив наконец получил вожделенный стаканчик с дрянным кофе и расправил плечи. Он был высок, выше многих своих коллег, статен, обладал идеальной осанкой, но все время держался осторожно, будто бы ждал удара. Прежде, чем войти в комнату, он всегда заглядывал в нее, словно оценивая обстановку, затем поправлял волосы и делал шаг. Он все время был на войне. В армию Аксель ушел в шестнадцать. О пяти годах в горячих точках не рассказывал. При найме на службу Боннар пытался запросить его досье, но получил мягкий и уверенный отказ. Всего один разговор с Акселем уверил Боннара в двух вещах: юношу изрядно потрепало, и ему можно доверять. Чутье капитана не обманывало, и он не стал возражать, когда офицер Грин изъявил желание забросить военное дело и переквалифицироваться в детектива.

Его прогнали через академию, через бумажную волокиту, потом начали подключать на задания. В двадцать семь Грин получил повышение и стал детективом. Сначала — убойный отдел. Через год — особо тяжкие. Он блистал, но не любил, когда это замечали. Для него расследование было чем-то сродни воздуху. И лишь потом — долгом, почетом, службой.

Синие глаза Акселя остановились на огромных часах Audemars Piguet, которые управлению подарил мэр после раскрытия очередного громкого дела. Тонкие стрелки указывали на десять минут восьмого утра. Детектив не смог заснуть и приехал в участок раньше, чем нужно. Он знал, что его сослуживцы притащат свои задницы в лучшем случае через час. У него есть время, чтобы подумать. Ночь была сложной. Сара кричала. А у него не шло из головы тело, найденное вчера.

Он не был специалистом по профилированию, ждал заключения доктора Марка Карлина, чтобы получить детали и предположения относительно психологического портрета убийцы. Но одно он знал точно. В городе снова орудовал маньяк. И он снова нападал на детей.

Аксель прошел в свой кабинет, привычным жестом поправив волосы и осмотрев помещение прежде, чем шагнуть за порог. Вчера ему наконец доставили долгожданную громадную посылку — он заказал себе дубовый стол из массива. Детектив рассматривал громадину с мрачной улыбкой, в его глазах блестело удовлетворение. Он поставил кофе на полочку, подошел к столу и прикоснулся к нему кончиками пальцев. Дерево отозвалось мягким теплом. Да. Огромная столешница, приятный запах и ощущение уверенности — это то, что нужно. Это то, чего не хватало. Старый стол детектива выбросили. Вещи он предварительно упаковал в коробки и перевязал их клейкой лентой, чтобы никто не рылся в том, в чем рыться не стоит. Справа от стола к стене прибили огромную белую доску. На ней можно рисовать. К ней можно приклеивать фото, карты, вырезки из газет. Она почти полностью перекрывала собой стену. Пока что на ней висела только одна фотография — снимок со вчерашнего места преступления, одинокий и шокирующий. Но скоро на ней выстроится все расследование. Аксель с нетерпением ждал момента, когда сможет добавить фото, заметки, записки, протянуть нити, связывая фрагменты мозаики. И того чувства, которое можно сравнить только с наркотическим кайфом или оргазмом, которое поглощало его в мгновение осознания. Как многие детективы, он мыслил логичными образами. И ключевой точкой в расследовании становилось проявление картины. Вспышка, после которой все шло по-другому.

Напротив белой доски — несколько благодарственных грамот. Ни фото родителей, ни Сары, ни его самого. Год назад здесь жила фотография Элизабет. Но они расстались, и Аксель выбросил фото. Зачем тянуть за собой прошлое. Лиза уехала из города, а он остался здесь.

Он всегда оставался.

Аксель наклонился, поднял с пола монитор, клавиатуру, поставил их на стол. Огляделся в поисках мыши. Нашел ее под столом, положил на место. Затем достал из кармана небольшой складной нож, вскрыл ближайшую коробку и вытащил оттуда документы. Положил папку на стол. Вернулся за кофе, сел в кресло, включил компьютер и задумался, теребя кончики волос. На его гладко выбритое лицо падал солнечный свет, делая черты почти совершенными. Высокий чистый лоб с аккуратными залысинами, которые лихо маскировались под гривой светлых волос, темные брови, подчеркивающие пронзительный, слишком яркий цвет глаз. Прямой аккуратный нос, небольшие губы, на которых застыла печать усмешки. Улыбался Аксель чаще уголком губ. Искренней и открытой улыбки никто не видел. Он гладко брился и не позволял себе неопрятности в одежде.

Детектив сделал глоток кофе, опустил руку со стаканчиком на столешницу, закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.

Вчера в 13:57 поступило сообщение о найденном теле ребенка в одном из коттеджей в популярном поселке Художников. Описание было сбивчивым. Ребенка нашла домработница, которая приходила каждый день в 14:00, чтобы убрать дом и приготовить еду. Обычно в это время дом пустовал. Отец мальчика был видным деятелем науки, и редко бывал в Треверберге, мать, Аделаида Барк, работала юристом, и тоже практически не бывала дома. С маленьким Хавьером обычно оставалась няня. Но несколько месяцев назад мальчика определили в частную школу, которая готовила детей к поступлению в нормальную школу. Как это у них называется? Детский сад? Подготовительные курсы? Черт ногу сломит. Так вот, ребенка в это время дома практически не бывало, няня его привозила и увозила, в этот день она должна была забрать его с Сиреневой улицы сорок четыре ровно в 15:00.

Уборщица, пятидесятилетняя вдова Мариса Харрис, как обычно, приехала к особняку на такси, которое оплачивала семья Барк. Таксист оставил ее у ворот и уехал. Мариса воспользовалась ключом, который вручил ей хозяин дома в день оформления на работу, отперла калитку. Сорок пять секунд понадобилось на то, чтобы дойти до дома и отпереть входную дверь. То, что она увидела в некогда белоснежной огромной прихожей, невозможно было описать, но Аксель помнил сцену в мельчайших деталях. Уборщица позвонила в полицию немедля, благо, телефон находился при входе. Повернувшись спиной к ужасу, который ее так поразил, она торопливо проговорила адрес и выскочила на улицу, где ее тяжело и долго тошнило.

Аксель Грин прибыл на место за пару минут до появления криминалистов. Он вошел на территорию коттеджа, расположенного в старой части, между многоэтажными домами и резиденциями, чья стоимость не умещалась ни в одном чеке, ровно в пятнадцать минут третьего. Он приехал на мотоцикле, и миновал все пробки. Еще одна особенность, которую не любил Боннар — детектив ненавидел автомобили и пользовался мотоциклом. Вой сирен возвестил о том, что подтянулась остальная команда. Аксель задержался с Марисой, которая сидела на ступеньках дома и плакала. Полицейские натянули желтые огораживающие ленты. Каждый поздоровался с детективом. Тот не стал дожидаться криминалистов и, развернувшись, нацепил латексные перчатки на руки, обмотал ботинки скотчем, который всегда возил с собой, и толкнул дверь в дом.

Привычный к крови и ужасам войны, к десяткам трупов, к плачу и скорби, детектив Грин все же оторопел от того, что открылось его цепкому, ничего не пропускающему взгляду. Огромная белая гостиная: стены, потолок, глянцевый пол. Прихожей нет, только маленькая тумбочка. Судя по всему, гардеробная где-то за лестницей. Прямо перед глазами — когда-то белая стена с несколькими фотографиями жителей дома. Справа стеклянная дверь в кухню, слева — еще в одну комнату, дверь закрыта, и со своей точки Аксель не мог понять, что это за помещение. Жертва лежала на полу. На огромном ватмане, растянутом возле стены. Даже отсюда с высоты своего роста Аксель четко видел и осознавал то, что он видит. Убитый мальчик был уложен так, будто он парит в воздухе. К его спине светлой проволокой прикручено два крыла, судя по всему, собранных вручную, слишком тщательная работа для сувенирных лавок. Мальчик обнажен. Лицо чистое. Волосы аккуратно расчесаны. Вены вскрыты, кровь использовали вместо краски — ей добротно обрызгали стену и подрисовали «облачка» на ватмане.

Аксель выпрямился в кресле. Ему пришлось дать криминалистам возможность работать. Зацепок было много, но он чувствовал, что ни одна из них не приведет к убийце. Они возьмут на анализ ватман, чтобы выяснить, где он куплен, попробуют проанализировать следы, прошерстят весь дом в поисках отпечатков. И им должно крупно повезти, если это сработает. А, может, он просто слишком впечатлен, и преступник — самый обыкновенный псих, который пытается выразить через убийство какие-то внутренние неурядицы.

Но как бы детектив ни хорохорился, увиденное выбросить из головы он не мог. Снова ребенок. Нужно дождаться отчета о вскрытии, и потом уже строить гипотезы.

В дверь постучали. Аксель пригласил войти, и на пороге появился Марк Карлин, руководитель отдела психологической экспертизы. Блестящий детектив и ученый, который углубился в профилирование. Аксель и Марк вместе раскрыли немало сложных, чрезвычайно запутанных дел. Железобетонная уверенность Акселя в собственной правоте, его феноменальное чутье, основанное на нечеловеческой способности подмечать детали, и удивительный ум Карлина, позволяющий ему буквально считывать преступника, делали их самым эффективным дуэтом под руководством Боннара. Грину не нравилось, что Карлин сейчас поддерживал все сложные расследования. Еще меньше ему нравилось, что он притащил из Германии молодого, подающего надежды, но пока решительно бестолкового парнишку по имени Говард Логан, и проводил с ним много времени.

Привычный мир рушился. Грин служил в полиции с 1992 года, учился, рос, взрослел, шагал по карьерной лестнице, получал значки детектива, потом — детектива первого класса, соревновался с коллегами по количеству раскрытых преступлений. И во всем этом не было никакого смысла. Его глаза загорались только при виде крови. Только на месте преступления, которое он читал подобно раскрытой книге. Только тогда, когда Треверберг содрогался от очередной волны новостей. К счастью для Акселя, к несчастью для города, маньяков в Треверберге было много. Почти каждый год по одной, а то и по две серии. И это на город, в котором дай бог наберется миллион душ, если считать вместе с пригородами.

— Доброе утро, — жизнерадостно поздоровался Карлин.

— Ты сегодня рано.

— Не ложился. Я пришел поговорить про нашего художника.

— Художника?

Аксель выпрямился в кресле. Карлин пересек кабинет, носком ботинка отпихнул мешавшую ему коробку, пожал Грину руку и уселся в кресло. В руках он держал папку с документами. Он счастливо улыбался и выглядел столь же безупречно, сколь и безумно. В карих глазах плясали черти, темные волосы, как всегда, волосок к волоску. Аксель почувствовал, как медленно рассасывается ледяной комок в груди. Он давно думал попросить Карлина найти для Сары толкового психиатра, и почему-то решил, что сегодня сможет это сделать.

— Энрике прозвал его Рафаэлем.

— Почему? Доктор Дуарте редко кому-то дает имена.

— Зато готовы результаты вскрытия, — переключился Карлин.

Руководитель отдела психологической экспертизы театральным жестом раскрыл папку.

— Ты был прав, Аксель, мальчик обескровлен, ему отворили вены, сцедили кровь и использовали ее в качестве краски. На мазках обнаружили несколько ворсинок беличьей кисти. Ватман самый обыкновенный, такие есть в каждом художественном магазине. Ах, я отвлекся, про отчет криминалистов позже, он еще не готов. Поговорю с Локом, если задержат, — Карлин мгновение помолчал, подбирая слова. — Итак, мальчик. Хавьер Барк, на днях исполнилось три года. Еще не сформировался, тело пухлое, светловолосый, волосы кудрявые, напоминает ангелочков с фресок эпохи Возрождения. Отсюда аналогия с Рафаэлем. Ангелоподобный мальчик, которого уложили в соответствии с образом описанных выше фресок. Мальчик умер от потери крови, но он не испытывал боли или дискомфорта. Предварительно его усыпили с помощью хлороформа. Банальный дедовский метод. Возможно, наш маньяк еще учится. Усыпили, разложили на ватмане на подушку, отворили вены рук и ног и слили кровь в какие-то емкости. Подушку убрали. Мальчика посадили на супер-клей на ватман, зафиксировав руки и ноги. Кстати, волосы тоже смазали клеем, но расчески ребята не нашли, вероятно, она осталась у убийцы, — Марк Карлин с задумчивым видом перевернул лист отчета. — Крылья к спине прикручивали уже после того, как приклеили к бумаге. Предполагаю, что тут наш убийца ошибся, он был настолько взбудоражен происходящим, что забыл про крылья. Поэтому они прикреплены только сверху, с той стороны, которая была свободна. Метод крепления тебе не понравится, Аксель, убийца просто пришил крылья к телу. Игла тонкая, острая, судя по характеру отверстий, изогнутая. Такими работают с кожей в некоторых швейных мастерских, но преимущественно в больницах. Характер порезов на руках и ногах говорит об остром ноже с четкой односторонней заточкой. Раны не рваные, почти такие же, какие оставляет скальпель, но это точно не скальпель. Возможно, нож для бумаг или просто булатный клинок, который по-человечески заточили. Частиц в ране не обнаружено. В отчете пока написано «очень хорошо заточенная сталь». Движения ровные, четкие. Убийца не сомневался. Мальчик умер во сне и ничего не почувствовал. Единственное, что радует в этой картине.

Аксель встал из-за стола, достал отброшенную Марком в сторону коробку, поставил ее на стол, вскрыл. Вытащил оттуда несколько книг и бросил их в ящик стола.

— Убивает не ради убийства, — проговорил он. — Смерть — лишь инструмент, не цель.

Марк пожал плечами.

— Они почти всегда убивают не ради убийства, не ради мести. Если мы говорим про настоящих психов. У них какой-то свой замысел, у каждого свой. Свои фантазии, страхи, свое понимание о лучшем. Кто-то создает идеальный музыкальный инструмент. Помнишь дело о костяных флейтах?

Аксель молча кивнул. Он консультировал в том расследовании. На флейты из костей насмотрелся до конца жизни.

— Сейчас, кажется, мы снова имеем дело с искусством.

— Не слишком ли это очевидно? Мальчика положили в сюжет средневековой фрески, приделали крылья — и мы повелись.

— Говард считает, и я с ним согласен, что маньяк хотел показать именно то, что показал нам. Картину. В лучших традициях Возрождения.

Аксель устало протер глаза.

— Я уже говорил, что мне не нравится твой протеже?

Марк кивнул.

— И не один раз. Но у парня талант. И ты лучший, кто смог бы погрузить его в наше дело. Возьми его помощником в расследовании. Пусть делает грязную работу, ищет людей, контакты, связи.

Аксель сдался.

— Хорошо. Только из уважения к тебе, — Аксель взглянул на часы. — Жду его в восемь сорок пять.

Карлин кивнул. Закрыл отчет и отдал папку Грину. Тот благодарно улыбнулся уголком губ, но тут же снова посерьезнел. Марк встал и уже почти дошел до двери, когда Аксель его остановил.

— Мне нужна помощь, — тихо проговорил детектив. Карлин обернулся. — Может, ты знаешь хорошего и неболтливого психиатра?

— Для тебя?

— Нет. Сара кричит по ночам. Пару месяцев назад мне позвонили соседи с жалобой, что она не дает им спать, и я что-то должен сделать. Я переехал к ней. Но ничего сделать не могу. Днем все хорошо, а по ночам она кричит. Вчера еще увидела в газете репортаж об Ангеле в районе старых мостов. И… Словом, я почти не спал.

Карлин посерьезнел.

— Я понял. Придумаю что-нибудь.

Глава вторая. Самуэль Мун

13:47, 4 апреля 2001

Треверберг

Кристианна стояла посреди огромного кабинета, в котором уже несколько лет работал Самуэль Мун. Здесь он встречался с клиентами, с друзьями, с любовницами, сюда часто заказывал обед из расположенного невдалеке от комплекса Треверберг Plaza с одноименными отелем и рестораном европейской кухни. Он здесь жил. А когда хотел поработать с картинами, поднимался на второй этаж, где располагалась пятидесятиметровая мастерская. Шесть лет назад Кристианна, бакалавр университета имени Уильяма Тревера, искусствовед, впервые переступила порог этого кабинета. С детства она восхищалась работами Самуэля Муна, с детства мечтала с ним познакомиться, и поэтому, когда он объявил конкурс на должность личного помощника, бросила все, даже магистратуру. Должность она получила. В 1995 году Самуэль Мун не был женат, и они быстро нашли общий язык. Кристианна влюбилась, по-детски и глубоко. Художник вроде отвечал ей взаимностью, что не помешало ему уже в 1996 году жениться на какой-то художнице. Через три года она умерла, оставив ему грудного младенца, и вновь вернулось время Кристианны, которая, в свою очередь, к этому моменту успела обзавестись мужем, личность которого тщательно скрывала. Но кого останавливало замужество, когда дело касалось восхитительного Самуэля Муна?

В феврале он громко отпраздновал очередной день рождения, ему исполнилось пятьдесят три, но Кристианне, которой едва миновало двадцать шесть, казалось, что он — лучший из мужчин. Он поразительно молодо выглядел, все время сохранял прекрасное расположение духа, он был галантен, умен, лишен каких бы то ни было комплексов в постели и четко знал, как впечатлить женщину. Слава к художнику пришла рано, деньги он не считал. Детей, впрочем, тоже. Крис надеялась, что он обратит на нее свой взор, и делала все, чтобы так оно и случилось сейчас, когда он наконец не женат. Она строго следила за внешностью, за одеждой, чутко реагировала на его комментарии, аккуратно выстраивала отношения с ним, правда, так ни разу и не смогла ему отказать, хотя очень хотела — психологи говорят, что определенная холодность притянет любого мужчину. Но у нее было неоспоримое преимущество перед всеми любовницами и просто воздыхательницами: если на них Мун деньги тратил, то с помощью Крис он преумножал свое состояние. Она продавала его картины, на ее счету было четыре рекорда по суммам сделок за всю творческую карьеру Муна, она же помогала ему с недвижимостью, мягко и ненавязчиво опутывая художника со всех сторон.

Порой Кристианна забывала, что она замужем. Самуэль поднял на нее непрозрачный взгляд. При таком освещении глаза казались карими, но она четко знала, что они серо-зеленые. Когда он выходил из себя, они серели. В мгновение высшего наслаждения становились пронзительно-зелеными. Кристианна прижала к груди папку. Иссиня-черные волосы художника были идеальны. Как и он сам. Ни намека на возраст, ни намека на седину. Магия. И поразительной силы гены. Таких возмутительно восхитительных мужчин давно пора запретить законом. Невозможно так жить!

— Карминовое платье, Крис, — проговорил художник. — Если ты думала, что я не замечу, что ты послушала совет и поменяла тон, ты ошибалась. Кармин в сотни раз лучше подходит к твоим волосам, чем коралловый или оттенок бургундского вина.

— Я прилежная ученица, Сэм.

Он улыбнулся.

— Да, заметил по перечисленным на мои счета деньгам за минувший месяц. Ты хорошо поработала.

— А ты — не очень. Мне нужны новые полотна. У нас выставка через два месяца.

Самуэль покачал головой.

— Скоро будет. После свадьбы.

— Свадьбы?! — Крис открыла рот от изумления. — Какой еще свадьбы?

— Моей и Теодоры Барт, разумеется, — с невозмутимым видом отреагировал художник. — Думаю, ее портрет тебе удастся продать по рекордной цене. Я работаю над ним уже несколько месяцев. Волшебная картина.

— Почему раньше не показал?

Кристианне было тяжело совладать с собой. Слезы подступили слишком близко, но она старалась держать лицо. В итоге брак не помеха отношениям. У нее есть муж, у него жена, это нормально. Думать о том, что помимо жены всякий раз у Самуэля Муна оказывалась целая куча любовниц, совершенно не хотелось. Она заставляла себя думать о том, что она-то точно стоит на особом счету в этом длинном списке. Может быть, ей даже выделена отдельная строчка. С безлимитом встреч и внимания. А вдруг Сэм прозреет и поймет, что ему никто, кроме нее не нужен? Она с радостью разведется и переедет к нему. Она даже удочерит его двухлетнюю дочку! Главное, чтобы не пришлось усыновлять всех остальных детей.

Художник смотрел на нее устало. В эту самую минуту она была готова поверить, что ему действительно пятьдесят с небольшим. Вокруг глаз залегли морщинки, во взгляде отразилась какая-то непонятная тоска. Воспитание не позволяло ему говорить с ней резко, но Кристианна почувствовала, как накалилась атмосфера. Самуэль поднялся из-за стола. Он был высоким, широкоплечим, держал себя в форме, несмотря на ежедневные попойки. От нахлынувших воспоминаний о том, каково чувствовать на себе тяжесть его тела, девушку бросило в жар, потом в холод. Мун подошел к ней. Мягко отобрал папку с документами, швырнул ее на стол. Обнял девушку за талию и, рванув на себя, жадно поцеловал.

— Ты вышла замуж назло мне, я знаю, — прошептал он между поцелуями. — А я женюсь, потому что так хочу. Но разве в прошлый раз нас это остановило? Или ты думаешь, меня на тебя не хватит?

Часом позже художник Самуэль Мун стоял в своей мастерской. Он рисовал. После хорошего секса его всегда пробирало на творчество. Он отчаянно хотел закончить портрет будущей жены. Почему-то в минуты работы над картиной он не сомневался, что Теодора ответит незамедлительным согласием, как только он повторно озвучит предложение, и внутри себя уже считал ее своей женой. Теодоре было всего двадцать восемь, но он понимал, что эта женщина точно достойна того, чтобы стать его официальной половинкой. А он подходил ей намного больше любого другого. Из хорошей семьи, с блестящим образованием, она активно развивала сразу несколько бизнесов, имела поразительное чувство вкуса и дарила ему такие эмоции, что иногда он просыпался от страха, что все происходящее — сон. Он спал с десятками, сотнями женщин, регулярно обследовался у врача. Но здесь понял, что пропал. Он влюбился, как школьник. И если влечение к каждой юбке сохранил, то внутреннее ощущение покоя испытывал только тогда, когда Теодора была рядом. Сэм сам не мог себе объяснить, как так в его жизни складывалось. Час назад он беспардонно трахал на рабочем столе своего агента, а сейчас стоит и рисует тонкие черты лица той, которую уже считал женой, хотя до свадьбы еще далеко.

Сэм встретился с Теодорой на приеме, который организовал его партнер по бизнесу, связанному с недвижимостью, Леонард Тейн. Теодора, дочь компаньона Тейна, поразила собой всех, кто имел счастье попасть на эту закрытую вечеринку. Сэм был очарован, но красавица растворилась в толпе быстрее, чем он смог с завести с ней беседу. Ее брат Уильям Барт с улыбкой рассказал тогда, что единственная любовь Тео — это работа. Она работала как проклятая. Отец помог ей получить престижное образование, но ни копейки не вложил в ее бизнес. Теодора делала все сама. А в двадцать пять вернула отцу деньги, которые тратила в первые годы обучения в Оксфорде. С процентами.

Сэм влюбился. На тот момент он еще был женат, а подкатывать к Тео с обычными для такого случая ухаживаниями было как-то странно. Через год жена умерла при родах, оставив ему дочь. Художник на месяц ушел в запой. Если бы не Кристианна, скорее всего, он бы потерял часть состояния, но она просто перекрыла доступ к счетам и потихоньку вернула его в этот мир. А через полгода сама вышла замуж за какого-то чиновника из министерства культуры. Крис о замужестве не распространялась, а художник не обращал внимания на имена и слухи.

В конце прошлого года он сделал Тео предложение, она отказалась, сославшись на занятость, но согласилась пожить вместе. Их отношения были странными, но Самуэль чувствовал себя счастливым. Настолько, насколько вообще способен испытывать подобное ощущение художник. Он начал рисовать портреты Тео. И сейчас работал над одним из сложнейших. Огромное полотно, нуар. Пронзительно-синие глаза смотрят холодно, но в них застыла печать вековой мудрости. Иссиня-черные волосы крупными волнами спускаются на меховую накидку, под ней — кроваво-красное платье. Вокруг глаз — будто бы татуировка, слегка напоминающая маску. Губы чуть тронуты блеском. При каждом взгляде на портрет кажется, что женщина сейчас улыбнется и что-то скажет, но нет. Ни улыбки, ни намека. Только холодное спокойствие женщины, которая в этой жизни видела все.

Сэм бесился от того, что мало что смог узнать о ее прошлом. Она родилась в Треверберге, рано уехала в Англию, закончила Оксфорд, защитила кандидатскую, вернулась в Треверберг. Быстро включилась в бизнес. Строила отели, рестораны, в прошлом году открыла агентство по организации праздников и мероприятий. Работа спорилась, деньги, хоть и давались тяжело, но поступали в достаточном объеме, чтобы она купила себе дом. У него. Самуэль, которому годам к тридцати надоело заниматься только картинами, решил, что у него нюх на талантливых архитекторов, и начал заниматься недвижимостью. Соваться в высотки, где правили Тейн и Барт, он не видел смысла, а вот незанятую нишу частных домов можно было освоить. Мистер Мун, пользуясь природным обаянием, связями и деньгами обзавелся нужными знакомствами в администрации города и быстро начал реставрировать заброшенные усадьбы, разбросанные вокруг Треверберга, и строить новые небольшие коттеджные поселки. Его любимое детище, поселок Художников, был построен в 1993 году. Правый берег реки никогда не был особо престижным местом, богатеи ценили левый и старую половину, но поселок Художников, расположенный в районе Старых Мостов, эту тенденцию преломил. После него Тейн построил «Золотые вязы», администрация занялась дорогой, и деньги потекли.

Каждому покупателю дома Сэм дарил свою картину. Маленькую акварельку с пейзажем, помещенную в аккуратную рамку из черного дерева. Безделица на рынке стоила несколько тысяч долларов, и покупатели чувствовали, что им сделали королевский подарок. Впрочем, королевские подарки — это то, что как нельзя лучше характеризовало Самуэля Муна.

Сэм отошел от картины. Ему не хватало какого-то штриха. Он поймал себя на мысли, что феноменальное сходство с Теодорой не радует его, а пугает. Эта картина вселяла ужас. И повесить ее в своем доме он не сможет. Жаль. Впрочем, он уже озвучил Кристианне, что ей придется найти покупателя для портрета.

В дверь постучали. Художник нахмурился, отложил кисти и пошел к двери. Он не любил, когда его прерывали, но подумал, что это Крис. Вернулась за добавкой. Обнаружив на пороге Тео, он удивленно замер.

— Ты какими судьбами? — спросил он, лихорадочно соображая, что она могла видеть в кабинете? Вроде бы никакого белья или других неприятных неожиданностей.

Он заглянул в глаза невесты, пытаясь определить, видела она что-то или нет.

— Встреча отменилась, а я была рядом. Пообедаем?

Теодора поцеловала его в щеку, поднявшись на цыпочки. После высокой и статной Кристианны она казалась совсем миниатюрной и хрупкой, как фарфоровая куколка. От нее пахло весной. Свежий, легкий, невесомый запах. Как акварель. В эту минуту Теодора ощущалась как акварель, хотя в целом художник ее для себя ассоциировал с привычным, излюбленным маслом, которое позволяло все. Его работы были тяжелыми, мрачными, точными, реалистичными. Но иногда он баловался с акварелью. Теодора сочетала в себе легкость и серьезность. Сейчас было стыдно за то, что произошло час назад в кабинете, хотя художник был достаточно опытен, чтобы отдавать себе отчет в простой истине: он не из тех мужчин, которые смогут хранить верность даже самой любимой женщине.

Он кивнул, прошел в мастерскую, взял шерстяной пиджак и повернулся к невесте. Теодора улыбнулась. Ее свежесть и чистота, ум, умение выстраивать большие системы и зарабатывать покоряли художника, привыкшего к женской недальновидности. Они вышли из мастерской, а Сэм думал о том, что хочет приблизить дату свадьбы. Что могло омрачить его жизнь? Он богат, опытен, полон сил и энергии, у него куча детей, есть цель в жизни и четкое ощущение правильности своего места. У него есть все. А теперь еще и самая желанная женщина Треверберга принадлежит ему.

Глава третья. Аксель Грин

16.45, 4 апреля 2001

По дороге в район Старых Мостов, Треверберг

— Слушай внимательно и мотай на ус то, что я буду говорить.

— Я бреюсь именно для того, чтобы никто не мог использовать в мой адрес это ваше «мотай на ус», — с недовольным видом отозвался Говард Логан.

Аксель удержался от едкого замечания. Где-то в глубине он понимал, что молодой и талантливый, если верить Карлину, вчерашний студент просто защищается этой колкостью, но ему не нравилось подобное поведение в рабочем режиме. Стажер вел свою маленькую трехдверную «ауди» странного темно-зеленого цвета и старался не смотреть не собеседника. А детектив думал о том, что, возможно, когда-то он был таким же дерзким и наглым, когда его заставляли делать то, что ему не нравилось. И о том, что больше никогда себе не изменит и не сядет в автомобиль. После звериного характера мотоцикла четырехколесное чудовище его удручало. История стерла воспоминания об академии и прошлой неопытности, оставив только раскрытые дела, почет и определенную славу, которой он избегал. Говарду нужно просто раскрыть дело и понять, что среди коллег у него нет врагов.

— Вспоминаем такой термин, как «субординация», и больше не язвим, — проговорил Аксель, бросив на стажера холодный взгляд. — Я взял тебя только по просьбе Карлина. Не нравлюсь — закрой рот из уважения к нему. Не хочешь здесь работать — проваливай.

Говард внимательно на него посмотрел, воспользовавшись красным сигналом светофора.

— Простите, детектив Грин, — выдержав длинную паузу, без язвительности проговорил он. — Я не привык.

— Все приходит с опытом. Мы едем к матери погибшего мальчика. Ты должен понимать, что женщина в шоке. Но ее мнение, ее первая реакция для нас — ящик Пандоры. Если открыть его правильно, мы сможем получить те самые детали, которые нужны для раскрытия дела.

— Я понимаю, — кивнул юноша.

Говарду всего двадцать один год. Он студент университета (криминалистика, естественно), переехал в прошлом году из Гамбурга. Аксель рос без родителей и не знал, что такое пережить их смерть, но на каком-то только сиротам доступном уровне понимал, что испытывает Логан, который был вынужден поменять в своей жизни все. Говард ему не нравился. Как не нравился любой стажер, тем более, такой малоопытный. Ему не нравилась его наглость, убежденность в собственной правоте, которая на самом деле была лишь защитной маской неуверенного неопытного подростка. Но в глазах стажера Аксель видел самое главное — живую, глубокую мысль. Если он умеет думать, то встает вопрос исключительно о навыках. А они — дело наживное. В Треверберге огромное количество убийств. Хватит на сотню стажеров.

— Расскажи, что мы о ней знаем, — мягко попросил детектив Грин. Стажер уверенно маневрировал в потоке. Водил он резковато, но уверенно и безопасно.

— Аделаида Барк, двадцать семь лет, в браке пять лет. Магистр юриспруденции. Закончила университет имени Уильяма Тревера с красным дипломом. Рано начала практику. Специализируется на гражданском праве. Консультирует, в судах практически не выступает. Шатенка, глаза зеленые. Дважды в неделю посещает спортивный зал, где, в основном, ходит по беговой дорожке и слушает музыку. Не любит сидеть с ребенком, вышла на работу через месяц после родов, наняла няню. Судя по всему, мужу не изменяет, хотя видит его не так часто. У нее есть несколько счетов, на которых она хранит по три-четыре тысяч долларов. В долевой собственности только особняк в поселке Художников. Он построен по проекту Самуэля Муна, в первой линии. Куплен в 1994 году, перед свадьбой. Сын, Хавьер, родился через четыре года, в 1998. За счет того, что Аделаида не является адвокатом, сходу найти врагов и недоброжелателей не удалось.

— Неплохая работа, Говард, — похвалил Аксель, удовлетворенно кивая. — Я смог себе представить женщину, к которой мы едем. Позволь, поделюсь впечатлениями.

— Конечно, — глаза стажера вспыхнули. — Мне интересно.

— Мы едем к одинокой и несчастной в браке женщине, которая слишком занята карьерой, чтобы искать себе любовника. Сына она родила, скорее всего, по просьбе мужа, но без особого желания. Предпочитает тратить время на работу и спорт, следит за фигурой, но не настолько, чтобы подключать тренера. Зал использует, чтобы побыть одной, не заниматься ребенком. Что странно, ведь она была достаточно взрослой к моменту, когда он родился. Ее нельзя назвать успешной, скорее, бережливой. Судя по всему, она немного зарабатывает, но умеет тратить и распределять средства. Несколько счетов для безопасности, формирует заначки. Правильная, придерживается общественных норм. Возможно, боится мужа. Надо будет на него внимательнее посмотреть.

— Я уже посмотрел, — Говард кивнул на сумку на заднем сидении. Аксель развернулся и достал из нее тонкую папку. — Решил, что будет полезно. Джон Барк, американец, начинал свою карьеру в качестве математика, в студенческие годы заинтересовался теоремой Пуанкаре, но бросил исследования, переключившись на микробиологию. Перевелся на соответствующий факультет. К настоящему моменту защитил кандидатскую и докторскую, что-то в сфере вирусологии и искусственных вирусов. Подозреваю, что речь о биологическом оружии, но не афишируется. Ему сорок три. В основном, живет и работает в США, в Треверберг приезжает раз в пару недель-месяц. Созванивается с женой дважды в неделю. В США замечен в порочащих репутацию связях не был, не вылезает из лаборатории. Узнал о трагедии сегодня, уже вылетел к нам. Завтра сможем с ним поговорить.

Аксель кивнул. Говард заложил крутой вираж и съехал с магистрали на неприметную чистую дорогу, ведущую к поселку Художников. Где-то справа шумела река. Снег полностью стаял, наполнив ее настолько, что уровень воды поднялся на целый метр выше обычного. К счастью, ничего не затопило. Коттеджный поселок стоял на небольшом холме, лучшие и самые дорогие дома имели выход к воде, остальные были ближе к дороге, но между дорогой и заборами участков находился густой еловый перешеек в пару-тройку десятков метров шириной. Это создавало ощущение, что ты далеко за городом, в лесу, все тихо и спокойно, не нужно никуда спешить. Весь поселок был обнесен невысоким забором, стояли камеры видеонаблюдения, подозрительных записей, совпадающих по времени, не обнаружили.

К сожалению, камеры были только на въезде, но не на дорогах и между домами. Полиция сделала вывод, что преступник пришел не со стороны магистрали. Забор поселка не был плотным. В любом месте его можно было легко преодолеть. Так что преступник пришел либо со стороны леса, либо от реки. На маленьких пристанях камер не было. Возможных свидетелей опрашивали подчиненные. Аксель и Говард ехали к Аделаиде Барк.

Хозяйка дома ждала их в беседке. Темные очки прятали глаза. На губах — идеальный макияж. Аксель представился, показал значок, представил Говарда, который тоже вытащил удостоверение, несколько смущаясь из-за низкого ранга. Аделаида предложила детективам сесть, приготовила чай. Детектив Грин принял расслабленный вид. Но обмануться мог лишь тот, кто не знал его. Синие глаза буквально сканировали все происходящее, подмечая мельчайшие детали.

— Соболезную вашему горю, мисс Барк, — тихим голосом начал Аксель. Аделаида кивнула. При этом несколько прядок выпали из небрежной прически и упали ей на лицо.

Говард подумал, что женщина в шоке, и нельзя определить, смерть ребенка для нее горе или просто удар, связанный с чудовищностью воплощения. Она сняла очки. К удивлению детективов, следов слез не было видно, но зато был весьма заметен макияж, который недавно подправили.

— Благодарю. Я все понимаю, задавайте любые вопросы, я отвечу.

Кофейня «Совушка»,

Район Старых Мостов, Треверберг

Говард пил кофе и просматривал сделанные на допросе Аделаиды Барк заметки. Им удалось поговорить всего полчаса, потом юрист уехала на работу. Осадок остался малоприятный. Логан не имел возможности и желания задавать вопросы, но мысленно поддерживал каждое слово детектива Грина. Грин же в свою очередь вежливо и обстоятельно обходился как с матерью жертвы, так и со стажером.

Говард наблюдал. За открытой и отстраненной манерой Акселя Грина вести допрос. За тем, как отчаянно пыталась скрыть смущение Аделаида. Мисс Барк, сверкая зелеными глазами, коротко отвечала на невинные вопросы. Сколько лет, где училась, как выбрала профессию, какими делами занималась в последнее время, были ли ссоры? Были ли странные люди, где бывала, как любит проводить свободное от работы время. Какие отношения с сыном? Что может сказать про няню? Почему решила взять в няни русскую женщину? Как с ней связаться? Говорил ли мальчик? Отдельные слова? Не появлялось новых слов в последнее время?

Аксель аккуратно затягивал удавку, пока жертва не успела опомниться. Аделаида отвечала, но ее ответы мало что могли дать следствию. Было очевидно, что она почти не знала сына, редко бывала дома и в целом жила другой жизнью. Говарда такая картина ранила. Акселя оставляла равнодушным. Сказывался опыт и общее прохладное отношение ко всему, что касается отношений родителей и детей.

Грин смотрел в окно. Свой кофе он давно выпил и теперь переваривал увиденное и услышанное. В этом паззле не хватало нескольких ключевых элементов. Аксель крутил в руках салфетку с изображением синей совы и выстраивал в голове варианты произошедшего. Неясно, вхож ли был убийца в семью или нет. Неясно, как он проник в дом (замок не был сломан). Неясно, как именно он выбрал ребенка. Детектив попросил Аделаиду составить список всех мест, где она бывала с ребенком на протяжении последних двух месяцев, а также отдельно выделить места, которые она посещала с ребенком постоянно. Взял контакты няни, но телефон был выключен. Миссис Барк предупредила, что няня всегда выключает аппарат на выходные, а сейчас у нее отпуск. Хавьер стабильно спал по четыре часа после утренней прогулки, и няня привезла его и спокойно оставила дома в ожидании Марисы. Сама Аделаида должна была приехать после четырех. Камеры запечатлели, как старенький «фольксваген» приезжает в 10:07 и выезжает в 10:48. Достаточно времени, чтобы уложить ребенка спать, но достаточно ли, чтобы убить так изощренно? Точно нет. Судя по тому, что Аксель увидел в особняке Барков, убийца орудовал как минимум час. А, скорее, два. Нужно заложить время на то, чтобы слить кровь, уложить ребенка, пришить крылья и нарисовать облака и прочие элементы «картины».

В 13:57 Мариса уже позвонила в полицию. Экспертиза показала, что на время прибытия криминалистов мальчик был мертв примерно 2 часа. Что похоже на правду. Убийца пришел с 10:48 до 11:57. Могла ли Марина Зотова его впустить? Мог ли это быть заговор? По словам Аделаиды, в доме ничего не пропало. Зачем убивать ребенка, тем более, таким способом? Аксель покачал головой. Картина — это сообщение. Убийца психически нездоров, это точно маньяк. И они точно в самом начале серии.

Говард набрал номер няни еще раз. К его удивлению, пошли гудки.

— Алло, — с сильным акцентом ответил женский голос.

— Говард Логан, полиция Треверберга, нам нужно с вами поговорить.

— Я в Москве, вернусь в Треверберг девятнадцатого апреля. А что случилось?

— Хавьер Барк умер при странных обстоятельствах.

Гробовое молчание было настолько оглушающим, что казалось, Марина повесила трубку. Через несколько бесконечных мгновений она проговорила:

— Хави? Мальчик Хави умер? Как?..

— Нам очень нужно с вами поговорить. Не могли бы вы прилететь пораньше?

— Попробую поменять билеты.

— Благодарю. И маленький вопрос. Когда вы улетели?

— Да сразу, как оставила мальчика дома после прогулки. Из дома Барков я поехала в аэропорт.

Говард сделал себе заметку «Проверить список вылетов из Праги».

— Ждем вас, миссис Зотова.

Он положил трубку и посмотрел на Акселя.

— Не думаю, что она лжет, но проверить не мешает.

Глава четвертая. Аксель Грин

6.45. 5 апреля 2001

Управление полиции Треверберга

Сорок три. Сорок четыре. Сорок пять…

Детектив Аксель Грин отжимался, пользуясь теми редкими минутами тишины в управлении, которые подарило это утро. Он не поехал домой, позвонил сиделке, чтобы та осталась с Сарой, а сам переночевал на раскладушке в своем кабинете. Продрав глаза, он рухнул на пол и принялся отжиматься, чтобы скорее прийти в себя. Всего пятьдесят раз, в шесть раз меньше нормы, которую приходилось тянуть в армии. Этих пятидесяти хватало, чтобы быстро проснуться и вдохнуть в тело жизнь. Через день он ходил в тренажерный зал или присоединялся к тренировкам спецотдела, когда скучал по сверхнагрузке спецназа. Впрочем, он не был в спецназе. То, где он был, официально и названия-то не имеет.

Пятьдесят.

Детектив вскочил на ноги, потянулся, потряс руками. Вытащил из шкафчика полотенце, сменную одежду, которую всегда держал на работе, и, как был, в футболке и спортивных штанах, побежал в соседнее здание, где располагался спортивный центр управления с несколькими залами и душевыми. Следующие пятнадцать минут он стоял неподвижно, позволяя то холодной, то горячей воде бить его по напряженным после занятия плечам. Он наклонился вперед, положив ладони на кафель, раз в минуту меняя температуру воды. Закрыл глаза. Ему снился Хавьер. Во сне мальчик был жив. Он удивленно дергал пришитые крылья и спрашивал, почему вокруг все бурое, хотя должно быть красным. Аксель проснулся рывком с бешено колотящимся сердцем и больше не уснул. Раньше жертвы маньяков ему не снились. Видимо, даже его, привыкшего ко всему, этому существу (он не мог осознанно использовать по отношению к нему слово «человек») удалось удивить. Впечатлить.

Длинные волосы облепили лицо. Детектив чувствовал, что щетина отросла, значит, нужно будет ее убрать. Сейчас. Уже скоро. Как только он наберется мужества, чтобы выбраться из душа.

Мужество при этом куда-то свалило, тело нежилось под водой, а мозг лихорадочно работал, окончательно просыпаясь и включаясь в предстоящий день. Перед глазами стояла белая доска в его комнате с четырьмя фото: сам Хавьер, его мать, домработница и няня. Отца Аксель не вешал осознанно, сначала хотел с ним поговорить. Остальных свидетелей еще опрашивали. О ком-то информацию сообщат сегодня на планерке, о ком-то — завтра или в течение недели. Но он точно знал, что ничего не найдут. Не будет странных людей рядом с поселком, не будет странных звуков. Все как всегда. Слишком далеко находятся друг от друга дома, слишком наплевать соседям друг на друга. Вот если бы речь шла о любовнике миссис Барк, то да, каждая живая душа бы знала, что рассказать полиции и обманутому мужу.

Эта мысль вызвала у него горькую усмешку. Рывком Аксель выключил воду, взял полотенце, промокнул волосы, а потом вытер насухо тело. Оделся. Бросил грязное белье в мешок и пошел в ближайшую кофейню за нормальным кофе. Изредка он находил время, чтобы выбраться из управления, и решил, что сегодня не время дрянного заменителя из автомата. Его душа требовала качественной арабики.

Кофейня находилась в паре минут быстрой ходьбы от управления. Грин нацепил кожаную куртку, бросил мешок с вещами на мотоцикл и отправился туда, стараясь идти как можно быстрее. Влажные волосы быстро остыли в прохладном утреннем воздухе, детектива пробила дрожь. Нырнув в стеклянные двери кофейни, он благодарно улыбнулся. И встретил улыбку молодой женщины-баристы.

— Детектив Аксель, — проговорила она. — Как обычно?

— Спасибо, Энн.

Интересно, она здесь одна работает — или он просто попадает на нее? Детектив впервые обратил внимание на то, какого удивительно-благородного оттенка у нее волосы, как четко очерчены брови и губы. И практически нет косметики. Энн работала здесь несколько лет и варила превосходный кофе. А, может быть, это ее кофейня? Она не похожа на студентку, которая подрабатывает в свободное время. Из-за отсутствия косметики сложно сказать, сколько ей лет. Может быть и восемнадцать, и тридцать. Что-то в ее глазах подсказывало — все же ближе к тридцати. В них светились ум и какая-то тайна.

— Сладенького?

Аксель покачал головой, усаживаясь на высокий барный стул и опуская подбородок на скрещенные пальцы. Опершись на локти, он пристально следил за девушкой. Волосы холодным облаком обрамляли его лицо. Наверное, он выглядел забавно. Но Энн не смеялась. Она варила ему кофе, и по помещению разливался восхитительный аромат.

— Тебя давно не было, — проговорила бариста, не поворачиваясь. — Новое дело?

— Ага. А добавь молока, пожалуйста?

Энн бросила на него лукавый взгляд через плечо.

— Детектив сегодня хочет помягче?

Аксель улыбнулся. После того, как они с Лиз расстались, он ни с кем не флиртовал. Ему не нравилось то, что приходило в конце отношений. Решение не начинать то, что плохо закончится, принялось будто само собой. И весь этот год, выныривая из расследований, он приходил сюда, чтобы получить свою законную чашку кофе из рук Энн. Эти мысли настроили его на миролюбивый лад.

— Сладкое я не ем, к сожалению. Но ты можешь рассказать, что новенького.

— Миндальный, — Энн зажмурилась. Она вскипятила молоко с помощью капучинатора, мягко влила в него кофе и подала напиток в картонном стаканчике детективу. На мгновение их пальцы соприкоснулись. Как в кино. Энн вспыхнула и улыбнулась. Она всегда улыбалась, когда смущалась. Не улыбались только глаза.

— Я люблю миндаль.

Аксель взял кофе, расплатился и замер, рассматривая девушку. Зеленые глаза смотрели на него пристально, темно-медные волосы сияли, отражая утренние лучи, которые заливали кофейню через огромное окно. Пожалуй, он не будет заезжать со стажером в «Совушку», кофе они будут покупать здесь.

— Но не любишь сладкое. Пей свой кофе.

— Ты будешь здесь вечером?

Энн покачала головой.

— Я работаю до часу, потом на стажировке. А потом буду спать. Приходи завтра, я заказала новое молоко — оценишь.

Аксель кивнул. Снова улыбнулся ей на прощание и вышел. Возвращаться в участок не хотелось. Но стоило ему оказаться на улице, мысли о девушке сменились картинками с места преступления. Какие ему отношения? В его буднях слишком много крови и ужаса. И разве он животное, чтобы разделить этот ужас с кем-то нежным и трепетным, как эта девочка из кофейни? К себе детектив вернулся в привычном состоянии черной меланхолии. В армии психоаналитик долго не мог смириться с тем, что для него это лишь разновидность нормы. Он видит смерть, думает о смерти, дарит смерть и уходит от нее и ничего по этому поводу не испытывает. Его цели были коротки, как приказы. И общее существование лишено смысла. Но он не был подвержен депрессии. Просто делал свою работу, как многие соратники. Но в десять раз лучше, чем любой из них.

Сотовый заверещал. Детектив, успевший взлететь на третий этаж, где располагался его кабинет, с недовольным видом ответил.

— Зайди к Старгарду в восемь сорок пять, — приказала трубка голосом Этьена Боннара.

— Хорошо. Один?

— Будет сделано.

Боннар отключился, а детектив помрачнел еще больше. С Найджелом у Акселя были своеобразные отношения. Они друг друга не трогали, молчаливо уважая и обходя стороной. И детектив предпочитал, чтобы так оно и оставалось, но этим утром многое шло не так.

Аксель уселся за стол, вытянув длинные ноги, поставил кофе и смежил глаза. Коллег бесила его привычка думать с закрытыми глазами. Они считали, он беспардонно спит, но каждый раз удивлялись, когда он «выныривал» из этого состояния либо со стройной версией, либо с новой идеей. Но в этот раз его мысли предательски вернулись к Энн и к тому непонятному теплу, которое обдало его с ног до головы, когда он почувствовал ее прикосновение. Пусть Логан узнает, где она учится. Если получится, он бы заехал. Интересно, как она отнесется к мотоциклу? Нужно снять с него мешок с одеждой и сдать в прачечную. Домой он точно не вернется в ближайшие дни.

Старгард ждал его в кабинете, отвернувшись от двери и сомкнув руки за спиной. Его могучая двухметровая фигура выглядела угрожающе, но на Акселя практически не действовала. Оба военные, они чувствовали друг друга на расстоянии и прекрасно знали, кто на каком месте находится. Субординация — золотое правило для любого солдата. И для любого офицера. Старгард имел звание майора, а звание Акселя Грина осталось засекреченным вместе со всем досье. Ему не было позволено использовать былые заслуги и былое влияние, чтобы через него никто не мог докопаться до таких вещей, до которых докапываться не следует. Но Найджел, смотря на подчиненного, понимал, что тот не просто солдат. И обращался с ним соответствующе.

— Входите, детектив, — проговорил шеф, разворачиваясь. — Я ознакомился с делом Рафаэля. Это… впечатляет.

Рафаэль. Так команда прозвала маньяка с легкой руки молодого Энрике Дуарте, патологоанатома, проводившего вскрытие под руководством Эдуарда Стивенсона, которого все звали просто доктор Эдди или Эдди. Хороший мужик, самый опытный сотрудник отдела судебной медицины, переживший сотни странных дел. Энрике Дуарте же начал работать всего пару месяцев назад. Город не справлялся с потоком трупов, которым по закону нужно было проводить вскрытие, и Найджелу пришлось раскошелиться на включение еще одной штатной единицы. На сегодняшний день в отделе судебной медицины работало четыре человека: руководитель и три врача. Каждый по-своему прекрасен. Аксель, который находился в комиссии, утверждавшей нового сотрудника, был доволен выбором. Дуарте ему нравился.

— Это правильное слово, — проговорил детектив. — Хотя я могу выразиться проще. Я в ужасе.

Найджел посмотрел на него долгим взглядом светло-голубых глаз. Он выглядел как американская модель-бодибилдер, но внешность обманчива, и за каменным лицом скрывался недюжинный ум все на свете повидавшего офицера и опытного управленца.

— Я хочу, чтобы ты контролировал это дело от начала и до самого конца. Сегодня сформируем приказ, по которому мы выделим следственную группу в самостоятельный отдел. Ты руководитель, отчитываешься только мне. У всех участников дело Рафаэля — абсолютный приоритет.

— И кто будет в следственной группе?

Найджел сел за стол и достал бумагу с соответствующим списком.

— Ты, Карлин, Лок, Дуарте под контролем Стивенсона, Логан на подхвате и еще несколько человек по мелочи.

Аксель пожал плечами.

— Ты отправляешь нас на войну?

Старгард снова посмотрел на Грина. Его не удивила некоторая фамильярность, хотя мало кто в управлении себе такое позволял. Его удивила формулировка, но он ничем не выдал своей реакции. Этот человек никогда не показывал того, что скрывал на душе.

— Война становится войной тогда, когда начинают гибнуть дети. Все остальное — столкновение, операции, но не война. У нее нет лица и нет смысла, она приносит только хаос и разорение. Вспомни, Грин, каково это. Вспомни, что ты почувствовал, увидев первую жертву. Тот, кто делает это, должен быть нейтрализован как можно скорее. Воспринимай это как секретную миссию, которую невозможно провалить.

— Слушаюсь, сэр.

Грину не понравилась аналогия, но он понимал, что шеф чертовски прав. И группу он собрал по-настоящему звездную, если не считать двух новеньких в полиции. В следственной группе может быть только один способ оценки эффективности: какое количество жертв им придется расследовать. Как быстро они поймут, с кем имеют дело и найдут способ его остановить. Акселю хотелось бы верить, что Хавьер станет единственной жертвой, но он был достаточно опытен и умен, чтобы понимать: это только начало, и улик нет.

15.45. 5 апреля 2001

Треверберг Plaza

Через помощницу Найджела Миру он назначил на девять утра следующего дня первый сбор следственной группы, отдал распоряжение выдать им копию дела и все собранные материалы, вызвал Говарда и отправился на встречу с отцом жертвы. Говард приехал на такси, Аксель — на мотоцикле. Самолет Джона Барка приземлился в семь утра в Праге, к двум часам дня он должен был добраться до Треверберга, где в одном из отелей решил остановиться, чтобы не идти домой. Детектив отметил, что доктор Барк не стремился встретиться с женой и не стремился домой. А сама миссис Барк, если верить поставленным наблюдать за ней полицейским, не вылезала от подруги, молодого редактора, работавшего в «Сандерс пресс». Грин приказал оставить все, как есть.

Он занял столик в углу зала в ресторане при отеле, заказал себе кофе, снова вспомнив Энн, и раскрыл блокнот, в котором рисовал схемы и связи. Посмотрел пару секунд и закрыл блокнот. Вместо этого взял телефон и набрал номер Миры.

— Слушаю, — немного удивленно спросила она.

— Мира, можешь сделать для меня доброе дело?

— Хоть тысячу добрых дел, детектив. Но по твоей задаче я все сделала.

— У меня другая просьба, — Аксель подумал, что он полный идиот, но продолжил. — Рядом с управлением есть небольшая кофейня. Название точно не помню, я не помню, что-то типа «Кофедом» или «Кофеежка».

— «Кофейный дом» она называется, а что? Купить тебе кофе, красавчик? — Мира хохотнула.

— Нет, найди мне телефон баристы Энн.

Мира присвистнула.

— Энн Лирна владеет этой кафешкой. И работает там же. Ладно, найду. А что мне за это будет? Поужинаем?

Аксель улыбнулся трубке.

— Нет, Мира, не поужинаем, и ты это знаешь.

— Да, да, мне надо уволиться, и только потом Аксель Грин увидит что-то дальше своего носа, я помню. Я ревную, между прочим.

— Ничего личного, просто достань мне ее телефон.

— Да, сэр.

Грин отключился. Их диалоги с Мирой последние пять лет были одинаковы. Она работала в полиции и привыкла к острым шуточкам полицейских, сама их подтрунивала и в целом вела себя свободно. Все понимали, что за этими шутками ничего не стоит — Мира была замужем и вполне счастлива, но без подобной словесной игры им было бы скучно. Аксель старался не задавать себе вопрос, зачем он попросил раздобыть номер Энн. Но он точно знал, что не позвонит.

Говард Логан вошел в ресторан с таким видом, будто он здесь каждый день обедал. Новая рубашка идеально отглажена, волосы аккуратно пострижены, хоть и длиннее, чем того требовали внутренние нормы управления, но Аксель одобрял подобное своеволие. Карие глаза цепкие и холодные. В этом юноше было слишком много мглы. Мглы из тех, которую не каждый психиатр сможет разглядеть. Говард выглядел уставшим.

— Ты опоздал, — вместо приветствия сказал Аксель, у которого стремительно портилось настроение.

— Звонил Джон Барк, сказал, что задержится минут на тридцать. Ты кофе выпил, я — нет. Могу воспользоваться моментом?

Грин кивнул, отложил блокнот в сторону и откинулся на стул, терпеливо смотря стажеру в лицо. Тот позвал официанта, заказал эспрессо и наконец скупо улыбнулся.

— Я был в участке, разговаривал с Карлином. Завтра в девять общее совещание?

— Да. Нам выделили команду, вас нужно друг с другом познакомить. И собрать всю информацию, которую удалось нарыть за два дня.

— Кровь бурая, — неожиданно вставил Логан. — Я думаю, он забыл пришить крыло до того, как приклеил тело на ватман, потому что кровь начала сворачиваться и темнеть.

— А разве он не сначала закрепил тело, а потом нанес рисунок?

— Нет, — покачал головой Логан. — И в этом была его ошибка. Больше он так делать не будет. Он хочет увидеть совершенный рисунок, запечатлеть его, насладиться им. До того, как кровь окислится и станет бурой. Он хочет видеть яркие краски, полные первозданной красоты. Он хочет видеть свою фреску.

Стажер говорил это с таким видом, что у Грина пробежал холодок по спине.

— Это Карлин сказал?

Отрицательный жест.

— Нет, я просто знаю, что прав. У него есть два пути. Либо он будет искать детей с нарушениями свертываемости крови. Либо начнет кормить их антикаугулянтами [1] и будет пробовать разные препараты. Я пока не понимаю, насколько он разбирается в медицине и химии. И точно не понимаю, в чем его конечный замысел. Он художник, он создает Ангелов. Нет. Он рисует Ангелов. — Логан надолго задумался, прикрыв глаза.

Его тихая речь оборвалась, и Грин поймал себя на мысли, что склонен разделить гипотезу Говарда. И, пожалуй, он даже не удивился. Карлин предупреждал о том, что парень мыслит странно. Но даже он вряд ли мог ожидать, что стажер начнет выдавать такие тонкие вещи относительно мотивов маньяка.

— Только время покажет, прав ты или нет, Логан, — спокойно проговорил Аксель. — Я склонен тебе верить, но пока это бездоказательно, не смогу построить на твоем предположении все расследование. Но при первой зацепке вспомню. Не хочу это говорить, но нам нужен еще один труп, чтобы чуть ближе подойти к личности маньяка. И оттуда уже к его поимке.

— Ты все время выбираешь, — задумчиво проговорил стажер, — принять быстрое решение и скорее всего ошибиться или же подождать, дать кому-то умереть, но в конечном итоге ударить без промаха. Знаешь, детектив, я пока ничего не чувствую при мысли о том, что дети будут гибнуть. У меня что-то не в порядке с головой?

Аксель усмехнулся.

— Просто ты привыкаешь к работе в полиции. А вот и доктор Барк.

Логан улыбнулся и увидел на входе мужчину откровенно восточной внешности: раскосые карие глаза, черные волосы, лицо вытянутое с резкими чертами. Полукровка. Европейская и китайская кровь смешались в ним в жгучий коктейль. Женщины любили таких мужчин. Барк выглядел изможденным. Заметив полицейских, он подошел к ним, поздоровался, сел за стол и в свою очередь заказал кофе.

— Спасибо, что приехали, доктор Барк, — начал Аксель, с вежливым вниманием рассматривая Джона. — Я детектив Грин, Аксель Грин, со мной Говард Логан. Нам нужно задать вам несколько вопросов.

Тот неопределенно покачал головой.

— Перед моей женой была поставлена предельно простая задача. Заниматься домом и сыном. И что в итоге? Эта женщина наняла няню, домработницу и ускакала доказывать, что женщины тоже способны зарабатывать деньги.

— Расскажите, когда вы были в Треверберге в последний раз, вы куда-то ходили всей семьей?

Джон залпом выпил кофе, поставил чашку на стол и попросил повторить. Повернулся к Акселю, безошибочно определив, что именно он здесь главный. Говард, напротив, чуть отстранился, чтобы смотреть на происходящее со стороны. Он внимательно наблюдал, сощурив глаза.

— Месяц назад был, — ломанно проговорил Барк. — Ходили… куда же мы ходили. Ездили выбирали частную младшую школу, хотели отдать Хави пораньше в школу, он подавал надежды и мог пойти по моим стопам. Были в городской картинной галерее, у жены там назначилась какая-то встреча, а мы с сыном сидели в кафе и ждали ее. Потом… кино, пара ресторанов. Я могу составить список и передать вам, детектив Грин.

— Буду благодарен. Любая, даже самая незначительная деталь, может нам помочь. Ваш дом не взломали, замок не сбивали. Это значит, что ключ выкрали, или убийца знал, где лежит запасной, или попал в дом как-то еще.

— Вы думаете, он выбирал… осознанно выбирал моего сына?

— Он создавал ангела, — неожиданно вступил Говард. — Ваш сын — ангел.

Джон закрыл лицо руками, но уже через мгновение положил ладони на стол и оглядел полицейских холодными глазами ученого.

— Это правда, — подтвердил он. — Ангел. Был. Простите меня, детективы, я могу нести чушь. Не каждый день узнаешь о смерти собственного сына… о такой чудовищной смерти.

— Соболезную вашей утрате, — тихо проговорил Грин, отвернувшись. За десять лет в полиции он привык произносить такие фразы, но в этот раз дело и правда обернулось чудовищно.

— Вы допросили мою жену? Она сказала что-нибудь? Она знает что-нибудь?

— Она убита горем, доктор Барк. Алиби подтвердилось, подозревать мы ее не можем — во время убийства у нее были клиенты.

Джон взмахнул рукой.

— Я напишу вам список посещенных мест, но большего не просите. Не смогу помочь. Как видите, я был в другой стране. Остановлюсь здесь. Звоните, если что-то узнаете.

— Да. Обязательно.

Аксель поднялся с места, пожал мужчине руку и развернулся к выходу.

— Детектив Грин. Поймайте этого мерзавца.

17.53. 5 апреля 2001

Аксель сел на мотоцикл и достал из внутреннего кармана куртки телефон. Говард уехал в участок, детектив же решил, что ему нужно домой. Он почти не спал из-за кошмаров, и волновался за Сару. Нужно проведать ее, проверить аптечку, оставить денег сиделке и взять партию сменной одежды, а заодно рюкзак. Неотвеченных, к счастью, не было. Лишь одинокое сообщение от Миры с номером Энн. Детектива пробрало удушающей волной. Он и забыл про свою просьбу. Он смотрел на цифры, гадая, как лучше поступить. Позвонить ей? Или рано утром снова зайти за кофе? Или стереть это сообщение, перестать пить кофе и выбросить ее из головы?

Вместо этого он сделал совершенно другое. Он закрыл поле сообщений, залез в контакты и набрал номер одного из специалистов отдела киберпреступлений. Марта взяла трубку на третьем звонке.

— Аксель! Я думала, ты и думать про нас забыл. Как ушел в свои особо тяжкие, так и все, ни слуху ни духу.

— Привет, дорогая, — улыбнулся он. — Прости. С меня целая коробка горячих пончиков и кофе на всех. Сделай доброе дело? Ты можешь установить слежку по номеру телефона? Для меня.

— Ты меня пугаешь.

— У меня есть номер телефона. Я хочу знать, где бывает его владелец.

— А. Никакой прослушки, просто локация? Это легко, мы тут не нужны.

— Я больше никому не доверяю. Только тебе.

— Ты старый кот, Грин. Сделаю. Кидай номер. Две коробки пончиков.

— Две коробки пончиков. Кофе на всех. И сертификат в салон красоты. Никому не слова.

Глава пятая. Аделия Ковальская

18.43, 5 апреля

Бизнес-центр «Треверберг», деловой квартал

Доктор медицины Аделия Ковальская любила приезжать в Треверберг из родной Варшавы по двум причинам. Во-первых, по ее мнению, здесь жили и работали самые красивые женщины в мире. Во-вторых, здесь к ней обращались только лучшие представители города. Она открыла практику всего пару лет назад, но уже обзавелась нужными связями и клиентами. Расписание было забито на несколько месяцев вперед. Аренда и командировки отбивались десятикратно. Да и случаи в массе своей были интересные. Творческие люди, политики, бизнесмены, все в одном. Ей нравилось разгадывать загадки, нравилось выводить людей из лабиринтов их мыслей, болей и изломов. Находить зажимы и помогать их исправлять.

Аделия традиционно останавливалась в одном и том же номере отеля Plaza, которым владела Теодора Барт, местная бизнес-вумен. Доктора здесь знали, уважали и любили. Она пользовалась преимуществами премиальной карты лояльности, с достоинством принимая мелкие одолжения, заботу и подарки от отеля. Ковальская бывала здесь каждый месяц. И каждый месяц ее ждала корзина фруктов, бутылка «Вдовы Клико» и сертификат на spa. Она приезжала обычно поздно вечером. Отдыхала в ресторане, иногда знакомилась с кем-нибудь, и тогда шампанское и фрукты использовались по прямому назначению, но чаще шла в spa, брала с собой книгу и долго читала в номере под тихую музыку. Она привыкла проводить время наедине с собой. Эти минуты позволяли хорошо делать свою работу.

Она приехала второго числа, и уже приняла пятнадцать пациентов. Последний на сегодня, Самуэль Мун, должен был появиться с минуты на минуту. Аделия знала, что Сэм часто опаздывает и не ценит чужое время, и даже на прием к ней он далеко не всегда приходил вовремя. Лекции о причинах такого поведения не хватило, чтобы художник решил больше не нарываться, но доктор считала, что это только начало. Самуэлю Муну нравилась Ковальская. И было лишь одно маленькое «но», которое останавливало его стандартный сценарий «увидел, захотел, получил» — она не заводила романов с пациентами, и каждый из них был вынужден подписать договор на услуги, в рамках которого содержался недвусмысленный пункт, накладывающий запрет на любые заигрывания. Ветреный и свободный художник считал себя обязанным оказать внимание каждой красивой женщине и искренне не понимал, когда его поведение порицалось. Ему было плевать на штрафы по договору, но Аделия при первом контакте была тверда и сказала, что при любой попытке за ней ухаживать разорвет контракт и занесет его в черный список. Как и любого другого. Сработало.

Аделия стояла на небольшом балкончике и курила. Она долго выбирала себе такое место для работы, чтобы между пациентами была возможность отдохнуть. Удивительно, откуда в центральном районе города появился небольшой уютный сквер, но окна кабинета доктора Ковальской выходили именно на него. Было приятно стоять на балконе, смотреть вниз на макушки деревьев и проглядывающий каскад маленьких прудов, соединенных деревянными мостиками, и ни о чем не думать. Пациенты в Треверберге были сложными, и доктор делала все, чтобы сохранять баланс сил. Природа восстанавливала даже лучше, чем хороший секс.

Аделия стряхнула пепел в небольшую хрустальную пепельницу. Ее удивили утренние газеты. Убит мальчик. Доктор понимала психологические процессы, которые могут привести к такому результату. Но одно дело понять, а другое, — принять. И ее сознание отказывалось верить в мир, где подобные убийства были нормой. Врачебный цинизм уходит в сторону, когда речь идет о детях. Все привыкли к жертвам-взрослым, изнасилования, убийства, садизм вошли в жизнь уверенно и прочно. Но вся логика и защитные барьеры рассыпались в пыль при виде ужаса, который произошел. Рафаэль, так его окрестила полиция. Газеты быстро подхватили новое прозвище, строили гипотезы. Им практически не дали информации, но самого факта странного убийства хватило, чтобы молва разнеслась по городу. Все молчаливо сходились в одном: будет серия. Серия — это новый уровень, это долгосрочный хлеб для журналистов, это донор для истериков, это работа для полицейских. Пока единственная смерть была столь необычной, что общественность единодушно сошлась в одном: в городе орудует маньяк. Серийный маньяк. Хотя никаких оснований для этого не было.

Аделия потушила сигарету. Еще пару минут смотрела на сквер, а потом вернулась в кабинет. Ее голова была ясной, мысли — спокойными. Еще один прием, поговорить со стажером об итогах дня, дать ей домашнее задание и отправиться в отель. Выспаться, принять еще пациентов, а через несколько дней вернуться в Варшаву. И в следующем месяце все по кругу. Она сварила себе кофе в стоящей тут же кофемашине и принялась ждать.

Самуэль не опоздал. Он вошел в кабинет за минуту до назначенного времени. Доктор Ковальская успела допить кофе. Она встретила клиента в кресле, закинув ногу на ногу и откинувшись на мягкую спинку. Художник поздоровался, обойдясь без привычных смачных комплиментов, снял бежевый плащ, повесил его на небольшую вешалку тут же, бросил дипломат на стул и прошел к своему месту. Он выглядел опечаленным.

— Я только что разговаривал с Джоном Барком, — без предисловий начал художник. — Это отец мальчика, которого убили. Вы явно слышали про Рафаэля, его работа. Так вот Джона из США вызвали наши полицейские.

— И что же сказал Джон?

— Он в шоке, — заявил художник, привычным жестом отбрасывая волосы со лба. — Хавьер не единственный его сын, у Джона вторая семья в Америке, там две дочери, близняшки, на год младше Хавьера. Но он в шоке. Винит во всем жену, потом просит прощения. Плачет.

— Слезы помогают не сойти с ума в такой ситуации. Можете передать ему мою визитку, я буду рада помочь пройти это.

Сэм улыбнулся. Улыбнулся обворожительной и усталой улыбкой очень взрослого, успешного и утомленного этой успешностью человека. Его серо-зеленые глаза без интереса скользнули по лицу Аделии и остановились на пустой чашке из-под кофе.

— Мы познакомились с ним несколько лет назад. Я строил поселок, в котором Джон купил дом. Он был одним из первых покупателей, и тогда я самостоятельно вел сделки. Он показался мне забавным, сумасшедшим ученым. А еще — очень счастливым человеком. У меня тогда не все ладилось в браке, и его откровенное счастье с женой казалось мифом. Или чудом. И вот как оно все обернулось.

— Есть вещи, Сэм, которые не зависят от того, что было до.

— Одна мысль мне не дает покоя, — будто не услышав ее, продолжил Самуэль. — Будут ли еще убийства? И если будут, то где. Очень надеюсь, что этот псих обойдет стороной мой поселок.

— Вы говорите так, потому что боитесь, что его имя свяжут с вашим? Или потому что такая связь повлечет за собой убытки?

Мун вздрогнул.

— Вы как всегда жестоки, доктор, — чуть слышно проговорил он. — Меня беспокоит и то, и то, если говорить откровенно. Но деньги я смогу заработать, с ними нет проблем. А вот репутацию восстанавливать будет значительно сложнее.

— Вы боитесь только за это, Сэм? — Аделия изобразила недоверчивость. — Никакого страха за своих детей или детей близких?

Он улыбнулся и покачал головой.

— Я не думаю, что это псих настолько псих, чтобы навредить мне, или моим детям, или детям моих друзей. Полиция молчит, а я не специалист, чтобы строить догадки, почему он так сделал, почему выбрал именно этого мальчика, и что за послание к ангелам.

— А как вам предположение, что он художник, как и вы?

— Все творческие люди немного сумасшедшие, доктор Ковальская, вам ли этого не знать.

Аделия вернула ему улыбку. Сэм странно нервничал. Он не находил себе места, хотя и старался держаться. Доктор чувствовала это нервное, напряженное состояние и ждала, пока он достаточно расслабится, чтобы поделиться с ней. Сэм начал к ней ходить после смерти жены, и с течением времени их беседы превратились просто в слив эмоций, глубокой терапии ему не требовалось. Аделия предложила остановить курс за ненадобностью, но художник отказался, был согласен платить больше. Иногда он говорил что-то интересное, и тогда доктор понимала, что это не пустой заработок денег, а работа. А как-то он принес ей ее собственный портрет. Маленький, аккуратный, выполненный маслом в фирменной технике Муна. Почти фотография, а не портрет. Аделия не спала с клиентами. Но кто запретит ей принимать от них подарки?

— Есть еще кое-что. Тео отказывается стать моей женой.

Доктор Ковальская посмотрела на художника удивленно.

— Я полагаю, вы имеете в виду мисс Барт?

— Кого еще, — с грустной миной проговорил художник. За несколько секунд он полностью изменился. В нем больше не чувствовалось затравленного зверя, он стал похож на влюбленного подростка, который не знает, как подойти к девушке, которая ему понравилась. О Теодоре он рассказал Аделии почти сразу. О том, как она хороша, что рядом с ней он чувствует себя молодым и сильным, что она не просто красивая женщина, но и талантливый человек. Он влюбился, а когда Сэм влюблялся, весь мир уступал место его новому увлечению. Все разговоры были только о Тео, все переживания только о ней, все картины были посвящены ей. Аделия знала, что он сделал предложение и получил отказ. Теодора и Сэм жили вместе несколько месяцев, и последний думал, что этого достаточно, чтобы ее позиция изменилась, и в паспорте появился очередной штамп. Но что-то пошло не так.

— И как она аргументирует отказ?

— Не знаю, я повторно предложение не делал, но мы договорились, что она скажет, если что-то изменится.

— Самуэль, на моей памяти вы впервые пасуете перед любимой женщиной.

Он пожал плечами.

— Она другая. Мне кажется, что если я снова предложу ей пожениться, она соберет вещи и уйдет.

— Почему вы так думаете?

— Я почти вдвое старше, она слишком прекрасна. Из хорошей семьи, с блестящим образованием.

— То есть, вы считаете, что вы ее недостойны.

Сэм вспыхнул.

— Ну нет. Я считаю, что это лучшая женщина на земле.

— А как устроен ваш быт? Она холодна с вами?

Он покачал головой.

— Нет, конечно. Очень мила, нежна и заботлива. По меньшей мере в те моменты, когда дома. Я чувствую себя рядом с ним очень живым. Это сложно объяснить. Я знаю многих женщин. В том числе тех, кто еще моложе Тео и может быть даже где-то красивее. Хотя это сложно, — Сэм задумался. — У Тео особенная красота. Я не понимаю, как ее описать словами. Но когда рисуешь, чувствуешь каждый штрих. Ты ее снимаешь слой за слоем, а там не видно дна. Ты видишь черты лица, оттенок глаз, эту удивительную окантовку радужки, будто вылитую из темного металла, обычный вроде бы черный волос, но такой удивительный оттенок, будто ее волосы поглощают свет, а не отражают его, и при этом блеск.

Теодора — это нарушение всех возможных законов оптики. Наверное, вы правы, доктор. Впервые в жизни я боюсь потерять женщину. Я боюсь, что в какой-то момент она скажет: все, Сэм, я ухожу.

— И поэтому вы хотите жениться?

Мун пожал плечами.

— Зачем ее компрометировать свободными отношениями?

— А что изменит брак?

— Ну как. Она возьмет мою фамилию.

Аделия терла тонкими пальцами виски. Эта беседа с Самуэлем почему-то выбила ее из колеи. В художнике образовался какой-то излом, который не удавалось ухватить, разобрать и сгладить. Он переживал свой кризис с одной стороны совершенно обыкновенно, а с другой — как-то по-своему. Накладывало отпечаток все. Его безудержность в плане женщин, его моложавость, успех, известность. За Муном охотились светские львицы Треверберга. Он щедро одаривал своих любовниц, одной даже подарил дом в том самом поселке Художников. Но после встречи с Теодорой, видимо, в нем все перевернулось. А когда она ответила ему взаимностью, он превратился в юнца, который не знает, как подойти к девушке. Аделия поймала себя на мысли, что была бы не прочь познакомиться с мисс Барт поближе. Если даже знаменитый Казанова Самуэль Мун говорит об этой женщине на сеансах со своим психотерапевтом, значит, она действительно чего-то стоит.

В дверь постучали. Доктор вздрогнула. Она совершенно забыла про стажерку. Зеленоглазое лицо Энн Лирны показалось в дверном проеме.

— Можно, доктор?

— Заходи. Прости, я совершенно вымоталась.

Энн просочилась в кабинет. Она держала у груди папки с сегодняшними пациентами.

— Я закончила все задачи. Все пациенты подтвердили запись на следующий раз, прозвоню их за день.

— Хорошо, спасибо, — Аделия протянула руку, и Энн вложила в нее все папки. — Такими темпами придется оставаться здесь дольше.

— Или открыть клинику и переехать в Треверберг.

Аделия с улыбкой покачала головой.

— Не думаю, что это осуществимо в ближайшее время. Я не стану закрывать практику в Варшаве.

Энн улыбнулась. Доктор Ковальская взяла ее к себе несколько месяцев назад, и пока мисс Лирна выполняла функции секретаря. Она оформляла истории болезни, созванивалась с пациентами, вела расписание, следила за платежами за аренду помещения, отеля и прочими. Словом, взяла на себя весь организационный блок, Аделии оставалось только приезжать и хорошо делать свою работу. Лирна училась на психиатра и хотела посмотреть, какова работа частных специалистов изнутри. А еще она варила совершенно волшебный кофе и злилась, когда Аделия пользовалась кофемашиной. Но иногда было проще налить себе чашечку эспрессо, чем отрывать Энн от работы и просить ее приготовить что-то эдакое.

Аделия внимательно посмотрела на девушку. Энн собрала волосы в хвост, чтобы не мешались. По-прежнему почти без косметики, но подчеркнула ресницы и губы, как того требует должность. К счастью, таких падких на женщин пациентов, как Самуэль, у Аделии больше не было, а Сэм был слишком увлечен своими неурядицами с любовницами, чтобы добавлять туда еще одну женщину.

— Ты можешь идти домой, твоя помощь сегодня больше не понадобится. До встречи ровно через неделю.

Глава шестая. Марк Карлин

Центральное управление полиции Треверберга

8.43, 6 апреля 2002

Марк Карлин не помнил своей жизни до тех пор, когда он начал работать в полиции. Все, что не было связано с профилированием и расследованием убийств, вылетало из памяти, откладывалось в долгий ящик и тщательно закупоривалось, освобождая место для работы. Когда Аксель Грин вернулся из армии, поступил в академию и подал запрос на стажировку в полицию, Карлин еще не знал, что этот странный юноша станет ему близким другом. Отчужденный и холодный, перенесший, судя по всему, череду серьезных травм, Грин проявил себя сразу же. Коллеги отметили его странную манеру сопоставлять факты. Но когда он поймал своего первого маньяка, для полиции Треверберга что-то изменилось навсегда. Грин не любил строить постоянной команды, но все чаще и чаще он, Карлин и Рэймонд Лок из отдела криминалистической экспертизы оказывались на одной планерке с доступом к одному делу. Так случилось и в этот раз. Грина назначили руководителем расследования, Карлин занял свое излюбленное место психиатра-аналитика, который должен был составить профиль маньяка и помочь группе его вычислить. Лок отвечал за улики. Любые улики.

Карлин, который не спал уже двое суток, явился на планерку раньше всех. Детектива Грина он нашел сидящим в кабинете со стаканчиком дрянного кофе из автомата в руках. Светлые волосы Грин вопреки обыкновению собрал хвост. Он полулежал в кожаном кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на свою белую стену фактов. Услышав шаги, Грин медленно повернул голову. Его строгое лицо осветилось улыбкой при виде друга, но уже через мгновение спокойный взгляд синих глаз вернулся к стене.

— Доброе утро, — поздоровался Марк. — Прости, я не успел толком собрать материал по твоей вчерашней просьбе.

— Какой просьбе?

— А, — Аксель допил кофе и выбросил стаканчик в мусорное ведро. — Я и не ждал срочного ответа.

Марк положил папку с делом Рафаэля на стол и выбрал кресло помягче для себя. Аксель следил за ним немигающим взглядом. Он выглядел изможденным.

— Есть несколько вариантов. Я подумаю, позже решим.

Грин кивнул.

— Без проблем. Это длится так давно, что я и забыл, что есть такая проблема. Сиделка сказала, что приступы участились после убийства. Газетчики опять разнесли информацию по крупицам, но даже намека хватило.

— Она потеряла ребенка и мужа при прошлой «детской» серии, — тихо проговорил Карлин. — Толчком могла стать любая деталь, даже самая незначительная. И у нас совершенно нет фактов, чтобы сделать однозначные выводы.

— Факты? Кто сказал «Факты»? Кто такой скучный в это недоброе утро?

В кабинет ввалился офицер Лок, криминалист, старожил полицейского управления Треверберга. Некоторое время назад он брал отпуск из-за гибели своей подруги и коллеги, но теперь вернулся в рабочий режим и с удовольствием включался в самые сложные задачи. Лок был одним из немногих, с кем легко работал Аксель, который в принципе не терпел партнеров. В какой-то мере они друг друга дополняли. Два интуита, два психа, которые каким-то десятым чувством определяли след убийцы и выслеживали его. Один через криминалистику, другой — через внутреннее чутье. По меньшей мере, Карлин их разделял именно так.

Офицер Лок с торжественным видом поставил на стол коробку с выпечкой, несколько чашек кофе, на которых Аксель не без недовольства заметил логотип «Кофейного дома», и свалился в кресло напротив Марка. Грин думал о том, что идея провести планерку в его кабинете — это самая хреновая идея за весь предыдущий год.

— По какому случаю угощение?

— Ну как. Все как в былые времена. У нас нет улик, нет мотивов, черт знает какой профиль маньяка, черт знает, какой способ определения жертвы, обескровленное тело, картина и прочие ужасы. Все, как я люблю. Почему бы не отметить?

Карлин улыбнулся.

— Подождем остальных и начнем. Старгард впился в нас когтями. В ближайшие дни будем мало спать, редко есть и много думать.

— Как будто что-то изменится, — огрызнулся Грин. Детектив подошел к своей белой стене, на которой по-прежнему красовалось несколько фотографий. По сравнению со вчерашним днем появились нити. Жертва, все свидетели и участники жизни жертвы за последнее время. Слева внизу начали набираться фото мест, где бывали мисс Барк или няня с ребенком. Напротив бумажки с именем няни Марины Зотовой стоял вопросительный знак. После того краткого диалога по телефону она перестала брать трубку. Аксель думал о том, стоит ли ее объявить в розыск. Он сомневался. Конечно, няня-садист — это тот еще сюжет. Но что-то тут не клеилось. Как минимум то, что у нее было железное алиби на момент убийства. Аксель взял маркер и еще раз обвел знак вопроса.

В дверь снова постучали, и на пороге появился Говард Логан. Юноша выглядел недовольно, но собрано. Он поздоровался с присутствующими спокойно, как будто сам занимал должность не ниже детектива, выбрал себе стул, хотел было сесть, но вместо этого подошел к наставнику.

— Нужно посмотреть, что из себя представляет няня? — тихо спросил он у Акселя. Тот кивнул. Он чувствовал здесь подвох, но пока не понимал, какой именно. Логан безошибочно угадал его настроение и сделал то, что и должен сделать детектив. Начал тянуть за ниточки и разматывать клубок.

Лок встал.

— Мы не знакомы. Офицер Рэймонд Лок.

— Говард Логан. Пока не детектив, но работаю над этим.

Мужчины обменялись рукопожатиями. Лок смотрел на юнца внимательным взглядом темных глаз, Говард делал вид, что не замечает. Аксель глянул на них, убедился, что вмешиваться не придется, и снова вернулся к созерцанию фотографий.

— Ты успел познакомиться с делом, Рэй? — спросил он у Лока, не оборачиваясь.

— Естественно. Доктор Карлин вчера любезно предоставил мне документацию. А Дуарте ответил на несколько вопросов. В целом картина сложилась, но вряд ли я смогу добавить что-то новое к тому, что вы уже обговорили. Но я хотел бы съездить на место преступления и планирую сделать это сегодня.

— Возьми с собой Логана, — предложил Грин. — Возможно, вы увидите то, чего не видел я. Говард, договорись с мисс Барк.

В дверь снова постучали. Аксель развернулся на каблуках и замер, увидев в дверях Камиллу Тейт, руководителя отдела по борьбе с кибер-преступлениями и начальницу Марты. Капитан Тейт окинула собравшихся ничего не выражающим взглядом и поманила Грина к себе. Тот вопросительно поднял бровь.

— Всем привет, — сказала Камилла. — Детектив Грин. На минуточку.

— Лучше послушай, рыжие все ведьмы. А если ведьма еще и умная, с ней лучше не спорить, — вмешался Лок. Грин бросил на него неоднозначный взгляд, но вышел в коридор и плотно закрыл за собой дверь.

Карлин воспользовался его отсутствием, встал с места и подошел к стене с фотографиями. Говард и Лок дружно посмотрели на него. Из-за двери доносился приглушенный говор, но различить слова было нельзя. Капитан Тейт редко выбиралась из своего отдела и, если она здесь, значит, что-то случилось. Но пока в деле Рафаэля не было и намека на пересечение с кибер-преступностью, хотя Карлин предполагал, что понадобится их помощь с камерами и телефонами. Но приказ отдаст Грин, когда закончится планерка, которая еще не началась.

— Я думаю, нужно повесить карту, — проговорил Говард. — Почему Грин не повесил карту? Здесь только фото мест, где бывала жертва. И не отмечен дом.

— Позвоню Мире, — отреагировал Лок. — Пусть принесет со склада карту города.

Он наклонился над столом Грина, взял телефон и нажал несколько клавиш, вызывая секретаря. Короткий диалог с помощницей Старгарда Карлин и Логан не слушали, они погрузились в созерцание фотографий.

— Нам известно, что у мисс Барк несколько клиентов-художников. Она консультирует их по авторскому праву, также давала рекомендации в двух бракоразводных процессах, но на первый взгляд ничего криминального там не обнаружено. У нее одна подруга и несколько приятельниц.

— Вы заговорили про художника, потому что Дуарте обозвал маньяка Рафаэлем? — спросил Логан. Карлин бросил на него короткий взгляд.

— Очевидно, что мы имеем дело с извращенным искусством.

— Маньяк — художник?

— Может, да, может, нет. Может, отвергнутый обществом художник. Или кто-то из свиты известных деятелей искусства Треверберга. Кто у нас самый известный?

— Самуэль Мун, — не задумываясь, ответил Говард. — Примечательно то, что он является и самым известным и дорогим художником Треверберга, и владельцем поселка, в котором произошло преступление.

Карлин передернул плечами.

— У нас нет ничего на Муна, даже вопросов к нему. Он слишком крупная фигура, чтобы прийти с пустыми руками и начать расспрашивать о маньяке.

— Тогда пошлем Лока. Лок — сын одного из партнеров Муна по бизнесу, он сможет поговорить как ни в чем не бывало.

— Эй, давайте не примешивать сюда семейные связи, — встрял Рэй. — Я с Сэмом пару раз пил на выставках — и только. Не думаю, что мое резкое появление в его жизни останется незамеченным или не вызовет вопросов. И я не понимаю, как вы вообще вышли на Муна, глядя на белую стену с мертвым младенцем. Карта скоро будет.

— Да, я понял, капитан. Все просьбы только лично через тебя. Но тогда не жалуйся, если я разбужу тебя в четыре утра со срочной задачей.

— Не пожалуюсь, но пеняй на себя, если она не будет относиться к делу.

Грин вернулся в кабинет и закрыл за собой дверь. Он выглядел раздосадованным.

— Аксель, мне интересно, вы когда-нибудь перестанете ругаться с Камиллой и уже уединитесь в спальне? — с невинным видом спросил Лок.

Аксель не ответил и вернулся за свой стол. Через мгновение дверь снова открылась, вызвав на лице Грина яростную гримасу, но это была лишь Мира с картой. Оставив бумагу на столе, она исчезла, чутко определив, что атмосфера в кабинете накалилась до предела.

— А как тебе удалось отхватить такой кабинет? Я тоже хочу белую стену и простор, — продолжил Рэй. — И вообще, я работаю здесь дольше тебя, что за черт.

— Я не делал перерывов, Лок. Давайте начнем. Потеряли кучу времени.

— Больше никого не будет? — удивился Карлин.

— Нет. Лок представляет отдел криминалистики, нам его достаточно, он сможет организовать работу ребят. По вскрытию все данные уже у нас. Уверен, мы в начале серии. Хотя сейчас это сложно доказать. Но на самом деле ключевой вопрос только один: когда он убьет снова. И второй. Кого он убьет.

Карлин и Логан взяли карту, развернули ее и прикрепили на свободное место на стене, справа от фото, развешанных Акселем. Красным маркером стажер отметил дом Барков. Перенес на него фото с места преступления.

— Он совершенно точно рисует картины, — начал Марк. — Если вчера у меня были сомнения, то сегодня уже нет. Об этом говорит все. Он использует кровь в качестве краски. Ватман и стены вместо холста. И строит композицию, при которой жертва становится ангелом, а зритель в первую очередь видит весь масштаб, красные мазки, вписанное в интерьер произведение искусства. Он хочет, чтобы это видели. Хочет, чтобы это вселяло ужас и восторг. Можно с точностью сказать, что это первый опыт. Иначе мы бы об этом знали. Ну и то, как пришиты крылья, говорят именно об этом. Он совершенно спокойно убивает ребенка, не испытывая никаких эмоций, надрезы по венам идеально ровные, их сделали обыденно. Но как только дело доходит до крыльев, все идет не так. Он ошибается.

— Его цель не смерть. Его цель — картина, — с этими словами Говард достал из папки фото с места преступления и разложил их на столе.

— Вот и повод поговорить с Муном, — вынес вердикт Лок. — Мун — признанный эксперт в живописи. Можно привлечь его к делу в качестве консультанта. И в процессе выясним, имеет ли он к этому какое-то отношение.

Логан пожал плечами.

— Здесь нет связи, но в целом ты прав, офицер Лок. К тому же, опрос свидетелей в поселке ничего не дал. Никто ничего не видел, семья Барк образцовая, хотя муж и не бывает дома, ребенок всегда в порядке, чист, одет в дорогую одежду, слуги работают как часы. Словом, все идеально, выбор жертвы неочевиден.

— Есть еще няня. Мы не можем до нее дозвониться. У нее есть алиби, но это не значит, что она не помогла убийце проникнуть в дом, — голос Грина звучал будто бы издалека.

Он сел за стол и прикрыл глаза. — Лок, Логан, езжайте к Муну. Не забудьте соглашение о конфиденциальности с собой. Доктор Карлин, от вас требуется профиль. Как можно скорее. Я останусь здесь и попробую еще раз связаться с няней. Мы как всегда упускаем самое главное.

— Прошла всего пара дней. Картина сложится, — пообещал Лок, поднимаясь с места. — Ну что, стажер. Прокатимся?

Дождавшись кивка Грина, они ушли. Карлин остался у стены. Он хмурился. Было странно видеть гримасу на его всегда спокойном лице. Грин встал, убрал со стола коробки из-под пончиков и кофейные стаканчики, и подошел к Марку.

— Ты сейчас думаешь о деле — или тебя беспокоит что-то еще?

Марк устало прикрыл глаза.

— Если честно, все сразу. Я не спал последние дни. Голова соображает плохо. Вернусь домой и буду спать до завтра. А завтра выдам очередную гениальную версию. Если убийство повторится, я обещаю, что отменю все командировки, и буду здесь, с тобой.

— Спасибо.

Марк Карлин работал в полиции так давно, что не помнил, каково это — просто прийти домой, побыть с семьей и не думать о маньяках. Сейчас он много преподавал, постоянно находился в командировках, что не мешало ему руководить отделом психологической экспертизы, быть на хорошем счету у начальства и принимать участие в сложных расследованиях. В свои тридцать пять лет Карлину удалось достичь существенно большего, чем большинству коллег. Но за любой успех назначена своя цена, и Марк не был тем счастливым исключением, о которых пишут в дешевых романах. Он платил за это семейным счастьем.

С женой, Урсулой Лотти, он познакомился около шести лет назад, женился в 1996 году, а через три года у них родился сын. Йорну было уже два с половиной года, но Карлин до сих пор не понимал, как правильно общаться с ребенком и, казалось, позабыл, как правильно общаться с женой. Он слишком много работал, и если в первые годы отношений это восхищало Урсуллу, мотивировало делать ему сюрпризы, ухаживать за ним и всячески налаживать быт, то к настоящему моменту стало проблемой. Марк понимал на уровне психологии, что происходит, но даже лучший специалист, все понимающий и принимающий, перешагивая порог собственного дома, хотел немного побыть просто человеком. Просто мужчиной, который вернулся в дом, где его любят и ждут.

Вместо любви все чаще его ждала необоснованная холодность, обида, претензии и истерики жены. Сначала Марк пытался что-то объяснить. Они бурно ссорились, бурно мирились, он клялся в том, что любит ее, несмотря ни на что. Потом они просто бурно ссорились. А сейчас даже перестали разговаривать. Урсулла засыпала до того, как он приходил домой, он уходил раньше, чем она вставала. Сына Марк почти не видел, им занималась няня. Жену видел и слышал в основном по телевизору, который включал на время тренировок. Урсулла была специальным корреспондентом центрального тревербергского канала. Она вела светскую хронику, отвечала за своевременные репортажи со всех культурных мероприятий. Милая внешность, уникальное чувство стиля, подвешенный язык и удивительная манера общаться, которая выдавала в ней французские корни, когда-то покорили самого Марка, а теперь покоряли миллион жителей города.

Карлин припарковал машину в гараже. Нужно было выйти, закрыть ворота, отправиться в дом, поговорить с Урсулой, если она здесь, а потом отправиться спать. Он хотел предложить жене дать друг другу еще один шанс. Хотел объяснить, как важно то, что он делает. Она должна понять. Она умная и красивая девочка, не может так произойти, что она его оттолкнет. Но сил на то, чтобы просто открыть дверь авто и выйти, не было. Карлину захотелось закурить. Недостаток сна его убивал, нужно исправить это немедленно. Он терял хватку и способность анализировать, и поэтому не мог понять ничего сверх того, что было очевидно в деле Рафаэля.

Домой он смог подняться только через полчаса. Оставил дипломат в прихожей, повесил плащ на вешалку там же и огляделся. Дом сиял первозданной чистотой. Он находился в старой части города, в нескольких милях от поселка Художников, и представлял собой огромное здание конца девятнадцатого века, которое построил предок доктора, Себастьян Карлин, известный деятель юриспруденции и основатель династии. Сейчас родственников у Марка не осталось, дом отошел ему в безраздельное пользование, а когда-нибудь он перейдет Йорну. После свадьбы с Урсулой Марк серьезно обновил здание, сделал капитальный ремонт и пристроил веранду.

— Какие люди, — вместо приветствия сказала Урсулла.

Карлин вздрогнул. Он не ожидал ее увидеть дома в обед и в глубине души даже надеялся, что ее не будет.

— Решил сделать исключение и прийти домой пораньше.

— Да? — Миссис Карлин передернула точенными плечиками. Волосы, уложенные в сложные локоны, блестели. — А я думала, у тебя очередной маньяк. Как же великий доктор Карлин обойдет стороной такое интересное дело?

— Дело не в интересе, Улли, дело в том, что этот псих будет убивать.

Она картинно приложила ладонь к ярко накрашенным губам.

— Да? Маньяки убивают? Какие новости! Вам за это обязательно должны дать премию. Нет, три премии доктору Карлину.

— Хватит, — он сделал резкий жест рукой. Налил воды из кувшина и обернулся к жене. — Твои истерики — это последнее, что хочет услышать мужчина, который тяжело работал, не спал и пришел домой, чтобы немного побыть в покое.

Урсулла рассмеялась.

— Я и забыла, что в этом доме только одно желание имеет вес — твое. А я так. Красивое бесплатное приложение к великому доктору Карлину. Знаешь, что я думаю, Марк? Хватит. Мне это надоело. Я даже любовника не могу завести, чтобы он не начал петь хвалебные оды тебе.

— Любо… что?

— Нам надо развестись. Я устала. Тебе нет дела до жены, а мне нет дела до твоих маньяков. Я пришлю адвоката. Завтра. А пока сниму квартиру и уеду.

Марк поставил стакан на стол и сжал виски руками.

— Йорн все равно тебя не видит, так что переживет. А нам будет хорошо вместе. Няня уже согласилась с новыми условиями, мы скорректировали контракт. Так что оставайся в своих хоромах, наслаждайся славой и величием своей династии, работай, учи. Но не показывайся у нас. Ты достаточно издевался над нами. Мы хотим пожить для себя.

— Это просто бред.

Урсулла подняла на него пронзительно-зеленые глаза.

— Бред был в том, чтобы согласиться выйти замуж за успешного детектива и думать, что он будет сидеть дома с семьей. Бред был в том, чтобы поверить в твои обещания любви. Бред был рожать от тебя ребенка, который теперь обречен воспитываться в неполной семье. Вот это все бред, Марк, а мое решение — всего лишь следствие, всего лишь реакция. Ты же специалист. Вот и разбери, какой у меня мотив.

— Ты решила окончательно?

Карлин сел. В голове совершенно прояснилось, исчезла даже усталость. Он смотрел на жену, понимая, что все. Пройдена точка невозврата. Его не трогали даже разговоры о сыне. Он найдет способ видеться с ним достаточно часто, чтобы Йорн помнил, кто его отец.

— Завтра. Жди адвоката. И не выключай телефон. Мы съедем завтра же.

— Я так понимаю, любовника ты уже нашла.

— Кто говорит, что мне нужно было его искать?

Глава седьмая. Самуэль Мун

6 апреля, 14.57

Центральный дом художника, выставочный зал

Треверберг

Кристианна крутилась рядом. Ей стоило огромных усилий вытащить художника на осмотр площадки для будущей выставки. Он упирался и говорил, что был здесь десять тысяч раз, ассистент убеждала с помощью довода, что власти сделали ремонт, и Центральный дом художника теперь не узнает даже тот, кто его когда-то строил. В итоге они уже два часа бок о бок ходили по галерее и прикидывали, как можно разместить выставку и позволят ли им изменить освещение и цвет стен. Белый для картин Муна — это самый безвкусный фон из всех, что можно придумать.

— Мы можем натянуть ткань наискосок, поставить лампы, — говорила Кристианна. — Я добьюсь такого освещения, что твои картины оживут!

— Оживут и будут сниться людям в кошмарах, — недовольно бросил Сэм.

— Именно. Как ты мне снишься, так и они будут сниться. Это неплохо. Это искусство. В твоих картинах целый мир, Сэм. И ты прекрасно знаешь, что ты чертов гений. Гений, признанный общественностью.

Художник отмахнулся.

— Долго мы будем еще тут ходить?

— Нет. Только подпишем бумаги и начнем застройку. Но с тебя картины. Садись и рисуй.

— Я работаю стоя.

Кристианна улыбнулась. Но через мгновение ее улыбка стала еще шире, но взгляд изменился. И это изменение художнику не понравилось: так смотреть она могла только на него самого. Сэм обернулся. К ним шел директор Центрального дома художника, известный в мире культуры чиновник, Алексон Магдер. Мистер Магдер возглавил галерею по приказу министра культуры пару лет назад. Нельзя сказать, что его управление что-либо серьезно изменило, но организовывать частные выставки стало проще. И дороже.

— Такой блистательный ученый в наших стенах. Мистер Мун. Крис.

Сэм посмотрел на обоих внимательнее.

— Самуэль, это мой муж. Алекс, мы практически закончили, готовы подписать договор.

— Да, Мария вас ждет, — кивнул чиновник. — Над чем работаете, мистер Мун?

Черные, цепкие глаза Магдера остановились на лице Муна, который был выше его на полголовы. Художник расправил плечи и улыбнулся. Он часто благодарил всех известных богов, за то, что ему была дарована внешность кинозвезды. Наверное, было бы сложнее стать популярным художником и бизнесменом, если бы все сложилось иначе.

— Готовлюсь к свадьбе, а ваша жена меня отвлекает всякими выставками.

Магдер хохотнул.

— Женщины крутят нами, как хотят. И на работе, и дома. Но она знает, что делает. Ваши доходы впечатляют. И это только живопись, я не говорю о том, что мне неинтересно.

Сэм вежливо кивнул.

— Приглашаю вас на ужин. Что на счет завтра? Мы с Тео любим субботние вечера. Подготовим что-нибудь особенное. И познакомимся поближе. Кристианна работает со мной несколько лет, но так и не рассказала, кто стал тем счастливчиком, с которым она пошла под венец. Я искренне рад за вас. Она редкий алмаз.

Крис зарделась. Алексон вежливо кивнул.

— Мы с удовольствием приедем. К тому же, о Теодоре Барт в нашем городе ходят легенды, а я до сих пор с ней не знаком.

Мужчины обменялись рукопожатием, Кристианна следила за этим из-под полуопущенных ресниц. Убедившись, что все хорошо, она снова взяла Муна под руку и решительным шагом направилась в крыло администрации. Оба молчали. Сэм думал о том, что отхапать себе такого мужа — это редкая удача, о том, что, возможно, это сделано специально, и все ее слова о любви и страсти в постели — игра. Но Мун был в форме и рядом с Алексоном смотрелся ровесником, если не моложе. От Магдера шла непонятная энергия. Та энергия, которую хотелось запечатлеть. Он почему-то представлялся художнику в виде языческого бога, который хранит закон. Беспристрастный, отчужденный бог, который не понимает, что такое эмоция, но безошибочно определяет чью-то вину. Он стоит на каменной грубой лестнице, высеченной в скале, держит в руках весы. На нем темно-синяя тога, а черные глаза отливают синевой. Темные волосы длинее, чем в реальности, лежат на плечах. Но даже тога не скрывает дыру там, где должно располагаться сердце. Сэм довольно улыбнулся. Нужно успеть это нарисовать.

Договор они подписали за несколько минут. Самуэль привык не читать документы, которые ему подавала Кристианна, зная, что она десять тысяч раз все проверила. И даже если сейчас она действовала в интересах мужа, это всего лишь деньги. Деньги — ерунда.

— Интересно, здесь есть камеры? — чуть слышно спросил Сэм.

— Ты заслуживаешь отменного наказания, мерзавка. И получишь его прямо сейчас.

Серо-зеленые глаза художника остановились на небольшой белой двери с табличкой «Техническая». Он подошел к двери, дернул ручку. Она поддалась. Внутри оказалось небольшое помещение с проводами, столом и рядом шкафов. Никаких камер внутри он не заметил, а основания думать, что в ЦДХ сделают скрытое видеонаблюдение в чулане, не было.

— Сэм, что ты затеял? — также шепотом спросила Кристианна, уже дрожа от предвкушения.

Он втащил ее в комнату, запер за ними дверь, огляделся, выбрал мягкий длинный провод и поманил ее к себе.

— Наказать тебя, разумеется. Могла и раньше сказать, кто твой муж. А теперь иди сюда. И ни слова!

Старый Треверберг

Няня покормила Софию, уложила ее спать и ушла, оставив Сэма и Теодору с младенцем на руках. Самуэль, для которого София была четвертым официальным ребенком, и он даже сам не знал, каким по счету вне брака, с детьми сидеть не любил. Он не понимал, что с ними делать, как общаться. Вот другое дело — процесс их создания. Здесь Самуэль был мастером. Самым настоящим, с регалиями и достижениями (детей же можно считать достижениями, как-никак?). Художник часто говорил, что именно его любовь к женскому телу помогала ему так долго сохранять молодость и силу тела собственного. Но детей он все равно не любил.

Сэм сидел в мастерской, когда дом оглушил звонок в дверь. Тео была в спальне с Софией, и беспокоить ее художник не хотел, поэтому спустился на первый этаж, увидел в видеофоне двоих незнакомых мужчин и значок полицейского и, тяжело вздохнув, нажал на кнопку открытия дверей.

— Я офицер Лок, это Говард Логан, мы из полиции, — заявил темноволосый и темноглазый мужчина лет тридцати пяти-сорока. — Не застали вас на работе, и позволили себе наглость заявиться сюда.

— Проходите. Виски, коньяк, кофе, чай, вода?

— Кофе, пожалуйста. Черный, без сахара. Нам обоим. Спасибо.

Офицеры прошли в дом. Оба в кожаных куртках, спокойные и немного отрешенные. У художника в этот момент они ассоциировались с всадниками апокалипсиса. За тем лишь исключением, что если от них и шел холод, то не могильный. Сэм не мог похвастаться хорошими отношениями с полицией. В молодости он много бедокурил, а сейчас стабильно нарывался на хранителей дорожного движения. Штрафов присылали столько, что он перестал считать. К счастью, последние несколько лет всей его бухгалтерией (и даже штрафами) занималась Кристианна. Мун отправился на кухню, гадая, уснула ли Теодора. Он не хотел, чтобы она видела в доме полицейских. Лок и Логан последовали за ним.

Полицейские расположились за кухонным островом, находившимся в центре просторного помещения. Сэм ненавидел ограниченные пространства, и поэтому везде, где можно было избавиться от стен, он от них избавлялся. Художник включил кофеварку и обернулся к гостям, положив руки на столешницу.

— Кофе будет через минуту. Чем обязан?

— Нам нужна ваша консультация, как художника, — начал Логан, доставая из портфеля бумагу, — но сначала мы хотели бы подписать соглашение о конфиденциальности, так как дело предстоит щепетильное.

Мун усмехнулся.

— Дело Рафаэля, конечно же. Гоните ваш документ, подпишу. Я же не журналист, чтобы гнаться за сенсациями. А картины долго пишутся. К моменту, когда я что-то смогу презентовать, вы уже поймаете этого ублюдка.

Кофемашина оповестила художника о том, что кофе готов, он разлил ароматный напиток по чашечкам и передал их полицейским. Налил себе в чашку побольше и добавил туда молока. Говард Логан положил документ перед Сэмом, тот подписал, не вчитываясь, вызвав саркастическую улыбку у Лока.

— А если бы здесь было признание в этом преступлении?

Художник побледнел. Предположение офицера было столь странным, сколько и неожиданным. По спине пробежал холодок.

— То вы посадили бы невиновного.

Никто не засмеялся. Логан внимательно проверил подписи на документе, спрятал его в портфель и умолк, позволяя офицеру Локу вести беседу. Лок Муну казался демоном, который говорит меньше, чем знает. У него была странная для офицера полиции слишком тонкая внешность, которая подходила бы скорее деятелю культуры или доктору, но глаза выдавали полицейского с головой: их взгляд был прямым и холодным. Логан еще слишком молод, чтобы делать какие-то выводы, но в глазах уже столько всего, что хватит на десять картин. Художнику всегда нравилось наблюдать за лицами людей. Он не относил себя к портретистам, но на многих картинах изображал то, что видел на протяжении жизни, помещая их в тот или иной сюжет.

— Вы знакомы с миссис Барк, мистер Мун?

— Аделаида Барк сотрудничает с Центральным домом художника, она консультирует молодых по авторскому праву. На старте карьеры у всех много вопросов по бюрократической волоките. Лично я с ней как с юристом дел не имел. Но ее муж купил у меня дом в поселке Художников. В 1995 или 1996 году, уже не помню.

— А с ней вы не встречались?

— Встречался, конечно. Магдер любит собирать всю элиту у себя, и на некоторых приемах мы пересекались с Аделаидой. Но не могу сказать, что она запомнилась мне чем-то исключительным.

— А если просто необычным? — Лок спрашивал прямо, спокойно, без угрозы.

Художнику не нравился этот допрос, хотя у полиции на него ничего быть не могло. Он внимательно слушал, даже кивал, и думал только о том, чтобы Теодора не спустилась из спальни. Объяснять ей, что в их доме делала полиция, почему он подписывал бумаги и почему его спрашивают о другой женщине, он не хотел. Примечательно то, что Мун никогда и никому не был верен. Он четко разделял секс и отношения и считал, что первое почти всегда может обходиться без второго, а второе по умолчанию включает в себя первое. Теодора, скорее всего, знала, с кем она живет. Но лишний раз подчеркивать это Сэм не был готов.

— Она слишком печальна для женщины, которая работает с людьми искусства.

— Что вы имеете в виду? — вставил Говард.

Мун смерил его неприветливым взглядом.

— Рядом с художниками, артистами, писателями и поэтами люди меняются. Творческая материя возносит всех над бытовыми заботами, заставляет посмотреть шире, заставляет чувствовать иначе. Аделаида Барк всегда выглядела математиком среди лириков. Она не воспринимает метафоры, не понимает образы, совершенно не чувствует картины. Конечно, я в первую очередь художник, а потом уже бизнесмен. И, признаюсь честно, исходя из этих соображений, я не особо стремился к тому, чтобы с ней общаться. Или стать ближе.

Говард делал быстрые, короткие пометки в своем блокноте. Мун чувствовал себя так, словно пришел на лекцию в университет и теперь вдалбливает глупым студентам прописные истины, до которых они должны дойти сами. И обязательно дойдут, но попозже. Годам к сорока, если повезет.

— Хорошо. Если вы позволите, продолжим. Расскажите нам про поселок Художников. Как вы знаете, преступление произошло именно там, а причиной для такого может быть что угодно.

Сэм сделал несколько глотков кофе, прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом, и снова посмотрел на полицейских.

— Это мой любимый проект. Дорогого стоило договориться о таком клочке земли. Знаете, офицеры, это сказочное место. Река, небольшой лес, сосны. И все это буквально в шаге от одной из серьезных транспортных артерий города. Я бы сам там жил, если бы мне нужен был дом. Хотя, если выйти сейчас на крышу, мы увидим огни поселка. Это мое первое детище в недвижимости. Я волновался. И долго вынашивал проект.

— Итак, в 1993 году вы строите поселок художников на правом берегу Реки, — медленно начал Говард, дождавшись молчаливого одобрения напарника. — Через год уже начинаете продавать участки и дома. Вы лично принимаете участие в утверждении проекта каждого дома и выдвигаете ряд условий по архитектурным и ландшафтным решениям.

Сэм кивнул.

— Я не хотел получить лоскутное одеяло. Я хотел получить — и получил — цельный комплекс, который будет прекрасен как сам по себе, так и в отдельных частях.

— Да, вам это удалось, — кивнул молодой полицейский. — Известны случаи, когда к вашему детищу привозят туристов, чтобы им показать, каким может быть обычный коттеджный поселок. Джон Барк покупает у вас дом одним из последних. Почему так? Поздно узнал или долго думал?

— Скорее, последнее. Переговоры с ним мы начали вести почти в то же время, что и со всеми. Возможно, решал финансовый вопрос. Я никогда не стремился демпниговать, а их семью нельзя назвать особо обеспеченной.

Самуэль допил кофе, поставил чашку в раковину и поправил рукава мягкого домашнего свитера из тонкой шерсти.

— А кто в основном покупал дома в поселке? — спросил офицер Лок. Он тоже сделал несколько глотков, благодарно улыбнулся и в целом выглядел почти расслабленным, если бы не особенный блеск глаз, который выдавал тот факт, что полицейский ловит каждую мелочь.

Мун понимал, что они уже оценили и его внешний вид, и усталое лицо, и то, как и что он говорит, и то, что убийство произошло в его поселке, а Аделаида откровенно была белой вороной среди сообщества, к которому вынужденно относилась. К счастью, он не нес никакой ответственности за безопасность владельцев домов, они сами договаривались с охраной и сами выбирали, с кем работать, Мун не стал вводить никаких платежей в управляющую компанию, следя только за ландшафтом и экстерьером домов.

— В основном художники, конечно же, — проговорил он, чтобы пауза не затягивалась. — У меня в офисе есть вся документация по проданным домам, я смогу ее предоставить завтра. Господа, вы пришли, заявив, что вам нужна консультация, но что я вижу? Все это похоже скорее на допрос. А в чем консультация художника? В том, что мой поселок — произведение искусства?

Офицер Лок обезоруживающе улыбнулся и поднял руки ладонями к собеседнику, будто показывая, что приносит свои извинения. На самом деле он ни о чем не сожалел, и это понимали все участники беседы. Полицейские будут хвататься за любой, даже самый призрачный намек на то, что получится распутать клубок. Сэм представлялся им лучшим источником информации. Он художник. Выдержки из любой светской хроники подтвердят, что он несдержан. Пьет, дерется, ругается, иногда даже скандалит. Он владелец поселка Художников, где произошло убийство. Это очевидные вещи, которые лежали на поверхности. Сэм понимал, что все это рано или поздно приведет к нему. Но разве это повод давать полицейским возможность наглеть в его же доме?

— У нас есть все основания полагать, что Рафаэль или является художником, или работает в сфере искусства. Посмотрите на фото.

Говард выложил фотографии из портфеля. Мун приблизился. Увидев место преступления, мертвого мальчика и картину кровью, он страшно побледнел. Пришлось опуститься на стул и взять фотографии в руки. Они дрожали. Впечатлительный художник, чьи картины волнуют людей до мурашек, иллюстрируя их самые запрятанные кошмары и страхи, не ожидал оказаться лицом к лицу со смертью. Он уже знал, что следующей картиной станет темный мертвый ангел. Но на ней не будет крови. И мертвый ангел будет не таким мертвым. Опытный глаз художника определил грубую технику, которой наносили мазки по ватману, пятна «краски», которые могли появиться только из-за неосторожности.

— Рисовал не тот, кто держит кисть в руках каждый день. Если он и художник, то работает мало и редко. Или работал в последний раз давно. Или его волнует мертвое тело рядом. У него дрожит рука. Мазки неровные, посмотрите, — Сэм повернул к ним одну из фотографий. — Линия неровная, хотя рисунок обязывает провести здесь единый мазок, но он то давит на кисть сильнее, то отпускает. Халутрная работа.

Говард записал показания.

— Сможете что-то добавить? — проговорил Лок.

Сэм ответить не успел.

— Добрый вечер.

Все дружно повернулись. Теодора стояла у подножия лестницы на второй этаж. На ней был простой домашний костюм, тяжелые черные волосы она собрала в высокий хвост. Лок и Логан в унисон поздоровались. Говард быстро перевернул все фотографии и сложил их в аккуратную стопку. Теодора Барт сделала вид, что не заметила этого жеста.

— Офицеры обратились ко мне за помощью.

Синие глаза Теодоры блеснули. Сэм чувствовал, что она не верит.

— Помощью? Мне уйти?

— Вы можете остаться, мисс Барт, — проговорил Лок. — Мы закончили.

Офицер достал из внутреннего кармана куртки визитку и протянул его художнику.

— Пожалуйста, если вам придут в голову еще какие-то мысли по этому вопросу, позвоните мне. Звоните в любое время, я поздно ложусь.

Самуэль взял визитку, внимательно ее изучил и положил на стол.

— Конечно, офицер Лок. В рабочее время вы всегда сможете найти меня в мастерской. Вечерами я дома. А завтра мы устраиваем ужин. Если захотите, можете присоединиться. Ты же не против, дорогая?

— Какая женщина в здравом уме будет против присутствия привлекательных мужчин на семейном торжестве? — рассмеялась Теодора. — Завтра в семь, джентльмены. Не обязываем вас, но будем рады.

Говард и Рэй переглянулись. Сэм следил за ними, чуть прищурившись. Когда фото спрятали, он смог полностью взять себя в руки. И снова стал собой. Тем скандально известным художником, на чьи выставки ходили все, от детей до стариков. Его ненавидели, им восхищались. Его картины никого не оставляли равнодушным. Наверное, в этом и был секрет успеха. Исключительная способность через картины доносить эмоцию, ощущение. Даже чувство.

Когда офицеры, попрощавшись, ушли, Сэм хмуро посмотрел на Теодору.

— Зачем ты спустилась?

Она пожала плечами.

— Услышала голоса. София спит.

— Это хорошо. Прости, что тебе пришлось ею заняться. Я договорюсь с агентством, чтобы няня оставалась у нас до полуночи.

Теодора молча кивнула и обхватила себя руками. Самуэль рассматривал ее, такую простую, такую домашнюю и почему-то такую далекую в эти мгновения. Он впитывал эту женщину всеми клеточками своего тела. Не выдержав, художник встал, пересек помещение и обнял Теодору, наклонившись вперед, чтобы спрятать лицо у нее в волосах. Ростом всего сто пятьдесят пять сантиметров против его ста восьмидесяти пяти, она казалась ему фарфоровой статуэткой, которую всенепременно нужно оберегать и любить. И он был рад обманываться. Рад верить в то, что рядом с ним прекрасная и беззащитная женщина. Хотя несколько раз был свидетелем того, как Теодора ведет дела. И каждый раз признавался сам себе в том, что не хотел бы оказаться ее конкурентом.

— Поздний час, Сэм. Нужно спать. Завтра сложный день. Нам нужно подготовиться к ужину.

— Это будет лучший ужин в этом доме, любовь моя.

Глава восьмая. Говард Логан

7 апреля 2001

Решение стать полицейским каждый принимает по-своему. Кто-то продолжает династию. Кто-то влюбляется в жанр детективов и искренне верит, что так и будет каждый день. Кто-то становится свидетелем нераскрытого преступления. Или раскрытого, но такого яркого, что оно впивается в подсознание, не давая спокойно жить, пока ягнята не замолчат. А кто-то переживает личную трагедию. Родители Говарда погибли три года назад в автокатастрофе, которой не должно было быть. В которой невозможно было погибнуть. Ни следов, ни свидетелей. Никто не мог ответить на вопрос, что они делали в этой проклятой машине. Их тела были настолько изувечены, что опознание проводили по зубам, а Говарду не дали на них взглянуть. Расследование смяли еще до того, как можно было восстановить картину. Очередной «глухарь», который портит статистику полиции и оставляет родственников жертв без надежды на возмездие. Говард остался один. Гамбург, где они жили, вроде бы принял его как блудного сына, но что-то шло не так. Юноша поступил в университет, железно решив стать криминалистом, чья работа исключит возможность повторения столь глупого «глухаря». И искренне думал, что останется в Германии.

Он изменил решение, когда познакомился с Марком Карлином, который приехал в его университет с лекциями по профилированию серийных маньяков в 2000 году. Марк приехал весной, но уже менее чем через полгода Логан перебрался в Треверберг и перевелся в тревербергскую полицейскую академию, забросив университет. Он поверил в Марка больше, чем во всю гамбургскую профессуру. Он вернулся на родину, на которой родители каким-то чудом смогли сохранить и передать ему небольшую квартирку в старой части города. Родину, которой никогда не знал.

В Треверберге Говард жил один. Он ненавидел необходимость держать включенным сотовый телефон, терпеть не мог рано вставать и чувствовал себя полным идиотом, пока перекладывал бумажки. Он был благодарен Карлину за то, что тот сумел подключить его к делу Рафаэля. Но, оказавшись в гуще событий, терялся. Говард чувствовал, что здесь что-то не так. Что они ищут не просто художника, не просто того, что хочет, чтобы его узнали. Это не забытый богом и людьми выпускник художественной академии, который пропил свой талант и проспал момент, когда можно было строить карьеру. Это что-то другое. Но Логан не смог объяснить Карлину, в чем тот заблуждается. Интуиция вопила, но аналогов этим воплям на человеческом языке так и не обнаружилось.

Логан считал, что разговор с художником — это хорошая идея. И обрадовался приглашению на ужин, хотя совершенно не понимал, как вести себя в высшем свете. Ему не понравился Сэм, который выглядел, как голливудский актер, только что сошедший с экрана. Его пугала Теодора, которая, несмотря на домашний вид, казалась слишком идеальной, слишком холодной и чужой. Говард долго восстанавливал в памяти ее лицо, пытаясь зацепиться за ощущения, которые пригвоздили его к месту, когда она вошла на кухню, но не мог определить, что это.

Эта чертова интуиция, которая предупреждала об опасности, объяснений знакам не давала.

Вернувшись домой, Логан принял душ, а потом взял книгу по криминалистике и читал до утра, восстанавливая прописные истины. Нужно было прочистить голову, и учеба здесь помогала лучше чего бы то ни было. Наутро он проснулся с мыслями об ужине. Съездил в магазин, купил подходящий пиджак, рубашку и новые джинсы. Обувь он всегда держал в отличном состоянии, поэтому обновлять и ее не потребовалось. Выгладил одежду. Перекусил. Взял свою первую за день сигарету и долго курил, глядя в окно. Единственное, что в этой ситуации радовало: пока его мысли заняты маньяком, проблемами, связанными с этим делом, он не думал о родителях, не искал причин их гибели и не винил себя. Но сколько нужно дел, чтобы унять крики совести?

Сигарета закончилась, и он достал из пачки еще одну. Очевидно, лежало на поверхности то, что маньяк — из сообщества художников. Он может быть действующим художником. Работником галереи, искусствоведом, работником аукционов, юристом по авторским правам, преподавателем в университете или художественной академии. Или он просто любитель живописи, который решил создать шедевр. Это гипотеза Карлина, и в ней молодой полицейский чувствовал фальшь, которая ощущалась пеплом на губах.

Дело не в шедеврах.

Дело в демонстрации. Но что и кому он пытается продемонстрировать?

Сварить кофе, взять третью сигарету. Кто вообще сказал, что это он. В Треверберге уже встречались женщины-маньяки. Но Говард понимал, что убийца мужчина. Или женщина с мужским характером.

Эту мысль надо было обдумать. Женщина с мужским характером. Мужчина. Что-то не клеилось, и Говард понимал, что мозаику из одного паззла не сложить. Ему нужна была целая картина. А ее не было. В свои двадцать один с небольшим он не обладал нужным опытом, но имел феноменальное чутье, которое впервые обозначило себя в раннем детстве, когда, спрятав документы родителей, он не позволил им сесть на самолет, который разбился сразу после взлета. И сейчас это чутье велело успокоиться и ждать. Логан сотни раз перечитал свои записи с допросов. Десятки раз просмотрел описания всех разговоров со свидетелями. Фото с места преступления он мог бы нарисовать по памяти в мельчайших деталях. И он понимал, что их поиски снова пропавшей русской няни — это бессмысленная трата времени. Няня тут не при чем, потому что убийца не хотел бежать. Он нарисовал картину и хочет наблюдать за тем, как эту картину будут оценивать. Он ждет.

Усилием воли полицейский заставил себя вернуться к мыслям о предстоящем ужине. Самуэль Мун выглядел необычно, слишком ярко. Такие люди часто безрассудны, но редко настолько, чтобы начать убивать. Если бы он убил, он не стал бы делать картину и не стал бы трогать ребенка. Он может случайно убить в алкогольном угаре, может убить за любимую женщину. Но чтобы настолько слететь с катушек? Такое поведение могло бы объяснить только диссоциативное расстройство личности, а эта штука встречается редко. Хотя гениальность Муна может быть объяснена как раз им — слишком уж его картины поражают воображение.

Что касается Теодоры Барт, она молодому человеку показалась ледяной глыбой. Если бы он верил в сказки, он бы заявил, что она не человек. Не бывает таких людей, как она. Но весь город знает ее семью, за ней следили с тех пор, как она поступила в Оксфорд, а по возвращении в Треверберг не давали прохода, превратив ее жизнь в бразильский сериал. Обратная сторона богатой семьи. Нужно повнимательнее за ней последить за ужином.

Говард вызвал такси и спустился вниз. Снова закурил, продолжая мысленно раскладывать и перекладывать факты этой истории. От никотина его мучила тошнота, но Говард упорно продолжал курить. Делать выводы рано. Они не нашли улик, ДНК, отпечатков, никаких забытых вещей. Лишь предположения. И мертвый мальчик в луже крови. Автомобиль приехал через несколько минут. Говард сел на заднее сидение, закрыл за собой дверь и уставился в окно. Если они не попадут в стихийную пробку на центральном шоссе, то будут на месте за несколько минут до назначенного времени.

Рэймонд Лок ждал напарника в паре шагов от ворот резиденции Самуэля Муна, к которой уже стягивались автомобили гостей. По случаю торжества он отгладил джинсы и даже нацепил рубашку, сияющую белизной. Белое на нем смотрелось странно, но полицейский не обращал внимания на взгляды прохожих. Он стоял и курил, погруженный в свои мысли, но оживился при виде Логана и помахал ему рукой. Говард расплатился с таксистом, пожелал ему хорошей дороги и подошел к коллеге.

— Сэм — маг и волшебник, — сходу заявил Рэй. — Он заставил сразу двоих полицейских приодеться.

— Не вечно же хорошей одежде пылиться на вешалках. Иногда даже рубашки нуждаются в том, чтобы их выгуляли.

Лок рассмеялся.

— Ты подготовился?

— Не думаю, что к ужину у Муна можно подготовиться, — покачал головой Логан. — Он славится своей несдержанностью. Но, чувствую, мы здесь не зря. Может, зацепка или какая-то мысль…

— Ты серьезно думаешь, что Самуэль связан с этим делом?

Лок выбросил сигарету и посмотрел на коллегу немигающим взглядом темных глаз. Говард выдержал этот взгляд и улыбнулся.

— Связан — точно. Вопрос, в какой роли. Пойдем, невежливо заставлять хозяев ждать.

— Подожди, — Рэй упер кулаки в пояс. — Посмотри на количество автомобилей. Тут соберется весь Треверберг, они и не заметят, что мы чуть задержались. А что думаешь про его женщину, Теодору Барт?

— Скажу после ужина, я до конца не уверен.

Офицер Лок склонил голову набок, сверля коллегу пристальным взглядом. В его глазах было что-то, что не понравилось Говарду, но он решил на этом не концентрироваться, нужно было сохранить разум кристально чистым, чтобы ни в коем случае не упустить мельчайшие детали, которые помогут следствию. Коллеги направились к резиденции. В просторном саду перед домом, выполненном из камня и украшенном старомодной лепниной, толпились люди. Кто-то в вечерних нарядах, кто-то в джинсах и растянутых свитерах. Говард не знал их в лицо, но Лок шепотом подсказывал, когда в поле обозрения оказывался кто-то особенно важный. Главный редактор и владелица крупнейшего городского издательства «Сандерс Пресс», Оливия Сандерс. Изольда Астер-Паттерсон, блистательная наследница сети отелей «Астер», дочь модельера Гвендолен Астер, за чьими нарядами сюда съезжались со всего света. Рядом с Изольдой — Уилл Барт, старший брат Теодоры и наследник другой империи. Сын партнера Тейнов. Десятки имен и регалий никак не хотели умещаться в голове, и Говард взял обещание с Лока, что тот ему снова расскажет, кто есть кто в случае необходимости.

Вскоре они увидели хозяина дома в сопровождении мисс Барт, которая по случаю торжества выбрала скромное темно-синее платье, мягко облегающее фигуру. В доме играла скрипка. Сэм общался с гостями, знакомя их друг с другом и перемещаясь от группы к группе. В какой-то момент он подошел к полицейским в сопровождении красивой молодой женщины и странного вида мужчины средних лет. Мужчина был невысок, темноволос и темноглаз. Его лицо еще сохранило черты былой красоты, но в нем уже присутствовала отечность, которая рано или поздно настигает всякого, кто не прочь пропустить стаканчик вина или чего покрепче каждый вечер. Впрочем, на алкоголика он не тянул. Идеально отглаженный костюм, ухоженные брови, аккуратные ногти. Говард предположил, что отечность — это какая-то болезнь. Уж слишком его вид не вязался с образом алкоголика.

— О, доблестные офицеры. Позвольте представить, это Кристианна, мой продюсер, агент, ассистент, душа моего скромного арт-бизнеса. Ее супруг, Алексон Магдер, директор Центрального дома художников. Там скоро откроется моя выставка. И кто знает, может, вы, Говард, или вы, Рэймонд, узнаете себя на одной из картин, — художник подмигнул им, довольный пассажем. — А это офицер Рэймонд Лок и Говард Логан, полиция Треверберга. Господа расследуют это ужасное дело и обратились ко мне как к эксперту.

— Эксперту в какой области? — с любезной вежливостью спросил Алексон.

Говард скользнул по нему взглядом. Этот мужчина не оставлял следов. Не оставлял впечатления. Типичный чиновник с больным сердцем. Или легкими. Или еще чем-то. А вот его жена приковывала к себе внимание мгновенно. Логан буквально почувствовал искру между нею и мистером Муном. Ну почему бы, собственно, и нет. Самуэль тот еще ловелас, Кристианна — красивая женщина. Их связь закономерна, и не нужно работать в полиции, чтобы это установить. Интересно, этот Алексон в курсе, что жена ему изменяет с боссом? Конечно да. Брак по расчету. Или нет?

— Как к художнику, конечно. Я не могу открыть больше деталей, чем вы прочтете в утренней газете, но этот псих точно псих. И настоящий художник, я таких чувствую. В кои-то веки полиции приходится работать не в стол.

— Это любопытное дело, — проговорил Лок, пожимая руку сначала художнику, потом — чиновнику. — Картины, попытка восстановить шедевры прошлого и приукрасить их. Демонстрация. Мы в самом начале расследования.

— Интересная версия, — кивнул Магдер. — А кто жертва? Я слышал, мальчик?

Мун побледнел.

— Да, совсем ребенок.

— Какой ужас, — вздохнула Кристианна, томно взмахнув ресницами.

— Мы делаем все, что можем, — вежливо продолжил Лок, внимательно отслеживая реакцию собеседников. — Но пока слишком мало информации. У нас есть только обрывки видеозаписи с поста охраны, но там ничего не разобрать.

Говарду хватило духа не показывать удивление. Лок примешивал факты, проверяя, как его собеседники воспримут эту новую информацию. Были ли у него основания подозревать Сэма? Да. У художника не было убедительного алиби на момент убийства. Рисовал в мастерской, но никем и ничем это не подтверждалось. Но все изобразили лишь вежливое недоумение.

— Видеозапись, даже плохая, это лучше, чем ничего, офицер Лок, — проворковала Кристианна. — Мы будем верить в то, что вы справитесь с этой загадкой. И не позволите ему снова убить.

— Вы думаете, что убийства повторятся? — с невинным видом спросил Рэй.

— Конечно, — подтвердила Кристианна. — В нашем городе, если такое начинается, продолжается всегда и быстро. Желаю вам удачи. Алексон, дорогой, можно я отойду на пару минут? Нам с Сэмом нужно обсудить рабочие моменты.

Магдер кивнул и повернулся к офицерам.

— Ваша работа чрезвычайно трудна, — поделился он. — Я никогда не понимал, как можно расследовать подобные дела? Газеты не показывают нормальных фотографий, но и то, что они вырезают и помещают в полосу, — это кошмар.

— Или искусство, — вставил Логан.

Алексон сделал пару глотков шампанского и окинул стажера внимательным взглядом.

— Я работаю в галерее уже несколько лет. Честно? Такое вряд ли может считаться искусством. Это скорее антиискусство.

Говард улыбнулся, кивнул и оставил Рэя с Алексоном наедине. Ему хотелось пройтись по поляне и посмотреть на гостей, оставаясь в тени. Он взял стакан с соком с подноса пробегающей мимо официантки и углубился в сад, поглядывая по сторонам. Нечеловеческое чувство подсказывало, что Рафаэль может находиться среди этих людей. Он может стоять сейчас в нескольких шагах и прислушиваться к тому, что о нем говорят. Он должен выглядеть довольным, испуганным или невозмутимым. Он должен выдавать себя напряжением или излишне расслабленным видом. Он должен проявить себя хоть как-то. Но это хоть как-то не происходило.

Юноша сделал пару глотков, потянулся было за сигаретой, но передумал. Его до сих пор тошнило от передоза никотина, но мозг работал поразительно четко. Он отошел дальше от толпы и замер, скользя по ней взглядом. Ушел в себя, сопоставляя факты дела, и не заметил, как к нему подошла хозяйка торжества. Теодора Барт в изящном платье выглядела совсем не так, как в домашнем костюме. И совсем не так, как ее изображали газетчики.

Молодая бизнес-леди не могла похвастаться высоким ростом, но темные шпильки придавали ей стати. Густые черные волосы она распустила по плечам, позволяя им падать на спину. Макияжа совсем чуть, но темно-синие глаза сияли так, будто их подсветили изнутри. На губах перламутровый блеск.

— Офицер, — улыбнулась она.

— Пока еще нет, мадам.

— Мадемуазель, — поправила она. — Я рада, что вы приняли приглашение. И все же удивлена. Как вам наше общество?

— Что-то мне подсказывает, что это общество мистера Муна, и вам здесь также неуютно, как и мне.

Говард все-таки достал сигарету. Он сам не мог похвастаться высоким ростом, и Теодора на каблуках уступала ему от силы пару дюймов. Он чувствовал себя неуютно. Разница в возрасте прочертилась слишком отчетливо. Говард всегда считал, что возраст — не главное, но в Теодоре было что-то такое, что он был готов поверить в любую сказку об эликсире вечной молодости. В синих глазах светился странный огонь.

— Я привыкла. Есть какие-то новости по вашим делам?

— Я не могу разглашать тайну следствия.

— Бросьте, Говард, — улыбнулась она, — разве я похожа на журналистку, которая ищет материал? Я всего лишь женщина, которая хочет почувствовать себя в безопасности. У Сэма есть дочь, ей всего два.

— Просто не оставляйте ее одну.

— Значит, все плохо, — кивнула мисс Барт. — Так я и думала.

— Мы делаем все, что можем.

Она передернула плечами. Ожерелье на тонкой шее блеснуло в свете фонарей.

— Как и все мы, стажер Логан.

Глава девятая. Аксель Грин

8 апреля, воскресенье

Треверберг

Аксель сидел за одним из маленьких столиков в «Кофейном доме», пил свой кофе и следил за тем, как Энн работает. Он чувствовал себя совершенно спокойно и гармонично, следя за тем, как бариста ловко орудует с кофемашиной, обслуживает редких гостей. Энн бросала на него недвусмысленные взгляды, то и дело улыбаясь. Детектив был погружен в себя. Лок отзвонился после ужина и сообщил, что все хорошо, и ничего срочного они сообщить не могут. Все затормозилось до понедельника. Всю субботу Аксель, измотанный длинной неделей, проспал. Сегодня утром доехал до дома, привез Саре лекарства, убедился, что все хорошо, поговорил с нанятой сиделкой и снова уехал. Он снял небольшую уютную квартиру рядом с работой, и, вернувшись в район, решил, что умрет без кофе.

Слежка за молодой женщиной ничего не дала. Спортзал, какой-то дом в десяти минутах быстрой ходьбы от кофейни, куда она за это время сходила несколько раз, сама кофейня и один из главных бизнес-центров Треверберга, куда можно было пойти за тысячей разных мелочей. Турфирмы, салоны красоты, службы услуг и быта, здесь были офисы всего, что может пригодиться практически любому жителю Треверберга в любой момент времени. Аксель отменил слежку, позвонил Камилле, а следом отправил ей небольшой аккуратный букетик в знак извинений. Капитан Тейт извинения приняла и велела больше не нагружать ее сотрудников у нее за спиной. А потом сказала, что она не прочь сама последить за мисс Лирна, если это поможет следствию. Грин на это заметил, что в следующую раз обратится лично к ней.

Сейчас он следил за Энн другим образом и с другой целью, и ни Камилла, ни рассказы Лока, ни предположения Карлина и Логана в голову не шли. Мозг сосредоточился на этой аккуратной женщине, которая магическим образом превращала ароматные зерна в волшебный напиток. Собранные на скорую руку документы по девочке ничего не дали. Скорее всего, она сменила фамилию, потому что Лирна появилась в Треверберге пять лет назад. Судя по пограничным заметкам, она въехала со стороны Чехии. Но чем она занималась там, никто не знает. Кафе она открыла год назад, безошибочно определив местоположение. Доход был средним. Родственников и домашних животных нет. Мужа нет, детей нет.

Аксель с трудом отдавал себе отчет в том, что торчит здесь уже два часа и смотрит на нее, как школьник, который впервые в жизни увидел девушку. Энн ни в чем не походила на хрупкую, грациозную и стервозную Элизабетт, которая благополучно исчезла из его жизни год назад, прихватив с собой все свои и его подарки и кое-что из совместно нажитого имущества. Грин не придал этому значения. Он и сам был рад избавиться от всего, что напоминало те отношения.

— Эй, офицер.

Аксель вздрогнул. Он не сразу заметил, что мисс Лирна стоит рядом с ним и теребит кончик роскошной густой темно-рыжей косы.

— Может, перейдешь с кофе на чай? Беспокоюсь о твоем сердце.

— Говоришь так, будто оно есть, — заметил Грин и улыбнулся. — Я могу уйти, если мешаю.

Она покачала головой.

— Я подумала, что раз ты здесь сидишь, ты меня ждешь?

— А если так?

— Если так, то пойдем в парк? У меня законный перерыв, я сегодня закрою кафе на инвентаризацию. Но прежде, чем погрузиться в пересчет позиций, хочется самой выпить чашечку кофе и погулять.

Аксель медленно кивнул. Довольная Энн перевернула табличку на двери, закрывая кафе, и скрылась в подсобке, чтобы переодеться. Она казалась детективу слишком, ослепительно реальной. Странное ощущение. Может, он просто истосковался по женскому теплу? Но почему сейчас?

Энн быстро собралась и вышла к нему. В своем простом бежевом плаще она была похожа на служащую банка. Аксель подал ей руку и помог выйти из кафе. Отошел в сторону, позволяя ей запереть дверь и с удивлением уставился на собственный мотоцикл. Он забыл, что приехал на нем. Энн подошла, с улыбкой глядя на полицейского.

— Пешком? Или на нем?

— А поехали на нем.

Аксель сел за руль. Подождал, пока молодая женщина пристроится сзади и обнимет его за талию, и мягко вырулил на дорогу. Ему пришла мысль, что можно поехать куда-нибудь дальше городского парка. Если ехать по южной дороге от поселка Художников вниз, то через двадцать минут быстрой езды можно добраться до маленького уютного озера. Детектив бывал там иногда. И, несмотря на еще прохладную погоду, ему отчаянно захотелось оказаться именно там. Там не был оборудован пляж, и поэтому горожане не стремились освоить и этот райский уголок, предпочитая отдыхать в более цивилизованных местах. А Аксель после войны не выносил цивилизованные места. Отдыхал он только наедине с природой и самим собой. И вот сейчас еще захотелось взять на этот маленький отдых Энн Лирну, баристу из маленького кафе рядом с полицейским управлением.

— У нас есть пара часов? — обернувшись, спросил он у Энн.

— Найдем! — подтвердила та, еще крепче прижимая его к себе. Или себя к нему.

Он уверенно вел мотоцикл, следя за дорогой. Шлем сужал обзор, заставляя концентрироваться на главном. Но выкинуть из головы тот факт, что Энн сидела за его спиной, прижималась к нему всем телом и была в целом не прочь их поездки за город, не получалось. Думать об этом было странно, но Акселю казалось, что они знакомы уже целую вечность. Да, он больше года покупает у нее кофе и выпечку. Но почему-то именно сейчас решился переступить черту, которую уже давно ни с кем не переступал. Руки Энн были теплыми, он ощущал ее тепло сквозь кожаную куртку и рубашку. Ее дыхание щекотало шею. Мгновения до места назначения пролетели незаметно. Но почему-то, когда они приехали и Аксель поставил мотоцикл на подставку, чтобы спокойно с него слезть, и Энн сняла с головы шлем, ее щеки были красными. Зеленые глаза лихорадочно блестели.

Детектив помог ей спуститься на землю и тут же отстранился, пытаясь определить, что он чувствует. Его влечение к этой девушке было иррациональным. Оно просто не должно было возникнуть, но вот они вдвоем в лесу, и он совершенно не хочет ее отпускать. Энн огляделась и восторженно замерла. Высокие сосны, небольшое кристально чистое озеро. Аксель нашел это место почти сразу после того, как купил мотоцикл. Он любил одинокие однодневные путешествия и часто уезжал из города на выходные.

Энн мягко ступала по влажной траве. Она погрузилась в созерцание первозданной красоты этих мест. Городские жители зачастую не видели ничего интереснее их парка, идеального, но совершенно искусственного. Здесь же царствовала природа. Аксель остался около мотоцикла. Он прислонился к еще теплому металлу, сложил руки на груди и следил за молодой женщиной, чувствуя, как медленно оттаивает что-то внутри. Впервые ему не нужно прислушиваться к дыханию Сары, не нужно выслушивать претензии, копаться в чужом дерьме или искать ответы на вопросы, на которые никто не мог найти даже намека на ответ. Он не понимал, что в этой девушке такого, но чувствовал, как все переворачивается при мысли о ней. Когда они ехали сюда, Энн обнимала его, он впитывал ее удивительный тягучий запах, не отдавая себе отчета в том, что это не запах духов или геля для душа. Это дикий, первобытный эмоциональный запах, который въедается под корку, который не забывается и сводит с ума. Энн, скромная, устойчивая и упрямая Энн в глазах Акселя Грина превращалась в божество. Потом — снова в женщину. А потом — в демона, в чьей власти он оказался.

Он не испытывал подобного и не знал ему названия. Он чувствовал, что Энн — не просто женщина, встретившаяся ему на пути. И в эти мгновения ничто не могло заставить его сесть на мотоцикл и вернуться в город. Он был поглощен происходящим. Энн смотрела на него странно. В зеленых глазах по-прежнему светился нездоровый огонек, но щеки покраснели еще больше, а растрепавшиеся после дороги волосы, обрамили лицо подобно рыжему облаку.

— Здесь очень красиво, — произнесла Энн, будто бы тишина могла свести ее с ума.

Аксель привычным жестом провел рукой по волосам. Отделился от мотоцикла и приблизился к молодой женщине, не зная, насколько он сейчас красив. В кожаной куртке с растрепанными светлыми волосами до плеч, с разгоревшимися от волнения синими глазами и саркастичной усмешкой на лице он напоминал скорее персонажа эпической саги, чем детектива центрального управления. Четкие черты лица, чувственные губы, внимательный, цепкий, обволакивающий взгляд. Все это не давало ни малейшего шанса остаться равнодушным. Даже если неравнодушие продлится миг. Именно на этот миг близ девушки из кофейни и рассчитывал Аксель, запрещая самому себе задавать вопросы. Но зато он смог дать имя этому состоянию. Как нельзя лучше подходило «пробуждение».

Если бы на улице было теплее, он бы точно предложил ей искупаться. Но вместо этого подошел совсем близко, положил пальцы на подбородок, заставив посмотреть ему в глаза, и наклонился над ней. Энн замерла. Казалось, она даже не дышала.

Когда он прикоснулся к ее губам, буквально физически ощутил, как ее накрыл страх. Дикий, первобытный страх, который мгновенно сменился приливом возбуждения. Энн положила руки ему на грудь, не решившись обнять. Аксель толкнул ее к ближайшему дереву, убедился, что она прижалась спиной к шершавому стволу, улыбнулся почти зло и снова поцеловал. Энн глухо застонала, протестуя. От ее лица отхлынула кровь. Руки сместились к его шее в таком жесте, будто она хотела его придушить. Аксель смахнул тонкие пальцы и отстранился. Замер на несколько секунд и сделал шаг назад.

— Я знала, что нравлюсь тебе, детектив. Но чтобы увозить женщину в лес так просто — это уже чересчур.

— Одно твое слово — и я верну тебя обратно.

Энн улыбнулась.

— Вернуться придется в любом случае. Я же говорила. Инвентаризация.

Он запустил пятерню в волосы и снова улыбнулся, на этот раз обезоруживающе.

— Ладно. Поехали.

— Еще пара минут.

Энн пересекла расстояние между ними и, поднявшись на цыпочки, страстно и быстро поцеловала его в губы. Долгая дрожь пробежала по телу Акселя, пробуждая практически животное желание повалить ее на траву, пренебречь всеми делами и условностями и овладеть ей тут же. Пришлось сделать шаг назад и закрыть глаза, чтобы схлынул красный туман, уже застилавший внутренний взор. Аксель тяжело дышал. В этой женщине было что-то невозможное. Что-то, не поддающееся объяснению. Она сводила его с ума. Но непонятно, чем. Неужели так сладко пахнет?

Нужно держать себя в руках. Все эти мысли — просто следствие армии. Он детектив, его задача — ловить преступников, а не насиловать женщин в лесу. Хотя нужно быть честным. Это не насилие. Это — страсть. Какая тонкая грань между высшим злом и высшим наслаждением.

Аксель молча сел на мотоцикл и замер, следя за тем, как Энн еще раз оборачивается к озеру, касается носком ботинка поверхности воды, разворачивается и идет к нему. Бледная, но довольная. Он мог побиться об заклад, что довольная. Женщины. Энн легко села за ним, обняла его за талию, заложив большие пальцы за его ремень и прижалась щекой к его спине. В какое-то мгновение ему показалось, что он слышит ее мысли. И эти мысли ему понравились.

Он довез Энн до кофейни, попрощался с ней и отправился к себе. Остаток воскресенья обещал быть спокойным и томным. Ехать к Саре ему совершенно не хотелось. В их отношениях появилась трещина после того, как он вернулся из армии. Приемная мать начала бояться его без всяких причин, вздрагивала, когда он входил в комнату, не позволяла себя обнять. Если он был рядом, старалась с ним не разговаривать и всячески обходила стороной. Он не придавал значения такому поведению, отдавая себе полный отчет в том, что армия его действительно изменила. И при условии, что он помнит далеко не все, можно было сделать вывод, что произошедшее там когда-нибудь вскроется ночным кошмаром. Но пока он полностью контролировал свои эмоции, красный туман, который всегда застилал взгляд, стоило взять в руки оружие. Полностью контролировал — до момента, когда прикоснулся к Энн. Пока они мчались по вечернему полупустому шоссе, пока ее пальцы все настойчивее впивались в его ремень, дразня и пытаясь проникнуть дальше, он думал о том, что впервые в жизни рядом с женщиной почувствовал ту же первобытной мощи эмоцию, которой отдавался на войне.

Аксель купил еды на вынос, поднялся к себе и рухнул на диван, безуспешно пытаясь успокоиться. Ему стоило пойти в душ, смыть с себя этот день и перестать думать о рыжеволосой чертовке, но вместо этого он крутил в руках телефон и думал, не написать ли ей пару сообщений. Останавливало только то, что Энн ему номера не давала. Он вскочил с места, включил ноутбук, надеясь, что все доступы сохранены, и Камилла их не поменяла. Вбил нужные строчки в государственную программу, нашел папку с данными по Энн, и открыл окошко, в котором показывалось, где находится ее телефон. Красная точка мигала на адресе кофейни. Индикатор показывал, что она там уже три часа, как раз с того момента, как он ее туда привез. Вот мерзкая девчонка, могла бы и отложить свою инвентаризацию.

Аксель закрыл портативный компьютер, хлопнув крышкой чуть сильнее, чем требовалось. Телефон зазвонил, и детектив уронил его от неожиданности. Но аппарат не разбился и продолжил звонить с пола. На экране отразилось имя — Марк Карлин. Просто так этот прохвост в выходной звонить не станет. Грин поднял аппарат, сел на диван и нажал на кнопку «ответить».

— Аксель, — судя по голосу Карлин был в шоке, — он снова убил. Срочно… господи, срочно приезжай.

— Ко мне домой.

Глава десятая. Сара Опервальд

Весна 1981 года

Треверберг

Нарочито легкой и уверенной походкой тридцатисемилетняя Сара Опервальд шла по длинному коридору тревербергского детского дома. Документы на усыновление нянечка, отдавшая этому месту пятнадцать лет своей жизни, отнесла три месяца назад. С ней долго разговаривали в попытке выяснить, не материальными ли благами продиктовано это желание. Но в итоге поняли, что городская субсидия здесь не при чем. У Сары родилось два мертвых ребенка. Муж погиб в чудовищной и бессмысленной аварии. Десять лет она жила только своей работой и детьми, которые ее окружали. А с этим мальчиком, которого привезли в дом скорби ровно десять лет назад, у нее возник особенный контакт.

Саре казалось, что Аксель Гринштейн — ее надежда и подарок мироздания, который она заслужила как никто во всем городе. К тому же, местные не любили усыновлять подростков. У них слишком непростой характер. Но Сара знала Акселя. Знала как никто. Она вырастила его как своего сына и единственное, о чем жалела, — что не приняла это решение раньше. Она обязана была его забрать сразу. А не ждать десять лет.

Впрочем, ждать для нее естественно. Она ждала, пока ее муж «нагуляется», ждала, пока он «созреет», потом ждала его с работы, зная, что он не на работе, грезя о детях и полноценной семье и надеясь, что когда у них будет ребенок, он изменится. Она ждала повышения оклада, как ждали все, но ничего не делала, чтобы это случилось. Она ждала знаков там, где их в принципе быть не должно. Сара никогда не считала себя деятельным человеком. Она плыла по течению всю жизнь. А горе прибило ее к земле. Она ждала десять лет, потому что десять лет собирала себя по крупицам. Усыновление — ответственный шаг. Она лучше многих знала, как много детей возвращают обратно в детский дом просто потому, что они не подошли, не оправдали ожиданий. Никто не понимает, что дети — это люди. У них есть свои интересы, свои особенности, свои слабости.

И Аксель отличался от всех. Он отличался внешностью, которая была слишком тонка и благородна, манерами, которые так не походили на все то, что окружало нянечку в детском доме. Своим трепетным и уважительным отношением к ней. Она не смогла родить себе сына, но Бог послал ей этого круглого сироту, чье место было где угодно, но только не здесь.

Она шла по коридору, видя перед собой только темно-коричневую директорскую дверь, и прижимала к груди тонкий портфель из потертой кожи. Ситцевое светлое платье, старенькое, но чистое и идеально отглаженное, ладно и мило сидело на ее фигуре, которая могла принадлежать совсем юной девушке. Сара думала о том, что всего пара подписей отделяет ее от того момента, когда Аксель навсегда покинет эти стены и переедет в ее небольшую, но уютную и добротную квартирку.

Она вскрикнула и упала, когда в нее влетел юноша. Александр Мирдол, восемнадцатилетний выпускник детского дома, испуганно остановился и подал ей руку.

— Прости, Сара, я не заметил тебя, — тихо проговорил он, опустив черноглазый взгляд.

Сара улыбнулась.

— И ты извини. Сегодня важный день, ты уезжаешь.

— Да. Уезжаю. Возможно, навсегда. Но я буду помнить твои уроки, милая Сара, — рассмеялся юноша, подхватив ее на руки.

Сара смущенно улыбнулась. Она не привыкла к подобным проявлениям эмоций, но пыталась понять, что чувствует паренек, для которого теперь открыты все пути. Он живо интересовался юриспруденцией, прекрасно рисовал и надеялся, что сможет выстроить свою жизнь наилучшим образом несмотря на то, что все детство провел в детском доме и так и не обрел семью. Хотя Александр отказывался от приемных семей. Сара подозревала, что это как-то связано с призрачной надеждой забрать сестру Элону, которая воспитывалась здесь же. Девочки жили в другом корпусе, и Сара, работающая с мальчиками, их почти не знала.

— Будь счастлив, Александр. Неважно, каким образом достигается счастье. Найди свое и добейся его во что бы то ни стало.

Юноша замер с неопределенной улыбкой. Помолчал, глядя ей в глаза. От этого взгляда стало жарко, потом холодно, но Сара списала ощущения на волнение перед подписанием документов.

— Во что бы то ни стало.

Оставшиеся метры до кабинета директора она не заметила. Постучала в дверь, дождалась приглашения и вошла. Директор комиссии, он же директор детского дома, Дерек Смол встретил ее неопределенной улыбкой. Вдовец, он недавно встретил свой сорок пятый день рождения, и, кажется, начинал новую жизнь. С младшим персоналом, к которому относилась Сара, он общался редко, но если и общался, старался это делать настолько доброжелательно и просто, насколько мог. Доктор медицины, когда-то давно он был хирургом-кардиологом. Он имел дело с самыми сложными случаями, пока не женился и не подрался в баре с одним из ухажеров жены, который начал стрелять. Дерек перенес несколько операций, но не смог восстановить работоспособность правой руки полностью. Дорога в хирургию для него оказалась закрытой навсегда. А через несколько лет жена сгорела от лимфомы. Доктор Смол остался один, лишенный семьи, жены, нерожденного ребенка и страстно любимой профессии.

На одном из приемов, который устроила жена министра здравоохранения, Дерека познакомили с заместителем мэра по социальной политике. Директор центрального и единственного детского дома Треверберга ушел на пенсию, так и не подобрав замену. Смол согласился, не раздумывая. Он работал здесь с 1976 года. И для Сары это были лучшие пять лет из всех, что она посвятила детям.

Дерек встретил ее пристальным взглядом каре-зеленых глаз. Темные волосы с проседью аккуратно расчесаны, удлиненная стрижка ему невероятно шла. Сара смущенно опустила глаза к носкам тщательно вычищенных туфель.

— Мисс Опервальд, — низким, грудным голосом проговорил директор. — Изумлен вашей настойчивостью и добротой. Комиссия единогласно приняла решение в вашу пользу. Я подписал необходимые бумаги. Осталась лишь ваша подпись, и мистер Гринштейн сможет отправиться в новый дом. Вы знакомы с правилами, но я должен их повторить.

— Конечно, господин директор.

Каре-зеленые глаза блеснули. Дерек щелкнул зажигалкой, закурил, отложил папку с документами в сторону и откинулся на спинку кожаного кресла.

— Вы должны пройти три контрольных точки. Один месяц, пять месяцев и один год. Сначала оформляется опекунство. Если по итогам комиссий в указанные даты не будет выявлено никаких отклонений, то ровно через год мы встретимся здесь для того, чтобы подписать документы об усыновлении.

— Отклонений, господин директор?

— Мальчик должен ночевать дома не реже, чем пять ночей в неделю. Он должен ходить в школу и пропускать ее только по уважительной причине. Никаких приводов в полицию, наркотиков и алкоголя. Хотя бы в течение этого года. Полноценное питание, чистая и заштопанная одежда. Вы сами тысячу раз рассказывали эти правила приемным родителям.

— Но сейчас я — приемный родитель, а не ваша сотрудница, — неожиданно для самой себя улыбнулась Сара. — И я хочу, чтобы вы это говорили, мистер Смол. Это важный шаг для меня. Уверена, он важен и для Акселя. Мальчик многое пережил, и я хочу, чтобы он наконец обрел дом. Семью.

— Как и вы, мисс Опервальд. Как и вы.

Дерек толкнул к ней папку. Дрожащей рукой Сара подписала документы на каждой странице. Мистер Смол следил за ней внимательным, учтивым взглядом. Сара в очередной раз подумала о том, как красив и далек этот мужчина. Забрав свой экземпляр документов, она опустошенно замерла, еще не веря в то, что произошло. Они говорили с Акселем об этом дне. Мальчик уверял, что ей не обязательно брать на себя такую ответственность, что ему осталось всего пять лет, и он справится, а потом уедет. И все же он был благодарен. В его темно-синих удивительного оттенка глазах Сара видела эту благодарность.

— Поздравляю, — проверив бумаги, проговорил директор. — Вы всегда были единственной, с кем он говорил. Теперь вы единственная, кому он доверяет. Счастья вам и вашей семье.

Осень 1984 года

Треверберг

Аксель пил крепкий черный чай и смотрел в окно. Сара тоже смотрела окно. То, что он сказал несколько минут назад, не укладывалось в ее голове, и это непонимание и обида выливались жгучими слезами, которые женщина даже не пыталась скрыть. Она чувствовала себя так, будто ее душу вынули из тела, хорошенько измарали в ближайшей луже и бросили обратно, как ненужную ветошь. Саре было невыносимо смотреть на юношу, который так неожиданно повзрослел и так резко начал принимать решения. А еще вчера она с наслаждением рассматривала выточенные самим богом черты его молодого лица, заглядывала в темно-синие глаза, в которых до сих пор светилась благодарность. Его не тяготила жизнь в детском доме, но собственная комната и постоянная «мама» стали приятным сюрпризом.

— Армия, — в сотый раз повторила Сара, будто пробуя это слово на вкус. — Зачем тебе армия в шестнадцать лет? И как ты вообще смог обмануть всех и получить эту чертову бумажку?

Юноша неопределенно пожал плечами.

— В Треверберге призыв с шестнадцати лет, и ты это прекрасно знаешь. Я получил базовое образование, а на колледж и университет у нас нет денег, — спокойным, выверенным тоном проговорил юноша. — Армия даст эти деньги. Я буду высылать тебе их, ты сможешь купить новый дом. А, когда вернусь, поступлю в университет.

Она отмахнулась от него и снова отвернулась к окну. Конечно, Сара понимала, что такой человек, как Аксель, не будет сидеть спокойно дома, прилежно учиться и строить скучную карьеру. Он мог бы стать ученым. Его успехами в точных науках восхищались все преподаватели, пророча ему великолепное будущее. Но Аксель не верил, что мальчику из детского дома кто-то позволит получить заветное городское место на потоке, и полностью отдавал себе отчет в том, что нужны свободные деньги на тот случай, если учебу придется оплачивать. Она знала, что взяла в свою семью не самого обычного и не самого послушного подростка, но и представить не могла, что он так быстро покинет ее. Что он выберет такой опасный путь.

Темно-синие глаза юноши остановились на ее лице. В них горело искреннее сочувствие пополам с решимостью довести начатое до конца.

— Когда ты вернешься?

— Контакт на пять лет. Я буду писать тебе каждый месяц. И уже через полгода приеду в отпуск. Ты и не заметишь!

Сара отвернулась и смахнула с щеки очередную слезинку. Солнце вызолотило ее русые волосы, собранные в косу, ореховые глаза стали почти зелеными от слез. Она чувствовала себя ровно так же, как в день, когда узнала, что ее ребенок мертв. Что муж мертв. Что она наполовину мертва. С Акселем она была целой, живой. А без него боялась, что забудет, как дышать.

— Ты не передумаешь?

— Нет. — Он покачал головой, сделал еще глоток чая. Посмотрел на нее и улыбнулся. — Все будет хорошо.

Сборы были короткими и неловкими. Аксель не мог взять с собой вещи, которые приносила Сара, Саре не удавалось принести ничего из того, что действительно требовалось. Она плакала, но из последних сил старалась сдержать слезы. Аксель молчал. Ей страшно было осознавать, что их маленькая семейная жизнь подошла к концу. Три года назад она вошла в кабинет Дерека Смола и подписала документы на оформление опеки. Два года назад она сдала все экзамены, прошла все проверки и усыновила Акселя. Полгода назад он выиграл городские олимпиады по физике, химии и математике. А сегодня он уезжает для того, чтобы воевать на чужой войне. В Треверберге не существовало обязательной воинской повинности, и Сара даже в страшном сне не могла представить, что ее сын выберет этот непростой, опасный, убийственный путь. Она поощряла его увлечения боевыми искусствами, ей нравилось, что он разбирается в оружии и может часами пропадать в технической библиотеке за изучением чертежей стрелкового оружия. Казалось, это нормально для подростка. А вышло вот так.

Он улыбался и шутил, уверяя ее, что все будет хорошо. Но Сара, чувствуя себя полной дурой в своем ситцевом платье под цвет его глаз, не могла поверить, что ее маленькое счастье закончилось так нелепо. Она не понимала, что если в эти минуты из них двоих кто-то и был подростком, то только она.

Юноша упаковал рюкзак, завязал его, пересек комнату и положил руку ей на плечо, чуть наклонившись, чтобы заглянуть в глаза. За два года он существенно вырос и стал выше почти на две головы.

— Что бы ни случилось, помни, что я до конца своих дней буду благодарен тебе за тепло. И дело не в бумагах. С первых дней после смерти родителей ты была рядом. Я это помню. И сделаю все, чтобы отплатить тебе добром за добро.

— Просто останься живым.

Он кивнул, снова улыбнулся своей серьезной улыбкой, которая никак не вязалась с возрастом, взял рюкзак и молча вышел за дверь. Он запретил себя провожать. Не сказал, куда летит. Саре не нужно было знать деталей. Ей нужно было осознать только один простой факт. Она осталась одна.

Весна 1987 года

Треверберг

Энола Мирдол смотрела на Сару странным взглядом существа, которое настолько в себе, что не полностью осознает, где находится. Девочке было тринадцать, она жила здесь уже десять лет. Александр навещал ее по мере возможностей, но не стремился оформлять опеку. Сара не осуждала — сиротам сложно устроиться в этом мире и часто намного правильнее было остаться в детском доме, чем перебиваться с хлеба на воду со старшим братом, который пока не встал на ноги. Энола понимала. В свои тринадцать она казалась совсем взрослой, неуловимо напоминая Саре поспешно повзрослевшего Акселя.

Пять лет назад Дерек Смол отправил Сару на переквалификацию. Она получила специальность детского психолога, сменила должность и теперь работала не только с мальчиками. Из простой нянечки, которая десятилетиями не смела ни о чем мечтать, она превратилась в осторожного, но внимательного специалиста, который любил детей и подростков и умел с ними общаться. Она вела арт-терапию, все время училась, узнавала новое. И уже несколько раз приходила к директору для того, чтобы повторить слова благодарности за то, что именно ее он отправил на учебу, хотя в детском доме, практически лишенном финансирования, с любыми активностями было сложно.

В 1885 году детский дом получил существенный транш от лорда Кеппела, главного архитектора Треверберга. А вместе с деньгами — еще одно здание неподалеку, куда перенесли классы. Саре выделили собственный стол в большом кабинете, где сидели все психологи. И по определенным дням ей переходил в безраздельное пользование небольшой приемный кабинет, где можно было поговорить с детьми наедине. Жизнь перевернулась, но не закончилась.

Аксель писал ей письма, и женщина уже почти смирилась с тем, что его нет рядом. Ей нравилось думать, что ее мальчик совсем вырос. Сколько ему было? Восемнадцать. Она бы многое отдала, чтобы его увидеть, но, к сожалению, отпуска не выло. Юноша написал, что не сможет сообщать о своем местоположении. На конвертах не было отметок почтовых отделений, и Сара решила, что письма передает внутренняя военная почта. В мире постоянно шли войны. Значит, он где-то там. Но он был жив. Жив и здоров, она чувствовала.

Энола потянула ее за рукав. Сара, задумавшаяся об Акселе, вздрогнула.

— Александр не приехал? — спросила девочка, тряхнув тугими кудрями небрежно скрученных в хвост волос.

— Пока нет, — покачала головой Сара. — К его приезду придется приготовиться.

Энола остановила на ней свой неподвижный, не по-детски холодный взгляд. В глубине этих глаз читалась смутная угроза. И такого уровня ярость, которую можно увидеть только здесь, в детском доме. Подобную ярость испытывает раненный зверь. Подобную ярость испытывает брошенный ребенок. Энола не помнила своих родителей, в детский дом она попала малюткой. Она не говорила ничего плохого, не жаловалась и не строила планов мести всему миру. Она была тихой и спокойной девочкой, но Саре рядом с ней становилось не по себе. Она даже хотела смалодушничать и отказаться от работы с Энолой, но пересилила себя. Дерек для нее столько сделал, она не могла его подвести. Энола ходила в группу арт-терапии, но ее рисунки оставались совершенно нечитаемыми. Иногда они были ужасными, много черного и красного, нарисованные тела, аварии, веревки для висельников. Иногда на них была природа или счастливые зарисовки о минутах, когда приезжал Александр.

Интересно было другое. Энола определенно ждала встреч с братом. Но также определенно она от них не зависела. Она вела себя с ним как старшая сестра, а не младшая. А он тушевался под ее взглядом. Сара чувствовала между ними странную, неестественную и нелогичную связь, но не могла до конца понять, чем вызвано это ощущение, а поэтому старалась просто не думать.

— Ты уделяешь мне много времени. У тебя нет других детей?

Вопрос прозвучал так буднично, будто девочка спросила, где лежат краски.

— Мой сын в армии. Я рассказывала.

— А. Аксель. Я его помню. Он жил здесь. Ты его усыновила. Не хочешь удочерить меня?

— Ты не хочешь, чтобы я тебя удочеряла, но спрашиваешь. Зачем тебе это?

Девочка пожала плечами, потянула себя за хвост, вздохнула и стянула резинку с тугих волос.

— Мне интересно услышать ответ.

— На моих устах печать молчания.

Сара постаралась улыбнуться, но не смогла. Холодный взгляд Энолы резанул ее по лицу. Губы девочки растянулись в странной, жуткой ухмылке. Взгляд не изменился. Он по-прежнему походил на мутное стекло. Острый. Странный. Нечитаемый.

— Значит, не хочешь. Тревербергу не нужен был бы детский дом, если бы ты могла всех нас забрать к себе. У тебя есть сын. Аксель красивый. Но далекий. Он ни с кем тут не общался, был сам по себе. Даже с Александром. Я помню. Это было давно, но я помню.

— Он много учился. А друзья у него были. Старшие мальчишки, они давно ушли из детского дома.

— А возвращаются?

— Никто не хочет сюда возвращаться, — развела руками Сара. — Мы смогли сделать ремонт, стало уютно. Но мы не можем заменить вам дом или семью. Очень стараемся. Иногда получается. Но…

— Не оправдывайся, оправдания от взрослых — это глупо, — прервала Энола. — Это обычный детский дом. Место, где собираются те, кто никому в этом мире не нужен. Ты хорошо с нами обращаешься. Не обижаешься, когда мы тебя подводим. Когда воруем краски или портим бумагу. Никогда не кричишь. Ты не мама. Но ты… Я читала книгу, в ней к таким женщинам обращались как кормилица, — девочка хмыкнула. — Раньше ты не работала со мной, но сейчас ты почти как кормилица.

Сара улыбнулась. Ей стало легче, как только пристальный взгляд ребенка сфокусировался на бумаге.

— Большего мне и не нужно. Скоро начнется занятие. Нужно подготовить класс. Поможешь мне?

Энола вскочила с места.

— Да. Я люблю обустраивать комнату.

Вечер того же дня

«Саре Опервальд, Треверберг. Лесная улица, 4. Детский дом имени Люси Тревер.

Лейтенант Грин в госпитале по причине ранения. Штаб».

Сара перечитывала короткую телеграмму, которую принес ей мрачного вида молодой человек в серой шинели, не веря глазам и не понимая, что это значит. Аксель сменил фамилию? Он ранен? Серьезно ранен, раз они сообщили. Или он убит, а они просто деликатничают с почти пожилой женщиной? Почва уходила у нее из-под ног, голова кружилась, а мысли неизменно возвращались к желтому клочку бумаги.

Она рано вернулась с работы. Разговор с Энолой и занятия высосали силы до капли. Сара мечтала о ванне, тишине, хорошей книжке и привычном бокале хорошего крепкого вина. А может и о двух бокалах разом — она заслужила. Заслужила, быть может, больше, чем кто-нибудь другой. До сорока лет Сара не брала в рот ни капли алкоголя. Но после отъезда Акселя поняла, что сойдет с ума, если дома не будет хотя бы маленького запаса. Хотя бы глоток терпкой жидкости, который поможет забыться и уснуть. Сара не могла считаться алкоголиком, она не уходила в запои, не теряла самоконтроль. Но и уснуть без бокала красного вина она уже не могла. Ей казалось, что в вине растворяется ее боль. Но сейчас, держа в руках странную телеграмму, она боролась с желанием дойти до бара, который открылся неподалеку. Ей хотелось чего-то невозможно крепкого, резкого и молниеносного. Страх сжимал сердце, дышать не получалось. Лучше бы не было никакой телеграммы. Лучше бы она ничего не знала. Получила бы похоронку и умерла бы вместе с сыном. Но нет. Судьба жестока, а у военных порядки вообще нечеловеческие.

Сара зло смахнула слезы с щек.

Она давно не плакала. Наверное, с тех пор, как Аксель ушел, так и не плакала. Но сейчас хотелось. Хотелось чувствовать себя маленькой девочкой, прижаться к чьему-то плечу и просто плакать, плакать, пока не очистится душа. Она подошла к столу, чиркнула спичкой, подожгла телеграмму и бросила ее в пепельницу. Замерла, наблюдая, как медленно, но все быстрее огонь пожирает слова, принесшие ей столько сомнений и боли.

Аксель ранен. Ранен. Ее Аксель ранен. Это невозможно. Это ужасно. Это очень страшно. Особенно в виду того, что она даже не знает, где он и чем занимается. Лейтенант.

Она достала бутылку вина из специального шкафчика, привычным движением избавилась от пробки, поставила вино на стол. Бокал пришлось искать среди оставленной со вчерашнего дня грязной посуды, мыть. Справившись с этой неприятной задачей, женщина налила себе напиток и сделала несколько жадных глотков. Успокоилась. Наполнила бокал до краев, посмотрела на бутылку так, словно на той должен был быть написан ответ, поставила ее обратно на стол и села в кресло.

Ей сорок три года. Она психолог и воспитатель в детском доме, в котором проработала всю жизнь. Она похоронила мужа и ребенка. Она усыновила ребенка и почти сразу его потеряла. А теперь она может похоронить и его. У нее не было друзей, любимого мужчины, высоких целей в работе. Ее жизнь замкнулась в синих глазах Акселя, а сейчас женщина чувствовала себя так, будто кто-то вынул из нее душу. Вино уничтожало это ощущение, заменяя его болотистым теплом. Она мягко погружается в тину. По грудь. По шею. Уходит в нее с головой. Все остается где-то там. За пределами этой комнаты. Этой жизни. Вино в бокале заканчивается, Сара доливает. Скоро заканчивается и бутылка. Косметика размазалась по лицу, слезы льются градом. Ее сын может умереть. Или уже умер, и ей врут. Надо открыть еще бутылку. Этой не хватает. Ей по-прежнему страшно и больно, а должно быть никак.

Она засыпает сидя на стуле, положив голову на сложенные на столешнице руки. Последней мыслью становится, что все это выше ее сил. Ей хочется просто покоя и тишины. Ей просто хочется, чтобы не было боли.

Глава одиннадцатая. Дерек Смол

Треверберг

Лорд Джеймс Виктор Кеппел, молодой человек лет двадцати, сидел напротив директора детского дома, чуть небрежно бросив руку на подлокотник выдавшего виды, но когда-то величественного кресла. Дерек Смол, неуютно чувствовавший себя в присутствии знатной особы, отчитывался за потраченный бюджет и искал ответ на вопрос, который мучил его все эти годы: почему Кеппел помогает.

Отец Джеймса, Виктор Кеппел погиб вместе со второй супругой и их сыновьями в страшном пожаре в 1672 году. Джеймс жил с матерью в Лондоне, но пару лет назад не стало и ее, и юный наследник был вынужден взять на себя управление всей империей Кеппелов, которые издавна занимались недвижимостью как на территории Британской империи, Великобритании сейчас, так и за ее пределами. Лорд Кеппел-младший, а теперь единственный начал приезжать в Треверберг, продолжил дело отца по части архитектуры и в итоге подарил детскому дому полностью отреставрированное здание начала века. И еще дал достаточную сумму денег для переоснащения всего заведения. Смол, который не привык ничего просить, но при этом не знавший, как решить финансовые проблемы детского дома в условиях страшного экономического кризиса, который сейчас переживал Треверберг, да и вся Европа, чувствовал себя полным дураком. Он взрослый мужчина, доктор наук, руководитель, смущался под прямым и прохладным взглядом серых глаз лорда, не знал, что ответить.

Джеймс приехал несколько лет назад. Его принял местный светский круг в лице предпринимателей и дельцов. Смол знал, что меценаты города разделили между собой сферы влияния, и молодому лорду предложили, если он хочет помочь, обратить свой взор именно на детский дом. Другие занимались госпиталем, облицовкой зданий на центральных улицах, дорогами, точечной благотворительностью. По радио и телевидению, в газетах все время мелькали фамилии Барт, Астер, Мун, Тейн и другие. Смол не входил в высшее общество и старался с ним не пересекаться, хотя после того, как он взял на себя заботу о сиротах, этим приходилось заниматься все чаще.

Дерек думал о том, что ему нужен заместитель, который будет общаться со всеми этими богатыми, занятыми и странными людьми. Кеппел в свои двадцать лет оставался для бывшего хирурга загадкой. Но не из тех, которые хочется разгадать, а из тех, которые нужно обходить стороной.

— Я должен вернуться в Лондон, — с заметным британским акцентом проговорил молодой человек. — Я оставил свою карточку секретарю. Если возникнут сложности, звоните. Не нужно ждать, пока обвалится крыша или придется ужать детский рацион.

— Вы многое сделали для нас, милорд, о большем я не могу просить. Мы справимся.

Кеппел кивнул.

— Вас ждут ваши подчиненные, директор Смол. Я не смею задерживать.

Он встал, коротко наклонил голову в знак прощания, дождался ответного жеста и вышел вон, не повернувшись. Дерек почувствовал себя так, будто с аорты сняли зажим, и сердце снова смогло нормально работать. Единственное, что его откровенно напрягало в благотворительности — пришлось нанять отдельного человека, который отчитывался по всем тратам и результатам этих трат.

Секретарша Мария принесла кофе, который на этой должности Смол начал поглощать в огромных количествах, несмотря на приближение пятидесятилетия, и директор блаженно закрыл глаза. В комнате еще висела та странная немного натянутая атмосфера, которая всегда сопровождала лорда. От нее хотелось избавиться, но в то же время в ней хотелось находиться как можно дольше. Она дарила ощущение безопасности.

Телефон на столе ожил.

— Директор Смол, к вам начальница кадровой службы Изабель Кроу, говорит, вы назначили.

Дерек чертыхнулся, но про себя. Он забыл про эту встречу.

— Пусть заходит.

Директор допил кофе, убрал чашку с рабочего стола на приставной, провел рукой по волосам, приводя их в порядок, и поднял глаза на мисс Кроу, которая в это мгновение появилась на пороге кабинета. Изабель недавно исполнилось тридцать пять. Она не была замужем и считала, что смысл ее жизни в карьерном развитии. Она возглавляла кадровую службу детского дома уже два года, до этого работала в администрации мэра. Смеялась, что раз сам мэр попросил ее отправиться сюда и навести здесь порядок, то она не может перечить или отнекиваться. Изабель не походила ни на кого из тех, кто здесь работал. Как и он сам, она все же была дитя другого мира. Он — мира докторов и ученых. Она — «белых воротничков», блеска и близости власти. Мисс Кроу была достаточно жесткой, чтобы увольнять людей. И достаточно мягкой, чтобы не принимать поспешных решений. Если по всем правилам человека нужно было сократить, но она понимала, что его текущие ошибки меркнут перед лицом прошлых заслуг, она приходила к директору. И Дерек мог оставить сотрудника на испытательный срок или уволить здесь и сейчас.

Сегодня должен был состояться один из таких разговоров.

Темно-каштановые волосы молодая женщина собрала в высокий хвост, на лице почти не оставила косметики, но подвела глаза. Она села напротив директора и достала три папки с личными делами.

— В этот раз их всего трое, господин директор, — вместо приветствия проговорила она с улыбкой. — Так что мы управимся за тридцать минут.

— Я готов.

Дерек улыбнулся. Изабель удивленно повела бровью, ей казалось, что улыбка в подобных разговорах определенно лишнее. Она взяла верхнюю папку.

— Пол Гильярди. Работает у нас три года. Дважды получил вашу премию за переработки и добросовестное отношение к труду. На прошлой неделе был замечен в служебном помещении с Мари Стивенс. Ее папка идет следом. По трудовому договору подобные отношения на работе запрещены.

— Кто их заметил?

Изабель просмотрела документы.

— Эль Фернаго, наша новая нянечка. Подозреваю, что она сама не ровно дышит к мистеру Гильярди, и следила за ним.

— В лучших традициях больших коллективов. Выговор обоим, пусть напишут вам официальное заявление, что они вместе и больше не прячутся в служебных помещениях.

— Миссис Стивенс замужем.

— Надеюсь, ее муж у нас не работает?

Изабель наконец улыбнулась.

— Нет, Роберт Стивенс работает в Праге. Он юрист.

— Тогда выговор и запрет на подобные отношения на работе. В случае повторного инцидента уволить в связи с нарушением условий работы.

Мисс Кроу сделала соответствующие пометки в блокноте. И помрачнела.

— Эту папку я не хотела вам показывать, директор. Этот случай из тех, которых просто не должно быть.

— Я слушаю.

— Мисс Сара Опервальд. Три недели назад она перестала выходить на работу. Мы звонили. Даже ездили к ней домой. Она в запое.

Дерек побледнел. Он помнил Сару слишком хорошо и думал о ней слишком часто. Но не заметил ее пропажи в связи с делами с Кеппелом. Он протянул руку и зачем-то взял ее личное дело, чтобы просмотреть его, хотя понимал, что ничего особенного он там не увидит.

— Сара работает у нас почти двадцать лет, — тихо проговорила Изабель. — Она прошла долгий путь, была просто санитаркой, потом нянечкой, теперь воспитатель, учитель и психолог. Дети ее очень любят, и без нее общая атмосфера рушится. Я опросила сотрудников, все коллеги отзываются о ней с теплом и не понимают, что могло произойти.

— Оставьте это дело, не выписывай штрафов. Оформите отпуск с дня, когда она перестала ходить на работу, на 28 рабочих дней. И дайте мне заявление от ее имени. Я поговорю с ней.

Мисс Кроу тихо выдохнула.

— Знаете, почему вы лучший директор?

Смол удивленно посмотрел на нее.

— Потому что под вашим началом работает несколько сотен человек. Но вы сохранили достаточно человечности, чтобы бороться за каждого из них. Я сделаю, как вы сказали, документы будут в идеальном порядке. Если вам удастся ее вернуть и исключить повторение инцидента, о нем все забудут. Мое уважение.

— Решено. Принесите документы через два часа.

Дерек припарковал свой Opel Kadett конца 1985 года рядом с домом, где жила Сара Опервальд, выключил мотор и замер, глядя прямо перед собой. Мисс Кроу была права в одном. Директор старался не делать ничего подобного. Он не приезжал к проблемным сотрудникам домой, не убеждал их выйти на работу. Он отправлял к ним кого-то другого или игнорировал их личные проблемы, понимая, что его самого за разброд и шатания в коллективе по головке не погладят. Но в этой хрупкой женщине, находящейся в том исключительном возрасте, когда глупость уже уступила место мудрости, но стан и лицо сохранили свежесть и очарование.

Сара сильно изменилась, когда получила образование и новую ставку. И когда в ее жизни появился Аксель Гринштейн не в качестве воспитанника на работе, а в качестве сына. Дерек помнил тот разговор в кабинете так, будто он состоялся только что. Слова не имели значения. Только то ощущение, которое шло от Сары и поглощало его мысли и чувства.

Сотрудники детского дома редко проявляли особые симпатии к воспитанникам. И уж, тем более, не стремились никого усыновлять. У многих из них были семьи и дети. Сара жила одна. И Дереку не было известно о том, чтобы она с кем-то встречалась. Да и как встречаться, когда ты работаешь по 12 часов, а если не работаешь, то сидишь допоздна на работе. Так делают только те люди, которым не к кому идти. Кого никто не ждет. Или кто не хочет видеть то, что происходит дома. Смол считал, что Сара одиночка.

И этот внезапный запой подтвердил его опасения.

Директор привычным движением погладил руль машины, которую нежно любил, и на которую честно заработал. Ему нужно было набраться сил от своего металлического друга. Почему-то при мысли о том, какой предстоит разговор, становилось дурно. Дерек вылез из машины, запер ее и с тоской посмотрел на ничем непримечательное трехэтажное серое здание с высоким подъездом. Он поднялся по лестнице к двери, отыскал глазами нужный звонок и нажал на него. Он не ждал, что Сара отреагирует быстро. Поправил плащ, огляделся. Он чувствовал себя крайне неуютно. Нажал на звонок еще раз.

— Я не буду покупать ваши чертовы книги, — ожил динамик. Дерек с трудом узнал голос Сары.

— Мисс Опервальд. Это Дерек Смол.

— Да разверзнется ад… Я не в состоянии видеть вас, директор.

— Откройте немедленно.

Смол умолк, подумав о том, что голос его сейчас впервые за долгое время прозвучал так же повелительно, как в те счастливые дни, когда он оперировал. Все операционные медсестры дрались за право стоять рядом с ним, хотя многие из них проходили через тяжелое обучение и невыносимое боевое крещение. Они плакали в раздевалке, но все равно просились к нему. Смол спасал жизни и учил персонал. Он требовал от всех идеальной работы. И сам работал идеально. Когда-то.

Замок щелкнул, открываясь. Смол скользнул в подъезд, пригладил волосы и поднялся на второй этаж. У приоткрытой двери в коридоре стоял бумажный пакет с несколькими пустыми бутылками из-под дешевого вина. Директор прошел в квартиру. Он ровно относился к всевозможным запахам, но устойчивая вонь алкоголя его удивила. Этот аромат ассоциировался с улицей и бедными районами, но никак не с Сарой Опервальд. Сама Сара убежала на кухню и теперь стояла там, прижавшись спиной к холодильнику и обхватив себя руками. В ее больших и когда-то выразительных, а сейчас замутненных глазах застыл ужас. Сара смотрела на него как на приведение.

— Что вы здесь делаете, д-директор? — чуть заикаясь, произнесла она.

— У вас есть телефон?

Она пожала плечами, затем указала на заваленный бутылками стол. И правда, телефонный аппарат было сложно найти под грудой хлама. Дерек отодвинул стул и сел, не спуская с нее сурового взгляда.

— Сейчас я сделаю один звонок. Приедет мой друг и отвезет тебя в больницу. Тебя прокапают. Восстановишься. За это время квартиру приведут в порядок. А потом мы поговорим. И ты расскажешь, почему мой лучший сотрудник на месяц ушел в запой.

Из ее глаз хлынули слезы.

— Аксель… — прошептала она еле слышно. — Аксель ранен. О нем нет новых вестей. Я боюсь, что он не вернется.

Дерек покачал головой и потянулся к телефону. Отодвинув несколько бутылок, он подтянул к себе аппарат и защелкал кнопками, набирая номер. Его мысли крутились вокруг Акселя, Сары и алкоголизма. Он почти опьянел от алкогольного смрада и подумал о том, что сразу после звонка откроет окно.

Себастьян Хоул привычно ответил на первом гудке. Дерек точно знал, сколько нужно времени, чтобы протянуть руку, взять трубку, приложить ее к уху и сказать «алло», и помнил о привычке друга срывать телефон почти сразу. Если он не отвечал через несколько секунд, можно было не ждать, значит, он на операции или совещании. Сейчас Смолу повезло.

— Себастьян Хоул, слушаю.

— Себ, это я. Мне нужна твоя помощь в одном деликатном деле.

— Привет, Дерек. Помогу, но с тебя согласие поехать со мной на рыбалку.

— На предстоящих выходных я весь твой. Запиши адрес. Надо забрать одну женщину и привести ее в порядок. Только понежнее. Не присылай Клауса, он грубиян.

Себастьян раскатисто рассмеялся.

— Ты и пьяная женщина — это что-то новенькое. Снизил планку, Дер?

— И да, и нет. Когда ждать твоих?

Доктор Хоул зашелестел бумагами, видимо, проверяя записи в календаре.

— По этому адресу минут через двадцать. Ты их встретишь.

— Если не умру от запаха алкоголя, встречу.

Дерек положил трубку, встал, подошел к окну и, не обращая внимания на слабый протест с трудом стоявшей на ногах Сары, распахнул окно. Свежий воздух ворвался в комнату, выдувая алкоголь. Мисс Опервальд с трудом опустилась на стул. Она не могла смотреть директору в лицо, а тот чувствовал себя не меньше, чем обманутым мужем, который вернулся из командировки пораньше и застал жену со своим лучшим другом.

— После лечения вы вернетесь на работу. А мы забудем про вашу пропажу, мисс Опервальд, ввиду прошлых заслуг.

— Господин директор, помогите, — прошептала она. — Помогите мне узнать, что с Акселем. Жив ли он. Мне просто нужно знать, что он жив.

Дерек вздохнул.

— Хорошо. Я этим займусь. Но узнаете вы все только после лечения.

Сара Опервальд-Смол

Январь 1989 года

Треверберг

Мисс Марта Лорен нахмурила высокий чистый лоб, но промолчала. Сара поняла, что она перечитывает данные анализов так, как это сделал бы человек, усомнившийся в результате. По спине пробежал холодок. Ей сорок пять, последний месяц она чувствует лишь тошноту и слабость. Пришлось взять длительный отпуск на работе и отправиться в забег по врачам. В итоге она оказалась в этом кабинете.

— Миссис Смол, я вас поздравляю, — наконец улыбнулась врач. — Вы ждете ребенка.

Сара посмотрела на нее так, будто услышала несусветную чушь.

— Мисс Лорен, я не могу быть беременна, мне сорок пять лет. В таком возрасте женщины не беременеют…

— Вы совершенно определенно беременны, миссис Смол. Это подтверждают анализы, — мягко возразила Марта Лорен, участковый гинеколог госпиталя имени Люси Тревер, к которому Сара обратилась после нескольких недель задержки.

Сара в свои сорок пять сохранила привлекательную, почти даже свежую внешность, молодое лицо и стройную фигурку. Она многого добилась на работе, вышла замуж за директора Дерека Смола, получала постоянные письма от Акселя Гринштейна, который пережил серьезное ранение, но через несколько месяцев вернулся в строй. Жизнь налаживалась, но это было похоже на чудо больше, чем все остальное.

Как она скажет Дереку?

Они поженились через год после того, как она вышла из клиники. Дерек Смол оказался мужчиной поразительно благородным. Он дал ей возможность восстановиться, позволил вернуться к работе, сделал так, что инцидент не отразился в личном деле, а слухи не распространились. Когда Сара лежала под капельницей и мучительно избавлялась от всего алкоголя в крови, считая, что жизнь ее закончена, он был рядом. Смол приезжал каждый день после часов посещения, приносил с собой строго разрешенные главврачом продукты и просто сидел рядом с ее постелью. Мисс Опервальд потихоньку приходила в себя, на ее щеки вернулся румянец. А через несколько дней Дерек принес новости. Он узнал, что Аксель жив и жизни его ничего не угрожает.

Юноша действительно был серьезно ранен и мог погибнуть, но выжил и теперь быстро шел на поправку. Удалось получить от него телеграмму, в которой он сообщал, что останется в армии. Большего узнать не удалось, но и этого хватило, чтобы Сара смирилась с лечением. Еще через несколько дней она плакала и просила у него прощения. А через неделю после выписки он впервые ее поцеловал.

Они стояли в тени на заднем дворе у детского дома. Дерек курил, Сара зачем-то увязалась за ним, случайно увидев, что он вышел из кабинета. Ей хотелось еще раз сказать ему «спасибо» за все, что он сделал. А еще — чтобы он посмотрел на нее. Не так, как смотрел на своих сотрудников. Она думала о том, что скучает по его визитам. Мысленно била себя по рукам, но все равно пошла за ним. Дерек закурил и посмотрел в небо, откинув голову. Он стоял к ней спиной, и больше всего на свете Саре захотелось обнять его за талию и спрятать лицо меж его лопаток, но она сдержалась. Она сделала вид, что вышла просто так, изобразила удивление и улыбнулась, поздоровавшись. Директор обернулся без улыбки. Он смотрел на нее своим темным магнетическим взглядом, сигарета алела, бросая блики на благородное лицо. В глубине глаз блистали искорки. Она сказала что-то невпопад, он не ответил, не сводя с нее взгляда. Она снова попыталась завести разговор, он затянулся, потушил выкуренную на треть сигарету, шагнул к ней и, заключив в объятия, поцеловал.

Оба прожили достаточно длинную жизнь и много теряли, чтобы обойтись без глупых разговоров. Они просто слились. Их роман развивался бурно, и уже через несколько месяцев Сара переехала к нему. Вскоре он сделал ей предложение. И теперь женщина сидела у гинеколога, не сдерживая бегущих по щекам слез.

Она думала, что бесплодна. Но бог благословил их с Дереком союз. У них будет ребенок.

Глава двенадцатая. Аксель Грин

8 апреля 2001

20.37, Треверберг

По дороге детектив Грин позвонил Локу и Логану, приказав им немедленно вызвать команду криминалистов и приехать по указанному адресу. Если те и удивились, то виду не подали. На стороне первого играл колоссальный опыт, а за вторым стояла звериная интуиция, которая подсказывала правильную тактику поведения. Грин прыгнул на мотоцикл, совершенно забыв про Энн, кофе, усталость, Сару и новые счета, которые ему предстояло оплачивать из жалования. Впервые за десять лет он слышал в голосе Карлина неподдельный ужас.

Маньяк снова убил. И жертвой стал сын Марка Йорн.

Немыслимо. И, хотя семьи полицейских всегда оказывались под ударом, когда расследование подбиралось слишком близко, кто в здравом уме приблизится к семье ведущего специалиста по профилированию Треверберга, да и всей Европы? И нужно оставаться честным — они ничего не знали. У них ничего не было на маньяка. Душу терзала нехорошая мысль о том, что это дело имеет все шансы лечь в архив вместе с другими нераскрытыми делами. Но пока детектив старался понять то, что должен был понять Карлин. Почему убивает маньяк. Как выбирает жертв. Как выбирает дни. На что он смотрит.

Аксель Грин достоверно знал одно: они не приблизились к разгадке ни на шаг с прошлого убийства. Всего пять дней назад была нарисована зловещая картина, и вот уже полицейские едут, чтобы увидеть еще одну. Слишком короткий промежуток для начинающего. Или он «дорвался» до давно желанного действа, или давно и тщательно все спланировал. Чутье подсказывало, что случайностей в этом деле не будет. Ошибки — возможно. Но не случайности. Пришла в голову мысль, что план вынашивался годами. Синие глаза блеснули нехорошим огнем, когда детектив садился на мотоцикл.

В это мгновение с обезоруживающей ясностью он понял одно: если сына Марка действительно убил Рафаэль, выбор никак не связан с тем, чем занимается Карлин. Нужно искать где-то еще.

Аксель не мог оставаться спокойным, когда гибли дети. Это вторая громкая «детская» серия на его памяти, и в прошлый раз маньяк не был пойман. Он просто душил, пусть и обставлял это с мрачным изяществом, оставляя трупики на деревьях в прекрасных местах. А здесь… захотелось порисовать. Детектив сдерживал ослепляющий гнев. Скорость 180 километров в час на мотоцикле оставалась единственным болеутоляющим от такой яростной, бессмысленной боли, которая сейчас достигла своего пика. После серии 1990–1995 года Карлину удалось добиться полной независимости своего отдела. Он начал преподавать в университете и собрал сильную команду. И теперь Акселю придется работать с кем-то из его учеников. Потому что сам Карлин будет отстранен от расследования из-за личных мотивов.

У Акселя не было детей, и он не смог бы в полной мере ощутить, что чувствует Марк. Зато Аксель видел смерть так близко и столько раз, что мог различить это бессмысленное, глупое чувство потери. Аксель потерял всех своих друзей в бесконечных войнах, куда их перебрасывали. Хотя, если рассуждать про потери, безумие Сары и исчезновение из его жизни Элизабет переживались значительно мучительнее, чем смерть.

Аксель долетел до дома Карлина за двадцать минут. Руководитель отдела психологической экспертизы выстроил особняк на границе города недалеко от поселка Художников и обычно все подъездные пути были наглухо замурованы пробками, мотоцикл спасал. Детектив остановился, поставил мотоцикл у ворот, резким движением снял шлем, светлые волосы при этом рассыпались по плечам, и прошел во двор.

Марк сидел на земле, обхватив голову руками, и смотрел себе под ноги немигающим взглядом. Его глаза были совершенно сухи, но Аксель знал Карлина не первый год, и понимал, что слезы бы его спасли.

— Что случилось?

— Криминалисты приехали?

Короткий отрицательный жест. Марк с трудом поднял глаза на друга.

— Ты первый. Как всегда. Иди туда и скажи, что я ошибся.

Аксель собрал волосы в хвост, замотал ботинки скотчем, вздохнул, натянул на руки латексные перчатки и толкнул дверь в дом. От увиденного резко стало тяжело дышать. Детектив поднес руку ко рту, прикрывая его. Но синие глаза профессионально и отрешенно считывали информацию. Планировка дома напоминала место прошлого преступления. Просторный белоснежный холл, лестница на второй этаж. Нужно отметить: преступнику нравились белые стены. Нравилась их схожесть с холстом. Проверить гипотезу: выбор жертв по домам, где они растут. Слишком мало информации, но эта мысль не давала детективу покоя. Дом. Белые стены. Чистый холст, на котором можно творить, рисовать, писать. Он хочет что-то сказать. Картины выглядят масштабно и повторяют один и тот же сюжет. Похожие фойе. Похожие ангелоподобные дети с кудрявыми волосами.

Но в этот раз краска не была бурой. Она уже начала темнеть, но еще сохранила ослепительно красный цвет, создавая иллюзию, что ее нанесли всего несколько секунд назад.

«Краска». Это слишком цинично даже для него.

Сын Марка Йорн лежал на огромном куске белоснежного ватмана в уже знакомой детективу позе. Крылья прикручены к спине — на этот раз оба крыла, преступник сделал работу над ошибками. Волосы тщательно уложены. Клей или воск. Или мусс. Криминалисты проверят. Тело белое, на ручках и ножках характерные порезы. Кровь разлита, разбрызгана. Судя по всему, помимо детской крови использовалось что-то еще — слишком уж ее много. Или просто развели в воде, чтобы получить объем и снизить свертываемость. Может, что-то добавили.

Маньяк в точности повторил прошлый сюжет. Обычно они развиваются, что-то меняют, но здесь — копия. Копия, в которую добавили отсутствующие детали. Больше мелких штрихов, больше масштаб. Центральная часть «картины» такая же (если опустить момент с пришитым крылом), а вот все, что вокруг — нет. Первый рисунок не удался. Он решил попробовать еще раз. В этой ситуации остался только один вопрос: получилась ли картина или нужна еще одна попытка?

Аксель сделал шаг назад и замер, чтобы запомнить место преступления в первозданном виде. Слишком много крови, он не мог ходить по ней, и ждал, пока приедет команда экспертов, которые сделают снимки и начнут сбор вещественных доказательств.

Преступник неглуп. Он и сейчас не оставит следов. Все, что у них есть — это мелкие изменения в рисунке. В технологии рисунка. Больше краски. Больше красного. Более ровная и выверенная работа. Меньше ошибок. Карлин был прав, он действительно учится. И от этого осознания становилось по-настоящему жутко. Аксель сделал еще шаг назад, развернулся и вышел во двор. И только оказавшись на свежем воздухе, позволил себе выдохнуть.

— Где Урсулла? — спросил он у Карлина.

Марк оглянулся на него с таким видом, будто не понял вопроса. Аксель помолчал, глядя ему в лицо. Слова не требовались. В синих глазах детектива Карлин прочитал все, что хотел, и во что боялся поверить. Лицо руководителя отдела психологической экспертизы посерело. Он выглядел, как человек, который уже практически потерял сознание, но держится на призрачных обрывках воли. Он потерял горячо любимого сына. С женой у них все не ладилось, как у многих, но в Йорне он не чаял души и в случае развода планировал оставить мальчика у себя, несмотря на угрозы Урсуллы забрать его.

— Она должна была быть дома. Но ее нет. Я ей не позвонил. Позвони сам?

Выдав это единой фразой, Карлин выдохся. Он с трудом встал с земли, добрел до скамейки и рухнул на нее, завалившись на подлокотник и закрыв глаза. По-прежнему сухие глаза. Аксель отвернулся от него и встал у ворот. Вой сирен предупредил о близости команды. Наконец-то. За это время можно было трижды убить.

Достав из внутреннего кармана телефон, он нехотя набрал номер миссис Карлин. Урсулла взяла трубку не сразу.

— Аксель Грин. Недоступный, прекрасный, синеглазый коллега моего почти бывшего мужа, — выдохнула она. — Но почему ты звонишь?

— Твой муж сказал, что ты должна была уже приехать домой. Где ты пропадаешь?

— Я всегда найду для тебя время, — в ее голосе появились незнакомые и неприятные ему нотки.

— Это официальный звонок, — пояснил Аксель. — Приезжай пожалуйста домой. Мне очень жаль, но твой сын мертв.

— Мой сын? Как это?

— Я смогу рассказать все, когда ты приедешь.

— А где этот негодяй Карлин?

— Он здесь.

— Я смогу быть через час.

Он положил трубку и выдохнул. Решено. Всем другим родственникам жертв плохие новости отныне будет сообщать Говард Логан. Во-первых, он слишком долго едет. Во-вторых, карьеру в полиции нужно начинать с самых неприятных задач.

Аксель сложил руки на груди и присел на мотоцикл. Урсулла очевидно была у любовника. Она знала, что муж на работе, и свободно себя чувствовала в дневное время. Но сегодня оставила ребенка одного, зная, что он спит. В голове продолжала крутиться мысль о том, что убит сын полицейского, того единственного человека, который призван «раскусить» личность маньяка. И что здесь может прослеживаться мотив, но что-то не складывалось. Не складывалось на глубинном интуитивном уровне. На поверхности — прямая связь. «Ах, ты хочешь меня «вскрыть», вот, держи». В глубине «я хочу тебе кое-что показать». И «ты» здесь совершенно необязательно Карлин.

Картина хороша тогда, когда у нее есть зрители.

Аксель закрыл глаза. Зрители. Без зрителей любое творчество превращается в депрессию. Когда ты пишешь в стол, рисуешь в стол, ни с кем не делишься тем, что делаешь, ты начинаешь умирать как творческая единица. Рафаэлю нужны зрители. Но он не хочет излишнего внимания. Он выбирает семьи с одним ребенком, чтобы не увидел второй. Он выбирает их дома, чтобы не привлекать прохожих. В Треверберге нет традиции выкладывать фото с места преступления, подобные вещи держатся в тайне, но всегда происходит контролируемая утечка, чтобы прессе было, что мусолить. Но достаточно ли ему прозвища «Рафаэль»? А что, если у этих полотен есть определенный зритель?

Несколько машин остановилось у ворот. Лок и Логан выскочили из одной машины, команда криминалистов выгрузилась из другой. Одобрительно закивали, заметив, что детектив обмотал ботинки скотчем. А тот досадливо поморщился, мысленно отругав себя за то, что не убрал клейкую ленту после того, как вышел из дома.

— Сын Карлина? Серьезно? — тихо спросил Рэй, доставая из кармана смятую пачку сигарет.

Говард Логан, остановившийся рядом, выразительно молчал. Он смотрел на дом, на лежащего на скамье Марка и думал о своем. Аксель знал, о чем. Подобные интуиты лишены обычного человеческого сострадания. Как бы Говард ни относился к своему покровителю, в этот момент тот превратился для него не более, чем в свидетеля. Не более, чем в отца жертвы.

— Да, увы. Я видел сам. Опознать на расстоянии непросто, учитывая характер убийства. Но я узнал этого мальчишку.

— Чудовищно, — проговорил Лок, закуривая.

Аксель машинально протянул руку, получил свою сигарету, прикурил и мучительно затянулся. Да, этого не хватало. Он стянул резинку с волос, позволил им снова закрыть лицо, а потом рассеянно расчесал пятерней. Этот жест его всегда успокаивал.

— Это безумие или расчет? — тихо спросил он.

Рэй покачал головой.

— Он не безумец в прямом смысле этого слова. Больной на всю голову, но не безумец. Он что-то исправил, верно? Какие-то прошлые ошибки.

— Кровь красная, ее чем-то разбавили. Ее намного больше. Я приехал несколько минут назад — она была еще красной. Больше деталей, больше времени на работу. Пришиты оба крыла. Подозреваю, что на волосах не клей, а что-то другое. Иди взгляни сам. Ты у нас криминалист.

Лок показал недокуренную сигарету и улыбнулся. Полицейские растянули ленты заграждения, шикая на коллег. К Карлину не подошел никто. Марка знали и уважали почти все сотрудники Боннара. И каждый понимал, что лучше никаких слов в такой ситуации не произносить. Позже каждый обязательно скажет или сделает что-то такое, чтобы облегчить состояние коллеги. Но сейчас лучшая терапия — невмешательство.

Лок, Грин и Логан молча курили, наблюдая за работой команды, методично выполнявшей свою работу. Оградительные ленты растянули, знаки и дежурных расставили. В доме уже вовсю щелкали фотокамеры. Начался сбор улик. После подробной фотосъемки тело увезут в морг, где им сможет заняться доктор Дуарте. А еще позже приедут уборщики и уничтожат все следы.

Аксель бросил недокуренную сигарету на землю, потушил ее носком ботинка, кивнул коллегам, оставляя их, и вернулся к Карлину. Тот лежал на скамье, глядя невидящим взглядом в небо. Темные волосы разметались, глаза все так же сухи и безжизненно. Руки сложены на груди. Он выглядел, как человек, у которого проблемы на работе или от которого ушла любимая женщина, но явно не так, как отец, только что потерявший сына. Такие вещи доходят до сознания не сразу. Требуется время. Часто много времени. И Грин понимал, что Марка не стоит оставлять в одиночестве.

Краем глаза Аксель увидел, что Лок и Логан заходят в дом. Ему здесь делать нечего. Он все осмотрел. И еще много-много часов будет вытаскивать из памяти фрагменты увиденного и раскладывать их в строгий рисунок. А потом дополнять его отчетами криминалистов. Он тронул Карлина за плечо. Тот отреагировал с большой задержкой. Пустой взгляд остановился на лице Грина, губы чуть изогнулись, но с них не сорвалось ни звука.

— Твоя жена скоро приедет, Марк. Я побуду с тобой, если хочешь. Или оставлю тебя Урсулле.

— Нет, — неожиданно четко сказал Марк. — Я не хочу ее видеть. Не сегодня. Давай уедем отсюда, Аксель. В этом доме меня больше ничего не держит.

Глава тринадцатая. Говард Логан

Самуэль Мун с сонным видом смотрел на молодого полицейского, который доставал из портфеля распечатанные фотографии. Логан позвонил Муну вчера и назначил встречу, сообщив, что маньяк снова убил, и нужно его, муновское, экспертное мнение. Самуэль не возражал. Но за утро он дважды перенес встречу. На душе скребли кошки, и при мысли о предстоящем диалоге сводило желудок. Он жалел, что подписался на эти консультации, хотя и понимал, что выбора ему не предоставили. Сэм по-детски надеялся, что сможет избежать лишних встреч, если изобразит бурную деятельность. Но не вышло. Стажер нашел его дома, куда приехал, не позволив дальше тянуть кота за хвост. Художник извинялся, но Логан был непреклонен. Разговор не продлится долго, художник подписал бумаги, и теперь обязан оказывать содействие. Напрямую Говард это не произнес, но все все поняли.

Нянечка по имени Марианна принесла мужчинам кофе и ушла с ребенком. Теодоры дома не было. Мун с гордостью с вкраплениями недовольства сообщил, что она занята открытием то ли отеля, то ли ресторана. Говарду было все равно. Он цепким взглядом осмотрел няню, которая неприкрыто флиртовала с хозяином дома, отметил ее слишком броскую внешность и вместе с тем тупой взгляд, свойственный многим излишне красивым женщинам. Отметил, что нужно еще раз проверить нянь, может быть, русская няня и няня семьи Карлин связаны между собой.

— Что скажете? — тихо спросил Говард, делая глоток кофе.

Самуэль выглядел так, будто смотрел на фото собственного ребенка. Он побледнел, посерьезнел, на лице проступили морщины, выдавая истинный возраст. Взгляд потемнел от боли. Он снова подумал о том, что зря в это ввязался.

— Я… напомните, что вы от меня хотите?

— Художник, — медленно проговорил Логан, матеря про себя Лока, который в последний момент отказался ехать к Муну, сославшись на очень важные дела. — Техника. Что изменилось?

Мун залпом выпил кофе, крикнул Марианне, чтобы она принесла еще и неожиданно взял очки, чтобы внимательнее рассмотреть фото. Логан следил за ним с непрошибаемым спокойствием молодого человека, который только пришел в полицию, но уже многое пережил.

— Он более уверен, — наконец проговорил Сэм. Марианна поставила перед ним еще одну чашку с кофе, коснулась его плеча и удалилась, призывно виляя бедрами. Мужчины на нее не обратили внимания.

— Уверен? Как он мог обрести уверенность за пять дней?

— Там он пробовал. Здесь четко знал, что ему делать. Предположу, что сначала он продумал только центральную часть картины. А ко второму разу дополнил ее деталями, дал ей глубины, позаботился о том, чтобы ангел в центре был окружен элементами, которые подчеркнут его чистоту, его значение.

Мун сделал маленький глоток, отставил чашку, с тоской посмотрел на часы, потом — на бар, где виднелись многочисленные бутылки с крепким алкоголем, и отложил фото. Говард следил за ним немигающими глазами, которые приняли странный, почти свинцовый оттенок. Художник опустил взгляд. Он чувствовал себя неуютно. А Логан тем временем пытался сам себе ответить на вопрос, имеет ли Самуэль Мун отношение к происходящему в Треверберге. Он не похож на убийцу, но интуиция упрямо молчала, не говоря ни да, ни нет. А Мун Говарду не нравился.

— Я думаю, первое убийство — это проба пера, — наконец заговорил Самуэль. — Сейчас мы видим зрелый рисунок с деталями, на него потратили больше времени. Но он несовершенен. Мазки все так же хаотичны. Да, точно, — кивнул художник, улыбнувшись, как улыбается человек, нашедший ответ на вопрос, который его мучал. — Он провел работу над ошибками относительно центральной части картины. Теперь она почти совершенна. Но что касается всего остального — он пытался придать глубину тому, что в прошлый раз просто залил краской. Но ему это все еще не удалось. «Ангел» не вписан в полотно. Он будто парит над лужей. А лужа должна быть облаками, возможно, чем-то еще. Если мы говорим про Рафаэля, там множество элементов. Главное, чтобы ваш маньяк не перешел к великим полотнам этого художника.

— Почему? — спросил Говард, радуясь, что художник не начал описывать все особенности письма Рафаэля. А, может, и стоит его попросить, хотя связь маньяка с этим художником призрачна. Это просто прозвище.

— Там много ангелов, — просто сказал Сэм и перевернул фото белой стороной вверх.

Говард вернулся в участок слишком поздно, чтобы застать всю команду, но как раз вовремя, чтобы поймать Акселя, которого не было весь день. Детектив сидел в своем кабинете и немигающим взглядом смотрел на белую стену с фотографиями, ниточками и записками.

— Как Карлин? — спросил Говард, проходя в кабинет и аккуратно ставя сумку в кресло.

Грин смерил его ледяным взглядом.

— Я вколол ему седативное. Спит. Что ты узнал?

Говард покачал головой.

— Подтверждение наших предположений. Маньяк учится. Мун сказал, что картина еще не закончена. Видите ли, он отработал центральную часть и дальше пойдет на периферию. А еще Мун предположил, что возможны массовые убийства, но я так не думаю.

— Или он пытается пустить нас по ложному следу или просто смотрит на все это как на художественный эскиз, — проговорил Грин, делая глоток воды из стоявшего перед ним стакана. — Не думаю, что Мун в этом замешан, а мыслит он так, как положено мыслить художнику. Его предположение о том, что смерти будут повторяться, мне понятно. Я тоже так думаю. Но пока не вижу системы.

— Белые фойе, дети в семье единственные, родители много работают и в ссоре, много прислуги, дома в тихих благополучных районах. Сами дети похожи на ангелов, светловолосые и кудрявые, — выпалил Логан. — Но все это не похоже на перерождение. Я не вижу ничего, что говорило бы о том, что он дает детям новую жизнь, спасая от хреновой перспективы стать сиротами при живых родителях. Он художник, мне кажется, он опирается больше на картинку. Похожие дома, похожие дети.

Грин благосклонно кивнул.

— Возможно, ты и прав, стажер. Но разве для маньяка этого достаточно?

— Иногда маньяку достаточно просто одинакового цвета ремня или сумки. Или глаз, или волос. А тут и волосы, и в целом внешность, и внешний вид дома.

— В Треверберге десятки тысяч детей, которые подходят под описание. Тысячи домов, — Аксель устало протер глаза. — Методом тыка или фильтрации мы ничего не добьемся.

— Криминалисты пока не дали новой информации, работают. Лок их строит. Нам нужно подождать до завтра.

— Мы-то подождем, — проговорил детектив. — Но станет ли ждать маньяк? Если Мун прав, и он действительно не закончил полотно, он может убить быстрее, чем мы предполагаем. В прошлый раз прошло пять дней.

— Я думаю, что для маньяка это одно убийство, — возразил Логан.

Аксель вскинул на него пронзительно-синие глаза, показывая, что с нетерпением ожидает продолжения.

— Он серьезно ошибся с крылом. И решил переделать. Это один сюжет, одна картина. Он просто ее перерисовал. Возможно, он убил так быстро потому, что хотел скорее закончить начатое, попробовать еще раз. Если Самуэль прав, и он снова ошибся, то третье убийство состоится еще быстрее.

— Или Самуэль Мун не смог его раскусить, — задумчиво проговорил детектив, отводя глаза. — Или же Рафаэль наскоро «перерисовал» картину потому, что ошибся с ее главным элементом. А все остальное не имеет такого серьезного значения, чтобы искать ребенка немедленно. Он что-то ищет, тренируется. И знаешь, что я думаю? Он убивал и раньше. Просто тщательно это скрывал, а теперь наконец решил явить миру свое «творчество». Или миру, или отдельному наблюдателю.

— Нам нужно третье убийство не меньше, чем нужно было второе, — холодно произнес Логан. — Жаль, что выбор маньяка пал на сына Карлина. Но ты согласишься со мной, Аксель. У нас ничего нет. Он не только работает над картиной, но и озаботился собственной безопасностью. Перчатки, костюм. В первом доме найдены отпечатки только обитателей и прислуги. Отчета по дому Карлина я не видел, но уверен, что и здесь будет то же самое.

Грин кивнул на свою несколько пополнившуюся заметками и фото стену.

— У нас есть один шаг из цепочки. Мы не знаем, что было до, не знаем, что будет дальше. Но мы можем анализировать этот отрезок. Да, чем больше информации, тем лучше. Но пока будем работать в рамках того, что уже есть. Получи к планерке отчет криминалистов. Если нужно, просиди с ними всю ночь. Мы должны найти какую-то связь.

— Да я и не планировал уходить, — усмехнулся Говард. — Я проверю все, что только можно, и выясню, чем похожи эти дети. Думаю, в первую очередь мы должны понять, как маньяк выбирает жертв, дома. Он должен знать детей и дома.

Аксель благосклонно кивнул. Стажер не смог ничего прочитать по его лицу, интуиция молчала. Детектив был полностью закрыт от него. Привыкший считывать людей мгновенно Говард чувствовал себя неуютно. Единственное, что радовало, они с Грином оставались по одну сторону баррикад.

— Копай. И проверь все дела за последние пять-десять лет со странными похищениями детей. Лучше смотреть те, где в итоге детей объявили пропавшими без вести. А если находили трупы, то обескровленные.

Говард посмотрел на начальника внимательнее.

— Ты уверен, что это не первое дело?

Аксель кивнул.

— Я уверен. Маньяки не убивают сразу так. Он стремится к совершенству, исправляет ошибки. Он должен много тренироваться. Уверен, когда мы возьмем его, обнаружим дома целую коллекцию эскизов на ангельскую тему. На первый взгляд… — Аксель осекся. — Звони Муну. У меня есть идея, как выманить его на свет.

Глава четырнадцатая. Эдола Мирдол

Весна 1988 года

Она вообще не должна была родиться. Матери пятнадцать, ребенок продержался в утробе всего семь месяцев, но отчаянно запросился на свет. В этот жестокий и бессмысленный мир, из которого Эдоле хотелось уйти с тех пор, как она себя помнила, но вместо этого раз за разом она заставляла себя открывать глаза и идти навстречу новому дню. Эдола плакала, прижимая к себе девочку. Та мирно спала, пока еще не зная, с чем ей предстоит столкнуться. Она видела в ней маленького ангелочка. Беззащитного, прекрасного и совершенно чистого, который еще не знает ничего. Но она, Эдола, смогла бы показать ему что-то такое, чего ее саму лишили в детстве. Она боялась, что будет видеть в нем дитя насилия, но боль от личного унижения отступила в тот момент, когда врач отдала девочке младенца. Эдола думала о том, что страдание дает начало высшему наслаждению. Что без боли, без ада, через который она прошла, она бы не смогла взять на руки своего ребенка. Ее бросили все. Брат уехал в Прагу. Они приезжал иногда, задаривал ее подарками, но не оставался даже на ночь. Матери Эдола не знала. Она росла по жестким законам сиротских будней и выгрызала свое право на жизнь.

Держа младенца на руках, изможденная девочка не думала о том, что его могут забрать. Она надеялась, что отец ребенка признает его. Ведь он столько лет заставлял ее терпеть. Ей было двенадцать, когда он впервые к ней привязался. Эдола быстро научилась балансировать на границе, удерживая его от насилия. Она давала ему то, что он просил. Но к моменту, когда ей исполнилось четырнадцать, обычных ласк стало мало. Он брал ее каждое свое дежурство и угрожал рассказать всем, какая она развратная шлюха, если она кому-то проболтается. Эдола молчала. Если брат отвернется от нее из-за этого, пережить не получится.

Из страха же она не сказала, что беременна. А он не замечал, пока живот не стал слишком большим. Но тогда об этом уже узнали многие, и сделать ничего было нельзя. Эдолу отвезли в больницу. С отцом ребенка она больше не виделась. Она плакала. Плакала два месяца, пока лежала на сохранении. Александр не приезжал. Сара Опервальд, которая когда-то была ее няней, а потом старалась помогать девочке, несмотря на то, что поменяла должность, сообщила, что ему не звонили. Что ей самой нужно время, чтобы свыкнуться с новой ролью. Ролью матери. И что Александр обязательно приедет, когда малыш появится на свет. И вот она держала дочь на руках и думала о том, что она действительно похожа на ангела. Как на тех картинах, которые она так любила рассматривать в библиотеке.

Брат действительно приехал через несколько дней. Эдола кормила ребенка, плакала, и рассказывала ему обо всем, что ей пришлось пережить. Александр молча слушал, сжимая зубы. Когда она закончила, он сказал, что будет вечно виноват перед ней за то, что не смог помочь вовремя. И что готов забрать ее сейчас, но она отказала.

— Я теперь мать. Я останусь в детском доме. Они не выгонят меня еще три года. И у нас будет семья, — тихо сказала она, глядя брату в глаза. — Но потом я приму твое предложение.

Александр угрюмо молчал. Этот двадцатипятилетний мужчина лишь отдаленно напоминал того подростка, которым Эдола запомнила его. Когда он ушел, ей едва исполнилось восемь. И теперь семь лет спустя она прожила уже половину жизни. Испытала то, что не все способны испытать и не сойти с ума. Но когда он пришел, она искренне обрадовалась. Она помнила его, чувствовала его и впервые за всю жизнь не просто поняла, но осознала, что у нее есть брат.

— Ты должен был забрать меня сразу, — наконец прошептала она. — Но ты этого не сделал. И поэтому у меня теперь есть дочь.

Энола сама не понимала, осуждает она брата или благодарит его. Гормоны сходили с ума, ее затапливали нежность, горечь и боль.

— Кто отец? — неожиданно спросил Александр.

Девочка не ответила на этот вопрос никому. Ни полиции, ни директору, ни друзьям, или нянечкам. Не ответила из страха, что он, Александр, отвернется от нее, когда узнает. Но теперь он сидел перед ней, смотрел на нее глазами, в которых не было ни грамма осуждения, и задавал этот же вопрос. Эдола не видела смысла скрывать правду, раз он здесь. А, может, в ней просто говорили препараты, которые ей давали.

— Пол Гильярди, — еле слышно обронила она и тут же замолчала.

Лицо Александра потемнело от гнева. Она испугалась, что он сейчас ударит ее, сжалась, но брат лишь положил сухую руку поверх ее и заглянул в глаза. Он злился. Но не на нее!

— Мы знали, что он подлец, всегда знали. Он ко многим девчонкам приставал, но всегда выходил сухим из воды. Никто не был готов рассказать о нем. И даже ты!

— Он подарил мне дочь, — с тупым выражением лица повторила Эдола. — Больше он меня не тронет.

— Не тронет, — поспешно согласился брат.

Он ушел, оставив сестру наедине со своими мыслями. А через несколько дней Пола Гильярди нашли мертвым у себя дома. Он умер от передозировки наркотиков.

Глава пятнадцатая. Самуэль Мун

Треверберг

9 апреля, понедельник, 19:48

Художник Самуэль Мун с раннего детства жил, держа нос по ветру. Он занимался только тем, что приносило удовольствие, и никогда не отказывал себе в дополнительных его источниках. Знаменитый художник и меценат, он спал с тем, с кем хотел, жил так, как хотел, рисовал то, что хотел, задавая моду и никогда не прогибаясь под устои общества. Его работы называли провокационными, странными, страшными, ужасными, прекрасными, магическими, незабываемыми. Он убивал реализмом воплощения, рисуя такие картины, которые многим не могли даже присниться. Он всегда добивался того, к чему стремился. Но в этом году он впервые столкнулся с двумя вещами: женщина, которую он хотел, отказывалась выйти за него замуж, он консультировал убойный отдел по делу маньяка.

После ухода стажера Логана Мун забылся тревожным сном, в котором он сам был тем самым Рафаэлем. Он увидел и прочувствовал это столь ярко и остро, что, проснувшись, долго не мог осознать, в каком из миров находится. Во сне он убил девочку трех лет, осушил ее, смешал кровь с синтетическими антикоагулянтами, получил относительно устойчивую жидкость и начал рисовать. Он стоял возле стены с тонкой беличьей кистью в руках и наносил штрих за штрихом, создавая облако в стиле Рафаэля. Он ничего не чувствовал и думал только о красоте и мощи рисунка. Его не мучила совесть, он не осознавал, что это убийство. Во сне он, если это возможно, стал больше художником, чем в реальности.

Проснувшись, он подумал, что нужно рассказать Ковальской о сне. Он предположил, что внутри живет другой Сэм, о котором он ничего не знает. Что он на самом деле псих-маньяк, который ходит по городу, залезает в дома и убивает детей. И эта мысль не оставила ничего в его душе. Он думал ее так же, как любую другую. Например, что заказать на ужин, в чем явиться завтра в галерею или в какой ресторан позвать Тео, чтобы она наконец сказала «да». Реальность расплывалась, и художник, не осознавая, что делает, поднялся в мастерскую, достал скетчбук, взял в руки карандаш и несколькими поспешными движениями набросал силуэт ангела, лужу крови под ним и странные массивные облака над ним. Через тридцать минут Сэм вырвал лист из скетчбука, смял его и бросил, не разрывая, в мусорное ведро. Перед глазами еще стояли кровавые обрывки сна.

Он дернулся и чуть не врезался в стол, когда зазвонил телефон. Тяжело сглотнув, художник протянул руку и взял трубку.

— Мун, слушаю вас, — отозвался он еле слышно.

— Это Говард Логан. Простите, что надоедаю, но нужно еще раз встретиться. И срочно.

— Он… снова убил?

— Нет. Но у детектива Грина есть одна идея, которая вам понравится. Вы сможете приехать?

— В… в участок? — у Сэма подогнулись ноги, и он упал в кресло. Голова кружилась.

— Да. Сможете приехать сейчас?

— Да, хорошо, — он посмотрел на часы. — Буду через тридцать минут.

Самуэль положил трубку. Наклонился, достал из мусорной корзины смятый скетч, расправил его на столе и включил настольную лампу. Он вглядывался в рисунок, с каждой секундой все сильнее бледнея. Он узнавал эту технику. Редкую, мощную технику рисунка, которую всегда использовал. И она была идентична тому, что он видел на фотографиях. Интересно, если он попросит его привести на место преступления, он сможет сказать что-то еще? Он знал, что дома идеально отмывают, и нужно будет ждать следующей жертвы.

Сэм вскочил, отпер бар, достал оттуда бутылку с виски, рокс, налил полбокала и залпом выпил. Он сошел с ума. Слишком много мистических картин, слишком много переживаний. Он сошел с ума. Он сошел с ума настолько, что верит, что это он в помутнении рассудка убивает детей в городе. Надо выяснить точное время убийств. А еще попросить кого-то за ним присмотреть.

Ну что за бред.

Выпив еще полбокала, Сэм, все такой же бледный, с влажной от волнения кожей, спустился вниз, схватил ключи от машины и прыгнул в свой porsche 911, свою прелесть, которую он купил не так давно, и в которой не чаял души. Она всегда давала ему тот запас сил, которого хватало на творчество, бизнес и бесчисленных любовниц. Алкоголь не мутил сознание, прояснял его. Сэм чувствовал себя всемогущим. Он несся на скорости под двести километров в час, играя в «шашки» с водителями на дороге, раз за разом прокручивая простой вопрос в голове: мог ли он настолько двинуться головой, что, выпав из реальности, начал убивать детей и рисовать картины их кровью?

И самое страшное, что измученное сложной и долгой жизнью сознание однозначно отвечало ему «да».

В участок художник вошел с четким ощущением того, что ему здесь не место. Мысли довели его до ручки, по дороге он допил бутылку, но вопреки всему твердо стоял на ногах. Сэм много пил. И никогда не чувствовал такого, чтобы алкоголь ему мешал, но сейчас виски в крови доводил его до крайности. И он понимал, что разговор предстоит непростой, и детектив мгновенно определит, что с ним что-то не так.

Художник не был знаком с Акселем Грином лично, но слышал о нем. И был бы последним лжецом, если бы сказал, что хотел с ним встретиться. Особенно, сейчас. Смятый эскиз лежал в кармане пиджака. Мун не знал, зачем взял его с собой, но теперь теребил его пальцами свободной руки. Его отвели в комнату для допросов и оставили там одного. Мун смотрел фильмы, и понимал, что за ним, скорее всего, наблюдают. И, скорее всего, подозревают. У всех жителей Треверберга слово «художник» ассоциировалось с его фамилией. Кристианна хорошо делала свою работу, а Мун был гениален, и полностью отдавал себе в этом отчет. Только сейчас эта слава играла дурную роль. Он самый популярный художник. И он же первый подозреваемый вопреки любой логике и смыслу.

Дверь открылась, пропуская высокого, статного, но чересчур мрачного мужчину. Цепкий взгляд художника отметил пронзительный цвет глаз, который в данный момент он назвал бы скорее «берлинская лазурь», светло-соломенный отлив волос, небрежно падающих на широкие плечи. Сэму понравились четко выделенные черты лица, в которых сквозила жесткость, благородство и завидная толика упрямства. Но важнее всего было то, что в глазах детектива Сэм прочитал мрачную решимость. Стало спокойно. Пьяный, измученный мыслями и сомнениями художник улыбнулся и протянул детективу руку.

— Детектив Аксель Грин, — представился тот, занимая свое место напротив.

— Художник Самуэль Мун. Кажется, я тот, кого вы ищите.

В комнате повисла тяжелая тишина. Аксель слегка улыбнулся, и эта улыбка походила скорее на оскал. Муну стало нехорошо. Он закрыл глаза, выдохнул, открыл их снова и обнажил зубы. Страх испарился. Он сказал то, что боялся произнести вслух. Может, поэтому Тео ему отказывала? Она заметила, что с ним что-то не так? Заметила, что он пропадает? Но он всегда пропадал. А сейчас он много времени проводил за работой. Он пил, менял любовниц. Он принимал наркотики, много рисовал. Проваливался в это блаженное состояние, из которого выходил с невероятными картинами.

— Где вы были с десяти утра до двух часов дня третьего апреля этого года?

— Я не помню, — опустил глаза Мун. — Мое расписание ведет ассистент, Кристианна. Но, кажется… Нет, не помню. Спал, работал. Делал что-то еще.

— Где вы были с четырех до восьми вечера восьмого апреля?

— Наверное, дома, — Сэм закрыл глаза.

— Почему вы решили назваться Рафаэлем? — задал новый вопрос Аксель. Он бросил короткий взгляд в бок, будто подавая кому-то сигнал.

Сэму стало стыдно.

— Я художник. Я много рисую. Сегодня я нарисовал это, — он вытащил из кармана эскиз и бросил его детективу.

Тот достал из нагрудного кармана пинцет и подцепил листок. Мягкими движениями расправил его на столе, не касаясь руками. Улыбка и скепсис исчезли с его лица, стоило картинке открыться. В удивительных глазах цвета берлинской лазури скользнуло незнакомое Самуэлю чувство. Оно было похоже на смесь ярости и удовлетворения.

— Вы художник, но вы не похожи на убийцу. Мы проверим ваше алиби, — наконец произнес Аксель.

— Мне снился страшный сон, — Сэм смотрел в пол. — В этом сне я убил девочку и рисовал ее кровью. Стена была белой и шершавой, недорогая штукатурка — кровь растекалась на ней, не получалось вывести четкой линии. И меня беспокоили только эти линии, только картина. Не ребенок, который лежал у моих ног.

— Во сне. Но сны — это отражение реальности. Что если Рафаэль — это я, но просто не знаю об этом?

Детектив Грин посмотрел на художника спокойнее.

— Мы проверим вашу версию. Но я вас пригласил сюда не для того, чтобы вы взяли на себя чужую вину, мистер Мун.

Художник медленно выпрямился. Почему этот полицейский ему не верит? Может, в его крови действительно слишком много алкоголя, может, он действительно сошел с ума и придумал то, чего нет и быть не может?

— Я готов, — невпопад ответил он и замолчал.

— Предположим, что Рафаэль — не вы, — начал Аксель, скрестив пальцы и поставив локти на стол. Его холодные глаза смотрели Сэму в лицо, и тот замер, загипнотизированный. Бывшие военные его пугали, но Грин пугал особенно. В нем чувствовалась какая-то нечеловеческая внутренняя мощь, которая пока спит, но уже готова поднять голову. — Мы предположили, что он художник. Это очевидно, но все же неизвестно доподлинно, пока не установлена личность. Итак. Он — художник. Согласно вашим словам, а также оценке наших экспертов, ключевая разница между первой «работой» и второй в том, что он исправляет ошибки. То есть, он склонен к поиску совершенства. А это значит, что до убийств он должен много думать и планировать. И рисовать вот такие вот эскизы, — детектив кивнул на листок бумаги. — Мы думаем, что он не признан. Возможно, боится показать свое творчество. Возможно, сломался под критикой. И, согласитесь, в этом ключе вы плохо подходите.

Самуэль удрученно молчал. Тихий голос детектива каким-то странным образом подействовал на него, будто уничтожив весь алкоголь в крови. Стало холодно и как-то пусто. А еще мучительно стыдно за этот спектакль.

— Допустим. Продолжайте. Я пока не понимаю, чем смог бы вам помочь.

— Мы должны дать ему возможность реализовать свои фантазии, не связанные с убийствами. Заставить его выйти на свет. Если моя гипотеза верна, он душу продаст за то, чтобы его творчество увидели миллионы. Мы тщательно засекречиваем детали его преступлений, и тех обрывков информации, которые пресс служба выдает СМИ, ему недостаточно, — тихим голосом с еле уловимым акцентом продолжил Аксель Грин. — Ему нужно, чтобы его картины стали всеобщим достоянием.

— Но он не идиот, чтобы стучаться в галереи.

— Да. Именно поэтому он должен чувствовать себя в безопасности. Я позвал вас, чтобы вы помогли. А, вернее, полностью взяли на себя один процесс, но ваше заявление заставило изменить планы. И они стали еще интереснее.

— Я весь внимание.

— Вы анонсируете анонимную выставку для всех желающих на тему света, ангелов, благодати, жизни и прочей муры, которую посчитаете нужным туда впихнуть с точки зрения творчества. Начнете подготовку. А за две недели до начала выставки мы вас арестуем в качестве главного подозреваемого. И раструбим об этом через все каналы. Настоящий убийца, если это не вы, почувствует себя в безопасности. Я уверен, что он пришлет работы. Нам останется лишь сравнить образцы почерка.

Сэм открыл рот, чтобы что-то сказать, но закрыл его, так и не найдя подходящих фраз. Он задавал себе один вопрос: этот детектив гениален или просто полный псих?

Они с Грином поговорили еще несколько минут. Детектив убедился, что художник правильно понял, что от него хотят, усвоил, что настоящую причину организации такой выставки стоит держать в секрете даже от Тео, и отпустил его восвояси. Но Сэм поехал в ближайший бар, где до утра отрывался с какой-то рыжей девчонкой. Домой он добрался к девяти утра и провалился в удушливый сон.

Глава шестнадцатая. Аксель Грин

13 апреля, четверг 2001

05.47, центральное управление полиции Треверберга, убойный отдел

Солнце высвечивало окно в кабинете, пронзая лучами паутину тонкого плетения. Еще пару дней назад ее не было, но уже сегодня, пользуясь теплой погодой, паук смастерил свою ловушку, а сам затаился в ее центре. Его брюшко тускло мерцало, сливаясь с паутиной. Аксель смотрел на паука уже больше часа. В темно-синих глазах детектива застыло отчужденное выражение, так свойственное вернувшимся с войны солдатам, которые видели много больше, чем даже рядовые. Армию Аксель вспоминать не любил. Несколько раз он оказывался на грани жизни и смерти, и каждый раз возвращался чудом. Ему сказали, он пережил две клинические смерти. Но сейчас о былом напоминали только невнятные отголоски снов и шрамы на теле, которые он не любил демонстрировать даже в тренажерном зале, предпочитая заниматься в футболках, а переодеваться в одиночестве. И поэтому он часто тренировался в четыре или пять утра, когда все нормальные люди спят.

Аксель смотрел на паука. Периодически рука с тонкими пальцами касалась волос или лица, но взгляд оставался неподвижным. Текли спокойные и тягостные дни между убийствами. Криминалисты работали на границе своих возможностей, Лок их пинал и практически жил в лаборатории. Отдел Марка пытался выдать версии по профилю преступника, но у них ничего не получалось.

Сам Марк жил вместе с Грином в его небольшой квартире рядом с работой. Грин переехал на раскладушку, Карлин занял диван. Всю неделю со смерти сына Карлина друзья не разговаривали. Карлин сказал, что скоро он будет в состоянии, чтобы поговорить с психиатром, но пока предпочитал оставаться в полной изоляции. Нет ничего страшнее, чем начать принимать соболезнования от коллег.

Урсуллу вызывали на допрос дважды, но она не приехала. Нужно по-человечески ее допросить. Слишком много вопросов осталось на ее стороне.

Жирная муха налетела на паутину и запуталась в ней лапкой и самым краем брюшка. Вся сеть вздрогнула. Муха дернулась, но полностью увязла. Паук очнулся и неторопливо пополз к ней. Дальнейшее было столь же естественно, сколь и ужасно. Аксель отвернулся от окна и сел за стол. Он мягкими движениями водил пальцами по столешнице, ощущая скупо прогретое солнцем дерево.

Рафаэль затаился. Гипотеза о том, что он резко захотел исправить ошибку, обретала право на жизнь. Грин думал о том, что маньяк может залечь на дно на несколько лет, и поймать его будет сложнее. А также о том, что в любой момент его могут вызвать на место преступления. Пока нет портрета, нет и прогноза по жертвам. Детектив прокручивал в голове базовые вопросы, ответы на которые должны были прояснить ситуацию, но ни к чему не приходил. Его интуиция подсказывала, что на стол уже выброшены нужные части мозаики, осталось лишь сложить и дополнить недостающими элементами. Но хаос соответствий и нестыковок пока не позволял вытащить то, что действительно важно.

Как маньяк попал в дом? Варианты ответа: запасной ключ, который часто оставляют на участке (и в обоих случаях он был, лежал на месте, отпечатков пальцев нет); дубликат ключа (где был снят, как получен доступ к ключам). В первом случае ни один замок не пострадал. Во втором замок задней двери оказался взломан.

Каким образом были выбраны дети? Внешне они похожи, но почему именно они? Примерно один возраст, кучерявые волосы, детская «пухлость». Куклята, которые так печально и выразительно смотрятся на полотнах Рафаэля.

Он мог где-то увидеть детей и выбрать их исключительно по внешности. И тогда появляется новый вопрос. Где он мог их видеть? Перед Акселем лежало несколько десятков страниц с указанием мест, где бывали дети с нянями или родителями за последние три месяца. Более сорока процентов пересечений мест в разных сочетаниях. Близкие районы. Близкие по уровню достатка семьи. Схожие интересы. Выставки (Центральная Галерея, Центральный дом Художника, выставка «Космос», «География», исторический музей, музей изобразительных искусств и странная выставка с инсталляциями, которая была интересна мамам, но никак не детям), передвижной цирк, театр юного зрителя, разные спектакли, рестораны, в основном, в центральной части города, прачечные, поликлиники, образовательные учреждения дошкольного образования (одна и та же компания «Умное детство», разные филиалы, преподаватели разные), продуктовые магазины. Бесконечный список бесконечных совпадений. Уборщицы из одной фирмы, няни из одной фирмы, пользуются одной фирмой такси. Даже банк один — «Треверберг Банк». При этом мамы жертв не знакомы и точно никогда не пересекались. Отцы тоже.

Аксель отдавал себе отчет в том, что ответ кроется в этом многообразии деталей. Ему нужно немного сузить количество того, что стоит принимать во внимание. Но как это сделать без новых данных?

Телефон тихонько пикнул, уведомляя о входящем сообщении. Аксель перевернул его экраном вниз, не глядя. Взял в руки карандаш и замер, откинувшись на спинку кресла и остановив взгляд на белоснежной стене. Полчаса назад он выписывал места, где бывали за две недели до убийства оба ребенка. Думал, что это даст зацепку. Но нет. Все еще слишком много совпадений. Аксель стер линии, убрал данные и решил, что здесь требуется другой подход, и теперь безуспешно пытался его найти.

Муха в паутине окончательно затихла, сдавшись на милость победителя. Детектив чувствовал себя этой мухой. За его плечами было столько громких дел. Он раскрывал то, что невозможно было раскрыть, рисковал, находил ответы, консультировал, даже если не вел дело. Вернувшись из армии, он погрузился в работу детектива с головой, и за девять лет преуспел. Но дело Рафаэля уже сейчас стояло особняком. И не из-за жестокости убийств. Аксель сталкивался с маньяками и поужаснее. А из-за того, что этот человек делал с детьми.

Он не был садистом. Он совершенно точно не получал удовольствия от страдания других — детей усыпляли. Те не чувствовали боли и медленно умирали во сне. Самая щадящая, милосердная смерть из возможных. Но он убивал.

Телефон снова бзынькнул, и Аксель, нахмурившись, взял аппарат со стола. На экране высветилось уведомление о двух сообщениях. Новенький Nokia 6210 ему подарил Найджел в конце прошлого года. Шеф заявил, что его детективы должны быть всегда на связи, и нелюбовь Акселя к сотовым телефонам не имеет оправданий. Аппарат оформили как служебный и отдали растерявшемуся от такого вторжения в личное пространство Грину. До Нокии Грин предпочитал пейджеры. Он ненавидел разговоры и искаженный человеческий голос в трубке. Каждый раз, глядя на аппараты, он вспоминал рации. И все, что следовало за срочным сообщением.

Детектив коротким, нетерпеливым движением разблокировал экран и открыл сообщения, начиная с последнего. Писал Логан. Сообщал, что будет через час с новостями. Стажер должен был передать ему данные от криминалистов и найти предыдущие жертвы Рафаэля, Аксель не мог поверить, что тот убивал впервые. Это сообщение вызвало улыбку и нечто, слишком обманчиво напоминающее облегчение. Второе сообщение было от Энн.

Грин резко выпрямился. «Знаю, ты на работе. Я тоже. Я сварила тебе кофе.» Подумав о том, что до прихода Говарда точно есть полчаса, детектив схватил со спинки кресла свою кожаную куртку и выскочил из кабинета. Они не виделись после той странной поездки. Аксель занимался Карлином и ворохом разноплановых отчетов, которые на него свалили все члены группы. Мисс Лирна не объявлялась, будто чувствуя, что ему не до нее. Всего несколько дней прошла, но он точно прожил целую жизнь. И в этой новой жизни сообщение Энн затронуло запретные струны души, которые порвались после разрыва с Элизабет, но вдруг снова заиграли. Грин не умел четко определять, что чувствует, но после возвращения из армии, заставлял реагировать на эмоции. Сообщение Энн вызвало желание ее увидеть. Детектив форсировал это желание и отправился в кофейню. Самому себе он всегда мог объяснить, что всего лишь хочет кофе. Он почти не спал, а впереди ждал не самый простой день.

Энн молча протянула ему бокал со свежесваренным латте. Детектив принял напиток, улыбнулся и сел за стол. Молодая женщина кивнула и вернулась за прилавок. Она раскладывала свежую выпечку, готовясь к утреннему наплыву посетителей. Темно-медные волосы собрала в тугую косу-колосок, выпустив пару волнистых прядей, чтобы смягчить овал лица. Странно-зеленые глаза были спокойны и безмятежны. Она выглядела абсолютно довольной, счастливой и спокойной. Аксель молчал. Он пил горячий напиток мелкими глотками, но чувствовал вкус нежных губ Энн. Терпкий, жгучий, странно на него влияющий. В них было что-то запретное и одновременно безнадежно необходимое. Детектив сделал неосторожный глоток. Поперхнулся. Закашлялся. Поставил бокал на стол и посмотрел ей в глаза.

— Спасибо, — тихо произнес он. Энн улыбнулась.

— Знала, что ты придешь, — сказала она. — Тебя не было почти неделю. Как ты жил без кофе?

— Думал, что ты не захочешь меня видеть.

Энн замерла. Пончик, который она держала специальными щипцами, остановился в нескольких дюймах от своего места на витрине. Молодая женщина подняла на детектива странно изменившийся взгляд и опустила руку, позволив десерту упасть на желтоватую тонкую бумагу, на которой лежала выпечка.

— Неужели я кажусь настолько слабой, что обычный поцелуй заставит меня отказаться от встреч с тобой?

— Я не знаю, — пожал плечами Аксель. Он пригубил напиток, закрыл глаза, снова улыбнулся и повернул лицо к окну. — Много работы.

— А чем ты занимаешься?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Аксель снова посмотрел ей в глаза.

— Ты знаешь, чем занимаюсь. А детали под грифом «секретно».

— Сейчас у вас только одно интересное дело, — спокойно возразила Энн. — Ты ведешь расследование по…

— Не продолжай, — покачал он головой. — Я веду расследование. Точка. Это не так романтично, как пишут в книгах и газетах.

Зеленые глаза Энн холодно блеснули.

— В том, чтобы ловить других людей, всегда было мало романтики.

— Мне нужно идти, — он поднялся, оставил на столе купюру за кофе и повернулся к двери. Остановился, почувствовав слабое прикосновение к локтю. Обернулся.

Энн успела выйти из-за прилавка и теперь стояла рядом с ним, робко прикасаясь к грубой коже куртки. Аксель опустил на нее тяжелый взгляд.

— Прости, — сказала она. — До Треверберга я не знала ни одного полицейского лично.

— Мне нужно идти, — повторил Аксель, коснулся ее руки, заставляя ее отпустить локоть, тихонько пожал тонкие пальцы и вышел из кофейни, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости.

Разговоры о работе он мог вести только на работе. Женщины, Сара, редкие друзья, не связанные с убойным отделом, не понимали, что он здесь забыл. Он мог преподавать в академии, получить любую дипломатическую должность после того ада, который прошел в горячих точках, мог круто изменить свою жизнь. Но вместо этого из одного рассадника крови и боли он засел в другом.

Логан нарисовался на пороге его кабинета через несколько минут после того, как Аксель переступил порог. Детектив чувствовал себя потерянным, но мгновенно пришел в себя, увидев в руках стажера огромную папку с документами.

— Я принес всю аналитику по Йорну Карлину, — радостно возвестил Говард, отдавая честь стаканчиком с кофе из кофейни Энн. — А еще несколько дел, которые могут иметь отношение к текущему. Что не успеем, обсудим после планерки.

Грин кивнул, занял свое место, допил кофе, с сожалением думая, что днем будет обходиться дрянью из автомата, и посмотрел на стажера, который как раз раскладывал документы и усаживался на свое место. Логан окреп, повзрослел с этим делом. Аксель впервые за время работы в полиции наблюдал за тем, чтобы стажер так быстро набирался опыта и обретал внутреннюю устойчивость. Юношеская наглость и вспыльчивость потихоньку обрастали «мясом», Логан перестал показывать характер и начал просто работать, безукоризненно выполняя те задачи, которые ему давал детектив. В полиции это называли перекладыванием бумажек. Говард считал это аналитической работой и в целом был прав. Сейчас он пытался совместить работу в полях и в архивах, но понимал, что рано или поздно его оставят только в участке или только на выездах. Расследование подойдет к той черте, когда нужная информация, собранная и предоставленная вовремя, сможет спасти жизнь. Даже офицеру, если маньяк будет сопротивляться. А они, как правило, сопротивляются.

Грин понимал, что у него нет улик, есть только догадки, но ничего такого, что напрямую бы указывало на Рафаэля. И при этом он чувствовал, что разгадка рядом.

— Начнем с Йорна, — мягко проговорил Аксель. Он провел рукой по волосам, отбрасывая их со лба.

— Картина повторилась. Дом Карлина стоит близко от поста охраны, и поэтому няня часто уходила, как только Йорн засыпал. Это подтвердили свидетели, это подтвердила Урсулла. Думаю, Карлин скажет то же самое, хотя, возможно, он не был в курсе деталей, воспитанием и графиком сына полностью занималась мать. С Урсуллой я так и не смог встретиться, но няня сказала, что она должна была прийти домой в 15.00. Домой Урсулла не явилась. Няня, двадцать пять лет, работала с мальчиком практически с его рождения. Она привезла его с прогулки в городском парке, накормила, уложила спать, забыла помыть посуду и оставила мальчика дома, а сама отправилась на работу в парикмахерскую в трех километрах от дома Карлина. Весь ее рассказ подтвержден кучей свидетелей. У меня все задокументировано, если захочешь взглянуть.

Аксель кивнул. Говард улыбнулся и продолжил.

— Няня — Алекса Мюррей, к слову — ушла. Неизвестно, находился ли убийца в доме в этот момент или пробрался туда позже, но известно, что сломан замок двери черного хода, сегодня я доберусь до Урсуллы и узнаю, когда он сломался.

— Так замок взломан или сломан?

— Похоже, что взломан, но точно сказать сложно. Рафаэль не оставил никаких следов, судя по всему, нацепил бахилы или какой-то костюм. Возможно, разувшись, он прошел в чулан, где переоделся (там беспорядок, но сложно установить, причиной тому маньяк или нет), поднялся в спальню ребенка, ввел ему сильное снотворное, потом коагулянты, потом раздел его — вещи остались в постели — спустил вниз. Вероятно, между переодеванием и усыплением ребенка он подготовил «холст», разложил ватман, принес крылья. Ребенок мог спать как внизу, так и у себя в постели, пока маньяк готовит зону действий. — Говард допил кофе, улыбнулся, заглянул в свои записи и продолжил. — Само убийство и работа над «картиной» занимают от часа до полутора. Художник увлечен, он отрабатывает то, что не получилось в прошлый раз. И он совершенно спокоен. Я думаю, он хорошо знает расписание родителей и прислуги, и выбирает такое время, когда у него гарантированно есть окно в два часа.

— Здесь есть небольшая несостыковка. Урсулла должна была вернуться домой. И ее отсутствие — это случайность.

Говард улыбнулся.

— На самом деле это Карлин думал, что Урсулла в это время дома, а няня ее покрывала за отдельные деньги. Миссис Карлин часто возвращалась позднее. Алекса не знает, с кем именно встречается жена Карлина, но раньше пяти домой она не приходит.

— То есть, няня знала, что матери не будет дома, — глухо подтвердил Аксель. — Но у нее алиби.

— У обеих нянь в этом деле, — улыбнулся Говард. — Кроме нянь есть еще прислуга. Домработники, садовники, сантехники, строители. Дома жертв из одного района, и обслуживающие конторы у них одни. Слишком много совпадений.

— Как будто район выбирался намеренно. Надо перепроверить все, что связано с персоналом. Найти неочевидные связи.

Говард покачал головой.

— Пересечений по прислуге в домах нет. Одни и те же агентства, но совершенно разные группы. Но в Треверберге только три подобных компании, и город разделен на зоны между ними. Если убийства продолжатся в этом же районе, агентства будут теми же самыми.

— Надо поговорить с владельцем этих контор.

Говард заглянул в записи и сделал себе пометку.

— Все остальное полностью соответствует первому убийству. Это несомненно Рафаэль. И это стопроцентно исправление ошибок. Я думаю, что рисунок следующего убийства будет отличаться.

— Он оставит тот же мотив, ангелов, но что-то изменит. Эта картина полностью готова. И он ей доволен.

Аксель заехал домой сразу после планерки. Времени обсудить другие убийства не хватило, и они с Говардом договорились встретиться после обеда. А сейчас нужно было проверить Карлина, который должен был проснуться. Руководитель отдела психологической экспертизы принимал снотворное, чтобы не вскакивать по ночам.

Если таблетки не помогали, Грин делал ему укол. Сформировался более-менее устойчивый график, и Грин каждый день появлялся дома к его пробуждению. Он следил за тем, чтобы друг завтракал, поддерживал светский разговор, а потом снова уходил на работу.

О расследовании лучший специалист по профилированию Европы не спрашивал. Он не задавал никаких вопросов, способных увести его в травматические воспоминания, которые Карлин наглухо замуровал в своем сознании. Он был достаточно силен и достаточно профессионален, чтобы не сойти с ума. Но даже он не был в состоянии сесть и признаться самому себе, что его жизнь — та, которую он так трепетно и так любовно выстраивал — потеряна безвозвратно.

Аксель отпер дверь ключом, который носил в кармане без всяких брелоков, сбросил куртку и вошел в квартиру, не разуваясь. Он любил ходить дома в ботинках или кроссовках и даже нашел фирму, которая за небольшие деньги дважды в неделю убиралась в квартире. Наверное, это было лишним, учитывая, что Грин проводил в участке по восемнадцать часов в сутки, но приходить даже ради сна ему хотелось в чистоту. А убираться детектив не любил.

Марк Карлин сидел за столом на кухне и готовил бутерброды. Кофе уже был готов, и полицейский разлил его по чашкам. На возвращение Грина он не отреагировал. Аксель пододвинул стул к столу и сел, не пытаясь натянуть на лицо улыбку.

— Ты принял лекарства?

Карлин кивнул. Тупой нож для масла не дрогнул в его руке.

— Готов поговорить?

Такой же жест. Карлин закончил с бутербродами, пододвинул Акселю чашку с кофе и откинулся на спинку своего стула. В его глазах застыла решимость.

— Мне нужно, чтобы ты кое в чем помог.

— Я попробую, — проговорил Марк, делая глоток.

— Я принес документы.

Марк покачал головой.

— Лучше просто задавай вопросы. Я не смогу читать отчеты криминалистов, написанные по тем уликам, что найдены в моем доме.

Карлин говорил спокойно, но Аксель чувствовал, что он напряжен и держится из последних сил. Этот разговор обещал быть слишком тяжелым для всех, но без него следствию будет сложно выстроить стройную теорию, найти взаимосвязи и вычислить убийцу. Акселю нужно было понять, как действовал убийца. Переодевался ли он в доме. Как он проносил ватман, кисти. Как с такой точностью определял, когда ребенок останется один на достаточно продолжительное время.

Они говорили долго. Грин осторожно задавал вопросы, Марк тихо отвечал. Детектив заполнял белые пятна огромной мозаики в своей голове, с усилившимся отчаянием осознавая, что этого недостаточно. По-прежнему чертовски мало информации. В чулане всегда бардак. Ключи от дома у горничной, у няни, садовника, фирмы, которая занималась обслуживанием газового и сантехнического оборудования, у бригады строителей, которые делали ремонт во второй спальне по просьбе Урсуллы, у хозяев, мамы Урсуллы и черт еще знает у кого. Карлин практически не бывал дома, он буквально жил на работе. Урсулла занималась своими делами. Йорн был предоставлен самому себе, няне и домработнице. Последняя традиционно взяла отпуск. Она всегда брала отпуск с середины марта до середины апреля — должна была вернуться со дня на день. Она работала у Марка пять лет, и ни разу его не подводила. Няня надежная. Алиби подтвердилось. Замок на двери сломался несколько дней назад, на это никто не обратил внимания, но сигнализацию отключили. Марк не знал, намеренно ли кто-то его взломал или же он пришел в негодность из-за неосторожного обращения. Урсулла пообещала заняться вопросом и вызвать мастера, чтобы заменить замок, но, так этого и не сделала.

Аксель записал показания Карлина с той въедливостью, которой требовала работа в полиции. Марк тяжело дышал. Он поел, допил кофе, и теперь сидел, лихорадочно сплетя пальцы. На лбу выступила испарина, он зажмурился, пытаясь успокоиться, но не получалось.

— Что вы смогли установить по профилю? — хрипло спросил он.

— Ты теперь просто свидетель, Карлин, прости.

— Что ты узнал о нем? Аксель, ты не можешь это скрывать. У вас нет специалистов. Что ты узнал? Я помогу.

Детектив помолчал, глядя на друга долгим взглядом. И наконец сдался.

— Я думаю, что были еще жертвы. Здесь, в Треверберге. За последние несколько лет. Просто не рисунки, поэтому мы не обнаружили прямой связи. Логан что-то нарыл. Сразу после встречи с тобой я пойду к нему.

— Нет, — покачал головой Карлин. — Я не могу принимать участие в расследовании официально, но я хочу найти этого ублюдка. Позвони Говарду. Пусть приходит сюда. Я хочу послушать, что он нашел.

— Ладно. Я позвоню, если ты так хочешь. Надеюсь, тебе не станет хуже…

— Хуже мне не станет. Это невозможно, — сухо перебил Карлин. — Но так я смогу сделать что-то полезное, а не просто лежать дома и выть от мысли, что больше никогда не обниму сына.

Аксель сухо кивнул. Он достал телефон из нагрудного кармана рубашки, набрал номер Логана и изменил указания, тот пообещал быть через пятнадцать минут. Аксель подошел к кофемашине, вытащил старый фильтр, засыпал новые зерна в кофемолку, смолол их. По кухне разошелся пронзительный аромат кофе, почти такой же терпкий и глубокий, как в кофейне у Энн. Детектив с некоторым раздражением прогнал мысли о молодой женщине и занялся приготовлением второй порции терпкого напитка. Карлин молчал. Он смотрел в одну точку где-то над головой Грина и думал о своем. Аксель обернулся, обратил внимание на то, что друг побрился, вымыл волосы, расчесал их и выбрал свежую одежду. Он провел три дня в бреду, и теперь вернулся оттуда с твердым намерением что-то изменить.

Глава семнадцатая. Эдола

Ночь с 24 на 25 апреля 1990 года

Треверберг, госпиталь имени Люси Тревер

Сквозь грязное внешнее стекло окна пробивался свет уличного фонаря, разукрашивая палату причудливыми тенями. Эдола лежала в постели, сбросив тонкое одеяло с ноги, чтобы сквозняк охладил пылающую кожу. Вчера вечером Ангела снова начала задыхаться, и врачи забрали ее в реанимацию. Эдоле велели спать, даже выдали таблетку снотворного, но она не подействовала. Девушка проснулась через пару часов от света фонаря в окне, и теперь лежала, слушая сиплое дыхание соседок по комнате, тонкий плач младенца за стеной и собственные безумные мысли. Рожденная вне любви Ангела стала для Эдолы символом всесилия чистоты. Она дала девочке имя сразу, считая, что настоящий ангел спустился с небес и воплотился в чуде. Их выписывали из роддома через четыре дня после родов, а уже через два месяца они вернулись в больницу — девочка начала задыхаться.

С тех пор их жизнь вновь обратилась в ад, и только в те моменты, когда хрупкие руки Эдолы обнимали ребенка, ей казалось, что мгла отступает, а вместо нее возвращается свет, тепло и надежда на то, что удастся прожить нормальную жизнь. Они жили то в приюте, то в больнице. Становилось то хуже, то лучше, пока в самом конце прошлого года к ней не пришел лечащий врач с новостью, которая поразила неокрепшую девушку: ее ребенок болен неизлечимым заболеванием, которое называется муковисцидоз. Они сделали сложный генетический тест, взяли исследования 1989 года и с удивлением утвердились в том, что ребенок болеет болезнью, от которой не было лекарств.

Эдола помнила, как в тот момент покачнулась. Она упала бы, если бы не Сара, которая поехала в клинику вместе с ней. Приют оплачивал лечение. Эдола прижала к груди Ангелу и поцеловала ее, почувствовала на губах знакомый вкус жгучей соли, и посмотрела на врача. Это звучало как приговор и было приговором, речь шла лишь о том, как продлить жизнь девочки, но не о том, как ее вылечить. Неделю назад Ангела тяжело заболела, она снова начала задыхаться, ее срочно отправили в госпиталь имени Люси Тревер. Шесть дней мать была рядом с дочерью, а вчера вечером Ангелу забрали в реанимацию. У нее произошла остановка дыхания. Врачи говорили что-то о внебольничной пневмонии, потом об устойчивом штамме, потом — о резистентности к антибиотикам, но Эдола не понимала и слова из того, что слышала. Она облизала губы, которые еще хранили соленый вкус кожи дочери. Теперь она знала, что это лишь симптом заболевания, который не зря называли «вкус дьявола».

Эдола вскочила на постели, когда в больничном коридоре зажегся свет. Послышались торопливые и одновременно тяжелые шаги и прерывистое дыхание. Дверь тихо отворилась, в палату хлынул свет. Соседки на своих койках недовольно заворочались, бормоча что-то о том, что им не дают спать.

— Эдола, — произнесла медсестра. Девушка не помнила ее имени. — Мне очень жаль. Ваша дочь умерла. Мы сделали все, что могли…

Мир уменьшился до размера спичечной головки. Ночную больничную тишину прорезал пронзительный крик. Потом резко стало тихо. Эдола потеряла сознание и обмякла на кровати. Она не видела, как к ней бросилась медсестра, как она нажала на тревожную кнопку. Сердце девушки остановилось. Потом была реанимация, кошмары, в которых ее дочь снова и снова задыхалась от неизлечимого заболевания. А потом пришла тьма.

27 мая 1990 года

Психиатрическое отделение госпиталя имени Люси Тревер

Треверберг

Эдола сидела на неудобной церковной скамье, глядя на статую Христа, распятого на кресте за грехи человечества. Ее мысли были скованы, они лениво ворочались в голове, вытесняя за пределы сознания способность воспринимать реальность такой, какая она есть. Девушка потеряла счет дням и не понимала, где находится. Дважды в день ее заставляли пить какие-то лекарства, один раз в день делали укол, после которого она долго лежала не в силах пошевелиться. Она воспринимала мир будто через вату. Но стоило освежиться, прочистить голову, как кошмар наваливался с новой силой, и вместо благочестивого лика, высеченного из дерева, она видела пронзительно-синее лицо дочери, которая задохнулась в реанимации. Эдола думала о том, что мир несправедлив, потом — о том, что Ангела пала жертвой во имя лучшего будущего, потом — о том, что Бог есть любовь, и значит, ее ангелочек рядом с ним. Она думала о том, как это отвратительно — взрослеть. И что самые чистые и прекрасные дети достойны лучшего. А лучшее для них — это потерять способность дышать и воссоединиться с богом, пока они еще чисты и невинны, пока не успели испытать горя.

Врач говорил, что скоро ей можно будет вернуться домой. Но она не хотела видеть знакомые лица в приюте, хотя отчетливо понимала, что больше ей идти некуда. Брат приезжал каждую неделю. Он просил у нее прощения и дарил подарки. А она чувствовала лишь горечь и жгучую, сокрушающую обиду, за которой больше не было ничего. Мать ее бросила. Брат — бросил. Она осталась совершенно одна, и это одиночество должна была разрушить Ангела, но и Ангела ее бросила, вернувшись к Богу.

Дверь скрипнула, открываясь, и Эдола, вздрогнув, обернулась. На пороге стояла молоденькая медсестра.

— К тебе посетитель.

Она остервенело покачала головой, показывая, что никого не ждет.

— Он очень просил.

Эдола медленно, будто во сне, поднялась с кровати, на которой сидела последние пять часов. Заторможенным жестом поправила волосы, которые были заплетены в тугую косу, и позволила себя увести. Она знала, что у медсестры на поясе висит электрошокер, знала, что весь персонал больницы обучен действовать в условиях агрессии со стороны пациентов, но не отдавала себе отчета в том, как должна учитывать или не учитывать эту информацию. Она позволяла врачам пичкать ее лекарствами, но молчала на встречах с психологом. Единственным, с кем она говорила, оставался ее брат.

Медсестра вела ее по длинному светлому коридору, чистому и просторному, и какому-то излишне-стерильному. Эдола шла за ней, ступая ногами в мягких тапочках по гладкой поверхности пола. Ее мысли снова крутились вокруг того, что высшая награда для любого ребенка — не дожить до такого возраста, когда ты начинаешь понимать, что такое боль и страдание. Получить смерть из рук понимающего в момент, когда ты еще беззастенчиво счастлив. Когда ты осознаешь, в каком мире оказался, боль становится единственно допустимой реакцией. Эдола пробудилась от летаргического сна в четыре года. В четыре года она прекрасно осознавала, что она брошена, что она в приюте, и что будущее у нее незавидное. Лучше бы она умерла раньше. Как ее дочь. Ее дочь прошла через очистительное пламя. И теперь она свободна.

Александр ждал сестру в зоне ожидания. Эдола почувствовала пронзительную горечь, которая уже давно заменяла ей чувство радости. Брат криво улыбнулся, посмотрел ей в глаза, и она увидела в темных зрачках знакомое ей безумие. Он был частью ее мира, хотя тоже бросил ее. Тоже ушел. Обещал вернуться. И теперь возвращался, несмотря на безвозвратно потерянное время.

— Я кое-что тебе принес.

Сестра остановилась около двери, а Эдола села в мягкое кресло рядом с Александром. Он похорошел. Волосы немного отросли, падали на лицо с высокими красивыми скулами, но складка рта стала еще тоньше, а взгляд холоднее. Эдоле нравился этот холод и эта надменность. Александр потянулся к ней и коротко вздохнул, когда его губы коснулись ее щеки. Она почувствовала терпкий аромат мужского парфюма и что-то еще, глубокое, дикое, практически первобытное. Брат отстранился с неопределенной улыбкой. Он положил ладонь ей на плечо, выражая поддержку. Но она знала, зачем на самом деле он к ней прикоснулся.

— Что принес? — тихо спросила она, не сводя с него неподвижного взгляда.

Он достал из портфеля несколько листков из скетчбука.

Эдола медленно опустила глаза на рисунки. На них были изображены младенцы в виде ангелов. Множество рисунков с одним и тем же сюжетом. Ангелы с грустью смотрят на этот мир, провожая каждого в последний путь.

— В этих рисунках нет жизни, — тихо сказала она. — И смысла.

— Ты хочешь их оживить?

Она медленно протянула руку и положила пальцы на шершавую бумагу. Ангел на ней замер в воздухе, глядя в небо. Его лик был печален и наполнен светлыми думами. Его отпустили горечи, он забыл про все сложности и проблемы. Он был соткан из покоя. Мы вышли из хаоса, туда и вернемся, но хаос есть истинный покой.

— Их должно воплотить.

Глава восемнадцатая. Марк Карлин

12.34, квартира Акселя Грина, Треверберг

Марк молча пил кофе. Стажер Логан пришел несколько минут назад, и сейчас раскладывал распечатки на столе, готовясь к дискуссии. Аксель открыл окно и курил, прикрыв глаза. Он скрестил ноги, поставив правую на носок, сложил руки на груди и прислонился спиной к оконной раме. Корпус развернут к окну. Волосы собраны в хвост. Детектив не спешил говорить. Ему нужно было многое обдумать. Карлин знал его давно и уважал в нем немногословность в подобные моменты.

Логан закончил с бумажками, налил себе кофе из кувшина кофеварки и сел за стол. Лицо посерело и будто бы замкнулось, губы упрямо сжаты. Это был все тот же студент из Гамбурга, но повзрослевший и определенно заматеревший. Если бы Марк мог что-то чувствовать в этот момент, он бы ощутил гордость. Практически отцовскую. При этой мысли стало нечем дышать. Он замер, ожидая, пока пройдет навалившаяся боль.

— Давай подытожим, — неожиданно предложил Аксель. — Мы успели обсудить не так много, я хочу ввести Говарда в курс дела.

— Валяй, — еле слышно проговорил Карлин и откинулся на спинку стула, подняв на друга затуманенный взгляд.

— Я тебе отдам протокол разговора с Марком чуть позже, — обратился Грин к Говарду. — Из важного — замок сломался несколько дней назад.

— После предыдущего убийства? — спокойно спросил Логан, бросив на Карлина короткий взгляд.

Марк с трудом перевел глаза на него. Этот простой вопрос заставил его снова рухнуть в бездну в поисках ответа. Ему нужно было на мгновение вспомнить, что жизнь до смерти Йорна существовала и была вполне сносной, несмотря на ссоры с Урсуллой. В той жизни, где все были живы, и он ощущал себя почти счастливым, занимаясь единственно любимым делом и растя наследника, сломалась дверь черного хода. Ему нужно было вспомнить, как он узнал об этой мелочи, как Урсулла, которая только что получила собственный проект на центральном телевидении, сказала, что ему не нужно беспокоиться, она решит проблему. Как Йорн, который сидел на своем месте за столом, вдруг рассмеялся и потянулся к нему, сжав ручонки в кулаки. Нужно было вспомнить, во что была одета жена, о чем они говорили еще. Какой был день.

— После, — наконец выдохнул он. — На следующий день.

— Значит, это могла быть и неслучайная поломка, — продолжил свою мысль Логан. — Криминалисты признались, что замок осмотрели бегло. Лок устроил нагоняй, думаю, скоро будет четкий вердикт.

Аксель кивнул.

— Марк, я считаю, что эти два убийства — не первые в серии, — сказал он. — Это первые картины, но не первые убийства. Мы решили проверить криминальную сводку за последние десять лет. Искали без вести пропавших детей до пяти лет, а также тех, кто был убит. Без сексуальных домогательств, садизма. Идеально было бы найти случаи, когда находили обескровленные трупы. Наш маньяк тренируется. Он рисует картину и хочет сделать это идеально. Первая жертва должна была быть единственной в таком сюжете. Но что-то пошло не так, он напортачил. И очень быстро решил исправить ошибку. Он повторил сюжет, поработав над художественными мелочами, уделил больше внимания картине. И, судя по всему, он шел по списку детей, который составил для себя заранее. Но, я думаю, что конкретный выбор случаен. Мы отдельно посмотрим, где Йорн бывал с третьего апреля.

Внутри поднималась жгучая волна. Смесь боли, страха, сумрачного осознания, что эти вежливые обходительные слова детектива Грина — о Йорне. Йорн — случайно выбранная жертва. Йорна убили, чтобы исправить ошибку. По телу Карлина пробежала долгая дрожь. Он закрыл лицо руками и замер на некоторое время, восстанавливая дыхание. Он сам попросил Грина провести встречу здесь. Он сам вызвался помочь. Он должен взять себя в руки. Время скорбеть настанет тогда, когда Рафаэль будет пойман.

— Да, — наконец произнес он. — Что тебе удалось нарыть, Говард?

Логан улыбнулся. Приятной эту улыбку назвать было нельзя. Она скорее походила на ухмылку злого демона, чем на человеческое проявление эмоций. Худощавый и молодой стажер казался особенно хрупким, но возраст стирался. При взгляде на него, когда он так улыбался, приходили в голову детские страшные сказки про демонов, вампиров и прочую нечисть. В глазах стажера скользил интерес, смешанный с чистым, неприкрытым азартом. Он сам перенес слишком много боли, чтобы уметь долго сочувствовать чужому горю.

— Я понял, что Треверберг — это ужасный город, — проговорил он изменившимся от нетерпения голосом. — Он меньше Гамбурга, но более криминальный. Здесь множество случайных смертей, множество убийств. Дети пропадают на каждом шагу, а все странное и удивительное фактически не является таковым. За десять лет больше пятидесяти случаев. Дети до пяти лет, пропадали или гибли. Я убрал все случайные смерти, откровенный криминал. Оставил те, где уловил знакомый почерк. Возможно, ошибаюсь. Я принес вам пять случаев, которые меня поразили. И отложил в сторону пропавших детей, чьи тела так и не нашли. Их много, и невозможно на сто процентов установить, мог ли это сделать Рафаэль.

Марк замер. Он всегда знал, что в Треверберге происходит много плохого, знал статистику в деталях, но после гибели Йорна на цифру «пятьдесят» отреагировал болезненно. Теперь за ней стояли эмоции, жизни других людей. А не строчки отчета. Карлин бросил опасливый взгляд на детектива. Грин молчал. Он по-прежнему стоял у окна, сложив руки на груди и прикрыв глаза. Он думал и готовился услышать детали от стажера. Логан обвел всех внимательными потемневшими от волнения глазами и опустил взгляд на документы.

— Эти пять детей, — он положил руку на бумагу, — умерли в возрасте от двух до четырех с половиной лет. И все они были обескровлены.

Грин проснулся. Он отделился от окна, подошел к столу, сел на свое место и пристально посмотрел стажеру в лицо. Марк следил за ним, как зритель в театре. Своих чувств и эмоций у него практически не осталось.

— И не просто обескровлены, — продолжил Говард. — В отчетах по вскрытию упоминался характерный аккуратный разрез. Такой же, как у Рафаэля. И в четырех случаях из пяти присутствовали различные варианты снотворных препаратов. Первое убийство — ровно десять лет назад, весной 1991. Потом — девяносто второй, девяносто четвертый, девяносто девятый и двухтысячный. — Он подождал, пока коллеги переварят информацию. — Апрель 1991 года. Мальчик Максимилиан Вайс, два года шесть месяцев. Найден мертвым в мусорном контейнере близ своего дома. Вены вскрыты, тело обескровлено. Ручки и грудь измазаны в крови. Снотворного не применялось, он умирал от потери крови. Июнь 1992. Девочка. Мария Тернер, три года два месяца. Вены вскрыты, было легкое снотворное. Найдена на пороге собственного дома в луже крови. — Говард достал старую фотографию из дела и показал ее коллегам. — Ее нашла мать.

— Поза в точности такая, как у нынешних жертв, — тихо произнес Аксель. — Но нет ангелов, ватмана и рисунков вокруг. Просто ребенок в луже крови.

— Именно так. И под головой маленькая подушечка. Шею чуть вытянули. Он явно ее укладывал. Потом маньяк два года отдыхал. Возможно, мой фильтр не учел его убийств. Но в 1994 году, в ноябре, снова труп и снова обескровлен. Мальчик, три года пять месяцев, Алекс Мерт, найден мертвым на капоте машины отца. Посмотрите на фото и увидите точное совпадение поз.

Марк дрожащей рукой принял фотографию. На ней был изображен старый мерседес с вытянутым капотом серебристо-серого цвета. Ребенок лежал, подтянув ручонки к лицу. Лицо открыто, шея вытянута, смотрит назад. Ноги чуть расставлены, лежат одна поверх другой. Имитация полета. Крови вокруг тела нет. Но вокруг головы — обруч. Сейчас уже первая ассоциация — нимб. Но криминалисты, которые не искали следа ангелов, не смогли бы это заметить.

— Апрель 1999, — холодным тоном произнес Говард. — Антуанна Мерт, два года семь месяцев. Младшая сестра Алекса Мерта, дочь того же отца. Те же порезы на руках, снотворное. Добавляется элемент — на шее веревка, как у висельника, но умерла она от потери крови. Когда убивали Антуанну, ее мать, Ангела Мерт-Тейрен, спала в своей комнате, накачанная наркотиками. Александр Мерт на предварительных допросах утверждал, что жена не колется и никогда не кололась, но обыск в доме и на работе доказал обратное. Антуанну Мерт положили на порог дома на белое покрывало. С мая по октябрь 1999 года Александр Мерт проходил длительную реабилитацию в клинике Себастьяна Хоула. Себастьян — владелец двух частных клиник. Одна — закрытый элитный дурдом, специализация на травме и шоковых состояниях. Другая посвящена отказу от зависимостей. Алкоголь, наркотики, адреналин. Сейчас господин Мерт в городе, работает в Центральном Банке Треверберга руководителем отдела ценных бумаг. Я выяснил его график и съезжу после нашей встречи на беседу.

Аксель кивнул. Говард улыбнулся.

— Я знаю Себастьяна, — проговорил Марк. — Мы часто пересекались в университете. Сильный специалист.

— С ним тоже стоит поговорить, если мы ничего не добьемся от господина Мерта.

— А чем закончилось расследование, и кто его вел?

Говард заглянул в бумаги.

— Положили в архив. Его вел Дэниел Астер. В прошлом году он уехал в США.

Марк улыбнулся.

— Его завербовало ФБР. Я вернулся. А он нет.

— Карьерный рост на лицо, — проговорил Говард.

— Почему мы так просто пропустили эти смерти, — себе под нос проговорил Грин. — Это же звенья одной цепи. Почему мы сложили их только сейчас?

— Для любой мозаики нужна точка отсчета, — Марк посмотрел другу в лицо. — Ты не вел эти дела.

— В моей практике достаточно нераскрытых дел. — Аксель встал и вернулся к окну. Одно из этих дел перевернуло жизнь его семьи.

Стажер посмотрел на него, помолчал несколько секунд, давая воспоминаниям возможность улечься, и продолжил.

— И последнее. В прошлом году. Этот труп не похож на другие. Ребенку четыре года и два месяца, но из-за врожденного замедления развития он выглядит мельче. По-детски пухлый. Мальчик, Рэкс Рэйн. Единственный из всех жертв, кто воспитывался в неполной семье. Убит в июне 2000 года. Разрезаны вены на руках, шее и ногах. Рана на шее закрыта куском его собственной белой майки. Волосы смазаны муссом для волос. Найден в фойе дома на белом полу. Крови нет. Поза такая же, но спина выгнута сильнее. Под телом небольшое сооружение из подушек, взятых в доме. Лежит на пьедестале.

Марк поднялся с места и нервно заходил по кухне. Боль раскаленным гвоздем вонзилась в правый глаз и распространилась на висок. Он положил руку на лоб, не замедляя движений.

— Все это время у нас под носом находились трупы. Мы закрывали дела, отказывали родным, не лезли в детали и не признавали, что это серия. И теперь он снова убивает!

— В моменте не было никаких оснований считать, что это серия, — тихо возразил Аксель. — Надо поговорить с отцом двух жертв. Я уверен, он лично знаком с Рафаэлем.

Говард собрал бумаги.

— Уже иду.

— Я поеду к Себастьяну, — неожиданно проговорил Карлин. — Обращусь к нему как к специалисту. Попробую разговорить. В конечном счете, мне действительно нужна помощь. Заодно кое-что узнаю для тебя, — он выразительно посмотрел на Акселя.

Тот кивнул.

— А я поговорю с Урсуллой.

Глава девятнадцатая. Урсулла Лотти-Карлин

13 апреля 2001, 17.47

Треверберг-33, главная студия

Момент перехода из мира кино и телевидения в мир реальный Урсулла ненавидела. В студии гас свет, команда начинала друг друга поздравлять с успешным эфиром, режиссер рычал на нее за искаженные фразы, главный редактор улыбался и продумывал следующую передачу, гримеры собирали свои кисти и уходили в подсобку. Увядание в кубе, за которым следовал следующий эфир, а потом — хорошая пьянка. Отдохнуть и выпить Урсулла всегда любила. Замужество за таким серьезным человеком как Марк Карлин заставило ее немного пересмотреть свои взгляды на отдых, но после рождения Йорна все вернулось на круги своя.

А восьмого апреля ее жизнь закончилась. Она выключила телефон, зная, что не выдержит встречи с полицейскими, и исчезла. За пять дней сменила нескольких любовников из давних контактов и сегодня приехала на дневной эфир. Урсулла ушла в гримерную, выгнала всех, заперлась изнутри и села за стол, включив лампы на зеркале. На нее смотрела совершенно чужая и холодная женщина, в чьих глазах застыл вопрос. Но лицо профессионально-приветливо и одновременно бесчувственно. Урсулла поправила прическу отработанным до автоматизма жестом, улыбнулась. Уронила голову на руки и расплакалась, впервые за пять дней позволив себе подобную слабость. После звонка Акселя она решила не ехать. Она сбросила ему сообщение, что не готова говорить и позже ответит на все вопросы, и уехала к любовнику. Мужчин для любви у нее было несколько, порой попадались случайные, но в основном она держала при себе тех, кто был достаточно богат и занят, чтобы не болтать и тех, кто был достаточно хорош собой, чтобы секс с ними из мести мужу за холодность превращался в феерию. Урсулла всегда любила фееричные отношения, полные сюрпризов и страсти. В Марке она разочаровалась и разрешила сама себе добирать то, что не получала, за пределами дома, который он для них построил.

У кого же она была восьмого числа…

Женщина выпрямилась, смахнула слезы, взглянула на себя и улыбнулась отражению с мокрым лицом. Водостойкая тушь не пострадала, но тени расплылись и немного потек карандаш. Под правым глазом образовалось черно-синяя дорожка до скулы. Медового оттенка волосы лежали идеально. Рассмотреть цвет глаз она не смогла, они будто выцвели, а взгляд остановился. Восьмого она задержалась у Валентина Тейна. Они встречались периодически, пару раз в месяц, снимали люкс в Плазе и самозабвенно занимались любовью. В тот раз она включила телефон, когда Тейн ушел в душ. Включила телефон и сразу получила звонок от Акселя Грина. Что было дальше, Урсулла не помнила. Она пришла в себя утром следующего дня в другом отеле в полном одиночестве. Номер оплачен. В телефоне — сообщение от Валентина, который приносил соболезнования и велел отдыхать. Урсулла собралась и уехала в бар. Еще через сутки она обнаружила себя в каком-то мелком отеле вместе с юным Уильямом Бартом. Они пересекались на приемах. Она даже брала интервью у его сестры, Теодоры Барт. Случайная встреча в баре вылилась в бурный секс. И — снова беспамятство. Урсулла помнила, что ей звонили из полиции, но не могла вспомнить, что она отвечала. Пьяный и наркотический угар отключил ее от реальности.

Утром ей позвонил главный редактор и металлическим тоном заявил, что ведущая сегодняшнего шоу заболела, и Урсуле придется ее заменить. Она мечтала о такой возможности лет пять, не меньше, поэтому собрала себя в кучу, наглоталась таблеток, которые должны были снять похмелье, и явилась в студию. И впервые с восьмого числа она осталась наедине с собой и горем матери, которая потеряла сына. Она всегда считала себя плохой матерью. Но сейчас, глядя на себя в зеркало, думала о том, что хуже ее нет на всей планете.

Она дернулась словно от удара, когда в дверь постучали.

— Я занята.

— Это детектив Аксель Грин. Открой, Урсулла. Нам надо поговорить.

Женщину зашатало. Нервной рукой она взяла ватный тампон, накапала на него немного мицеллярной воды, стерла подтеки, возвращая взгляду свежесть. Нанесла пудру, не обращая внимания на то, что Аксель снова постучал и послышался испуганный голос девочки-администратора, которая искала ключи. Какая она дура. Должна же была понять, что он приедет в студию, прознав о прямом эфире. На что она надеялась? Еще села в раздевалку. Нужно было сразу уехать и в отеле предаваться сожалениям и воспоминаниям. Она боялась разговора с нордического вида детективом еще больше, чем самого предмета этого разговора. Будто она виновата в том, что произошло.

А она не может быть не виновата. Она мать. Мать всегда имеет отношение к смерти ребенка. Она дает ему жизнь, она отвечает за его досуг, развитие. Она виновата, если ребенок погибает. И если он убивает. Наверное, у маньяка тоже есть мать. И она, Урсулла, ничем не лучше этой незнакомой женщины, ведь ее сын Йорн мертв. Маньяк тоже мертв. Живой человек не может творить подобные ужасы.

— Открой, иначе я вышибу дверь, — неожиданно вкрадчиво предупредил детектив.

Урсулла глянула на свое отражение, безуспешно попыталась улыбнуться. Выглядела она великолепно. Лицо было немного бледным, но тон идеально-ровный, кожа слегка светится в свете ламп. В глазах, влажных от слез, профессиональное выражение вежливой заинтересованности.

— Открываю. Нужно же мне одеться, — она попыталась произнести эти две фразы игривым тоном, но не смогла. Голос сорвался.

— Полицейский — это почти что врач, — с порога заявил Аксель, когда она открыла дверь. — Я пришел поговорить, а не разглядывать жену моего лучшего друга.

— Почти бывшую жену. Седьмого утром я подала на развод.

Она посторонилась, пропуская детектива, и захлопнула дверь перед носом у испуганного администратора. Грин, предварительно осмотревшись, прошел в гримерку знакомой Урсуле походкой бывшего военного. От него пахло дождем и мотоциклом. В синих глазах горел недобрый огонь. Женщина повернула ключ в замке, обхватила себя руками и села в кресло перед зеркалом. Аксель замер за ней. Она поймала в отражении его взгляд и почувствовала себя голой. Будто наложница на рынке в Кандии, когда Средиземноморье было рассадником пиратства и работорговли. Детектив обладал редкой для Треверберга северной внешностью, и от него исходила скрытая сила, которая в других обстоятельствах бы возбуждала. Но сейчас сводила с ума.

— Когда полиция вызывает тебя на допрос, выключать телефон и скрываться — плохая идея. От этого у сотрудников убойного отдела портится настроение.

— Аксель… я не могу говорить об этом.

— Урсулла, я соболезную твоей утрате.

Она покачала головой.

— Я не могу. Я ничего не знаю. Я даже не попрощалась со своим мальчиком.

Она закрыла лицо ладонями и расплакалась, позволяя накопившейся боли вылиться соленой влагой. Запустив пальцы в волосы, она с остервенением разрушила прическу и снова посмотрела на Грина, который терпеливо ждал.

Урсулла понимала, что он прав. Что нужно было поговорить с ними, ответить на вопросы. Нужно было сразу приехать. Но она не смогла. Аксель положил руки ей на плечи, тихонько сжимая. От этого простого прикосновения кровь бросилась в лицо и одновременно стало легче дышать. Он будто забирал ее боль.

— Мы можем поговорить здесь? — сквозь слезы спросила она.

Детектив медленно кивнул. Женщина слабо улыбнулась.

— Присядешь?

Он сел на соседнее кресло, развернув его так, чтобы видеть ее лицо. Миссис Карлин медленно повернулась навстречу. Несколько минут они молчали. Женщина смотрела в одну точку где-то за ним. Ее мысли бегали от эфира до погибшего сына. Казалась невероятно важной царапина на стене гримерки. Урсулла пыталась сообразить, кто мог ее оставить. Не вспомнила подходящей ситуации и без желания посмотрела в спокойные темно-синие глаза детектива.

— Я буду спрашивать, а ты говори все, что придет в голову. Не фильтруй. Если захочется плакать, плачь. Нам поможет любая деталь.

Она кивнула. Он достал блокнот и остро заточенный лезвием карандаш из внутреннего кармана куртки. Открыл чистую страницу и приготовился.

— Где ты была восьмого числа с двух до восьми после полудня?

— Я… у меня была личная встреча.

— Эта личная встреча сможет подтвердить твое алиби?

Она опасливо посмотрела ему в глаза.

— Только если под грифом секретно.

— У личной встречи есть имя?

— Валентин Тейн.

Синий взгляд детектива стал колючим. Урсулла сжалась и опустила глаза.

— Брат Рэймонда Лока, — Аксель сделал пометку. — Мы поговорим с ним. Мы обнаружили, что замок на двери черного хода сломан. Когда это случилось?

Женщина побледнела. Она совершенно забыла про замок. Она пообещала Карлину все исправить, но забыла.

— Я не помню, в какой точно день это произошло. Где-то в начале апреля. Я проснулась позже обычного от странного звука. На первом этаже дул ветер. Дверь распахнулась. Я закрыла ее, подставила коробку от обуви.

— Почему вы не починили замок?

Она опустила глаза.

— Я забыла. Пообещала Марку, что сделаю, и забыла. У меня была сложная неделя. Много репортажей и… личных встреч.

— Йорн часто оставался один?

Она молчала. Вопросы детектива вбивали гвозди ей в сердце, вскрывая простой факт, что все могло быть иначе. Если бы она не пропадала с любовниками, не нарушала обещания, которые давала Карлину, больше была с семьей. Или хотя бы доплатила бы няне несколько дополнительных сотен за то, что та будет задерживаться до ее прихода.

— Два-три раза в неделю. У нас хорошая охрана, добрые соседи. И он всегда спал очень крепко. Ни разу я не находила его в слезах, когда возвращалась домой.

— Два-три раза в неделю Йорн оставался один. Кто об этом знал?

— Да все, — развела она руками. — Няня, горничная, садовник, строители. Мы перестраиваем веранду и еще что-то по мелочи. Все те, кто помогал с хозяйством. Я не делала из этого большого секрета.

— Все, кроме Карлина, — сделал вывод Аксель. Он написал еще несколько строк в блокнот. — Два-три раза в неделю Йорн оставался один. Няня приводила его с прогулки, укладывала спать и отправлялась на вторую работу. Во сколько ты возвращалась в эти дни домой?

— В пять или шесть вечера.

— Расскажи, как ты проводила с сыном время после третьего апреля?

Четко очерченные брови женщины взлетели вверх. Она положила руку на гладкую столешницу перед зеркалом, сдвинув баночку из тонкого пластика, в которой хранился крем-основа для макияжа. Тонкие пальцы с аккуратным маникюром прикоснулись к толстой кисти для румян.

— Третьего апреля?

— Меня интересуют пять дней, начиная с обеда третьего апреля до обеда восьмого апреля. Постарайся вспомнить.

— Надо спросить у няни, где они гуляли…

— Спрошу. Меня интересует, где была с ним ты.

— Четвертого вечером мы ходили в театр, Валентин подарил билеты на «Золушку». Пятого я работала, Йорн был с Алексой. Ммм, — она прикрыла глаза, вспоминая. — Шестого я обедала в ресторане в Треверберг Плазе. Йорн сидел в детской комнате, пока я работала. Потом мы заехали в зоопарк. Он хотел посмотреть на льва. Седьмого… Что было седьмого? Алекса отпросилась, у нее что-то случилось. Я брала сына с собой на работу. Мы ездили по всему Тревербергу, снимали репортажи. Я фотографировала Муна и мисс Барт, говорят, они хотят пожениться, заезжала к Валентину. Заезжала к адвокату на центральном шоссе. Мы готовили документы на развод. А потом в суд — нужно было подать заявление.

Аксель кивнул.

— Карлин не знает? — тихо спросил он.

Женщина пожала плечами. Ее затопило мертвое безразличие к происходящему.

— Знает. А если не знает, узнает от адвоката.

— У вас в чулане бардак, — сменил тему Аксель. — Некоторые из команды предположили, что маньяк там переодевался.

Урсулла опустила голову.

— Я не знаю, там всегда не убрано. Дверь закрывается, и кажется, что все хорошо. Я не заглядываю туда без надобности.

— Ты кому-то давала ключ от дома?

— Кому? — Ее взгляд стал колючим.

— Кому-то из участников личных встреч, — мягче произнес Аксель.

— Нет. Мы всегда встречались у них или в отелях.

— Хорошо, — Аксель закрыл блокнот, положил на обложку ладонь и посмотрел ей в глаза. — Я думаю, что маньяк давно приметил твоего сына. Но окончательный выбор на него пал с третьего по восьмое число. Ему срочно нужен был ребенок. Он где-то увидел вас. Поэтому я попрошу тебя еще раз подумать о том, где ты была с сыном. Показания няни мы записали. Нужно видеть полную картинку.

— А почему только мы с Алексой? Разве Марк никуда с ним не ездил?

— Почти все это время Марк был на работе. Но я у него спрошу.

— И что теперь?

— Теперь мне нужно вернуться в участок и хорошенько подумать.

— Он… — она сглотнула слезы. — Он не страдал?

Детектив смягчился. Он наклонился вперед, взял ее узкую ладонь в свою и заглянул в глаза.

— Нет. Он спал.

— Я очень плохая мать.

— Отдохни. Завтра мы снова поговорим.

Она кивнула, забрала руку и обхватила себя за плечи, закрыв глаза. При мысли о том, что завтра ее снова заставят вспоминать, пропадало дыхание. Детектив тихо поднялся с места. Пожал ее плечо на прощание, напомнил, что на вызовы стоит приезжать, сказал, что ему жаль, и, отворив дверь, вышел в раскаленный от софитов воздух студии.

Урсулла осталась одна. Место, где его рука прикоснулась к ней, горело. В горле пересохло, а в голове стучала одна единственная мысль: она плохая мать, она не смогла спасти своего ребенка. И она должна за это ответить.

Дом Лотти-Карлин

Женщина остановила автомобиль. Знакомые ворота были перетянуты желтой лентой. Урсулла вышла из машины. Резким, нервным движением сорвала ленту и застыла, глядя на то, как целлофан опускается на землю в желтоватом свете фар. Вечерняя прохлада забралась под блузку, заставив волоски на руках встать дыбом. По позвоночнику пробежал холодок. Она шагнула во двор, и некоторые уличные фонарики вспыхнули приглушенным светом, разгоняя ночные тени. Здесь не было ветра и не было голосов. Урсулла привыкла, что в этом доме всегда кто-то есть. Марк работал круглосуточно, но ее встречала прислуга и сын. Если она приезжала не слишком поздно, то находила ребенка с горничной рядом с домом. Он играл с игрушками в специальной детской сетке-яслях, а Мадлен готовила ужин или убиралась, каждые несколько минут выглядывая в окно. Были включены все фонари, и казалось, что ты из липкой и неприятной ночи попадаешь в день.

Фонарики выхватили из мглы неровный силуэт детской сетки. Урсулла схватилась за горло так, будто ей резко стало больно дышать. Она сделала еще несколько шагов. Лужайка была утоптана полицейскими, но она не заметила мусора. Все выглядело так, будто кто-то выключил время, и вот-вот в доме зажжется свет, сын покажется на пороге, а на кухне ее будет ждать воздушный яблочный пирог, который с таким мастерством пекла Мадлен.

Урсулла оставила ключи в замке зажигания, оставила открытой дверь, и теперь медленно, словно пьяный или тяжело больной человек, брела к своему дому. Желтоватый свет фар выхватывал ее фигуру и распадался вокруг нее, прочерчивая длинную неприятную тень. Эта тень пугала ее. Урсулла то и дело останавливалась, оглядывалась на автомобиль, щурясь от чрезвычайно яркого света. Детские ясли, дерево и канаты с игрушками и мягким настилом, где так любил сидеть Йорн, стояли в нескольких метрах от двери. В них по-прежнему лежала пластмассовая игрушка в виде машинки, которую Урсулла купила сыну на рождество.

Небольшая альпийская горка при таком освещении была похожа на замершего в ожидании подходящей цели снайпера, укутанного в защитный костюм. Женщина сделала еще несколько шагов по дорожке. Их участок не был большим, но на нем уютно разместилась деревянная беседка, веранда, которая сейчас была разобрана и представляла собой аккуратно сложенные доски для будущих работ, детский уголок с сеткой-яслями, гараж на две машины и сложный комплекс альпийских горок и тропинок. Урсулла хотела сделать прудик, но не успела, хотя под него расчистили площадку. Деревянный двухэтажный дом возвышался над участком, глядя на него темными слепыми окнами. За домом находилась небольшая деревянная же мастерская и хозяйственная площадка. Участок был обнесен высоким забором, который разрывали тяжелые ворота и маленькая калитка рядом с мастерской. Участок примыкал к смешанному лесу с густым подлеском, хотя уже в паре сотен метров на север пролегала городская трасса. Карлин предпочитал жить и спать как можно дальше от города и был готов тратить по два часа в день на дорогу. Он ненавидел квартиры, о чем сообщил Урсуле в первые дни знакомства.

Урсулла достала из кармана ключи от дома, не обратив внимания на выпавший на раннюю траву флайер гипермаркета «Полная корзина», который сообщал о скидках на охлажденную рыбу. Этот флайер ей дали в ресторане близ Треверберг Плазы, где она работала несколько дней назад. Ресторан был тихим, просторным и с замечательной кухней. Это был лучший район города на стыке проснувшегося бизнеса и искусства. Театры, музеи, художественные галереи, рестораны и маленькие кафе, городской парк с аттракционами для детей. Любимое место, где по мнению Урсуллы находилось сердце Треверберга. И она чувствовала, как город дышит, как гонят кровь по жилам-дорогам многочисленные автомобили, как живут, печалятся и радуются люди. И ей самой в такие минуты казалось, что она по-особенному жива.

Ее собственная семья развалилась вскоре после рождения Йорна. Она думала, что сын изменит мужа, и тот начнет меньше работать и больше бывать дома, но этого не произошло. Напротив, Марк взял дополнительный курс в академии и занялся очередной научной работой. Он казался счастливым, но Урсулла тихо растворялась в этом, понимая, что его профессия день за днем уничтожает ее саму. Оставались любовники, работа и слабая надежда на то, что все изменится.

Урсулла подошла к двери. Сонным движением сняла с нее желтую ленту. Ключ не понадобился — замок оказался открыт. Урсулла уронила его на землю и мучительно медленно переступила порог. Щелкнула выключателем, и фойе затопил пронзительный свет. В доме еле уловимо пахло средствами для очистки поверхностей, которыми пользовалась полиция при уборке мест преступлений. Урсулла ожидала увидеть кровь, беспорядок, но вместо этого попала в собственный дом, идеально отмытый и совершенно мертвый. Промышленная химия начисто стерла аромат жилого помещения, заменив его бессердечной чистотой. На вешалке висел легкий плащ. Она небрежно повесила его утром восьмого числа, в последний момент передумав и взяв куртку на работу. На обувной полке стояли шпильки, полусапожки на кроличьем меху и домашние тапочки. Рядом — несколько пар обуви Карлина.

Чувства отключались одно за другим. Женщина провела пальцами по перилам лестницы, уводящей на второй этаж, подняла голову, глядя на подвешенную под самым потолком люстру. Урсулла медленно дошла до чулана. В доме стояла пронзительная тишина, но женщина не вздрогнула, когда в момент открытия двери на нее выпала швабра. Тяжелое ведро для мытья полов перевернулось. Рассыпалось несколько упаковок многофункционального средства для очистки различных поверхностей. Урсулла запустила руку в коробку, где хранила веревки, и вытянула оттуда плотный канат. Сердце стучало поразительно ровно, мыслей в голове не было, когда она принесла с кухни высокий барный стул, залезла на него, держась за перила лестницы и накинула на балку, к которой крепилась люстра, петлю. Женщина отпустила веревку, и та, мерзко зашатавшись, выпрямилась прямо перед ней. Стоя на табурете, Урсулла окинула прощальным взглядом фойе. Здесь не стало ее ребенка. Здесь же закончится и ее жизнь. Жизнь отвратительной матери, которая не смогла защитить сына.

Урсулла продела голову в петлю. Еще раз посмотрела на фойе. Чистые белые стены, тумбочки, полка под приятные мелочи и ключи. Когда она оттолкнула табурет и повисла на веревке, во вспыхнувшей агонии скользнула мысль, что в доме было все, как всегда. За исключением одной детали. На полочке для сувениров и ключей не оказалось одной мелочи. Акварели, которую подарил им вместе с ключами от дома Самуэль Мун в момент заключения сделки на глобальную реконструкцию резиденции.

Глава двадцатая. Говард Логан

Центральный Банк Треверберга

Говард оставил машину на парковке рядом с банком и вышел, чтобы купить себе кофе. День оказался сложным и длинным, голова кипела, а внутри поднималась жгучая, уже знакомая, но непривычная волна предвкушения близкой разгадки. Он был совершенно уверен в двух вещах: все убийства, о которых он рассказал Марку и детективу Грину, были совершены Рафаэлем, а также Рафаэль убивал еще.

Много. Долго. Возможно, не только в Треверберге. Возможно, другими способами. В голове пылал еще один тезис, который не требовал доказательств. Что-то спровоцировало маньяка. На каждом из этапов. Говард понимал, что толчок мог быть внутренним. А, может, и нет.

Он ощущал это щекочущее чувство, которое предшествовало эйфории знания. Ведь что такое расследование — процесс открытия истины. Ты вытаскиваешь на свет самые темные тайны других людей. Говард провел рукой по неровно постриженным каштановым волосам и посмотрел на здание банка, чуть прищурившись. Он не любил монументальную архитектуру и не стремился заходить в подобные строения. Они будто подчеркивали его молодость и неопытность, в которых он не хотел признаваться даже самому себе.

Говард знал, что через несколько минут Александр Мерт закончит работу и выйдет из здания банка, но не спешил приближаться к выходу. Он позвонил Александру перед приездом и назначил встречу в кофейне. Представился журналистом, который независимо от полиции расследует старые дела, на которые у официального расследования не хватило ресурсов, сил или упертости. Байка с журналистом всегда работала. И Логан имел фальшивое удостоверение, сделанное настолько хорошо, что подвох можно было разгадать, только посетив архив. Мерт отреагировал снисходительно. Сказал, что сам искал возможность рассказать все прессе, но никто не заинтересовался, потому что полиция не давала хода делу, но он попробует еще раз. Логан подумал, что надо было сказать, что он полицейский, но до полноценного удостоверения еще год, а приход стажера к пострадавшему — это почти издевательство.

В любом случае оставалась возможность сыграть «друга» и «достучаться» до полиции, организовав господину Мерту встречу с Акселем Грином. Грина в городе знали и уважали, он раскрыл много запутанных дел и спас много жизней. Этим можно воспользоваться в случае, если Мерт может помочь следствию.

Логан внимательно прочитал оба дела. В обоих случаях у следствия были подозреваемые, но все смогли подтвердить свое алиби на момент убийства. Следствие смогло предположить, что убийца — один и тот же человек, заподозрило в убийстве брата Александра, у которого не оказалось убедительного алиби, но и мотива не было. Психиатрическая экспертиза не выявила никакой склонности к насилию или оторванности от реальности. И даже никакого хаотического мышления. Самый обычный «белый воротничок» из городской администрации. Он работал в министерстве культуры и особо ничем не отличался. Его звали Ларс Мерт, он был старше брата на пять лет. Оказавшись под следствием и подозрением, он не выдержал и повесился за несколько дней до суда. Дело списали в архив из-за смерти подозреваемого, хотя детектив, который его вел, и теперь уехал в США, считал, что дело можно закрыть. Этьен Боннар тогда настоял на «глухаре».

Александр Мерт оказался наедине с женой, которая чуть не потеряла рассудок, сам обратился к доктору Себастьяну и целый год лечился, по крупицам восстанавливая свой мир. У этого обычного человека отыскалась уникальная воля к жизни. Он потерял двоих детей, первую жену, чуть не потерял вторую, и все равно нашел в себе силы не только выжить, но и вернуться на работу, отвоевать обратно свою должность. В этом было что-то настолько странное, что Говард в глубине своей души был готов поверить в то, что именно этот человек — Александр Мерт — тот убийца, которого все ищут.

Мерт появился на ступеньках банка ровно в пять вечера. Среднего роста, подтянутый, свежий с идеальной прической и спокойным взглядом, он не походил на человека, пережившего чудовищную травму. Но, подойдя к нему, Говард увидел, что весь этот внешний успех — лишь часть устоявшегося образа. За спокойными глазами скрывалась мгла. Мгла окружала его, не позволяя приближаться ближе социальной дистанции, обволакивала его лицо, руки, корпус, не убивая, но и не отпуская. В карих глазах не осталось жизни, радости и света. Только мрачный покой и мгла.

Говарду стало не по себе, но, преодолев смущение, он протянул Александру руку. Рукопожатие вышло холодным и неприятным. Мерт смотрел на него без всякой заинтересованности. Странное ощущение внутренней пустоты не отпускало Говарда, пока они молча шли к кофейне, выбирали столик и делали заказ. Мерт достал сигареты, протянул стажеру, тот коротко покачал головой, отказываясь. Он пытался собрать мысли в кучу, не понимая, что с ним происходит. Если Мерт имеет отношение к тому, что происходит сейчас, следствие это установит. Если он убил собственных детей, что практически невозможно, Логан это раскопает. Не раскопает Логан — поможет Грин.

Официантка пришла с кофе. Мерт сделал глоток, откинулся на спинку мягкого кресла и остановил на стажере свой странно-неподвижный взгляд.

— Почему вы заинтересовались этим делом?

— Не люблю, когда полиция останавливается на полпути. Это чревато повторением смертей.

— Полиция решила, что убийца — Ларс и приговорила его. Приговор в исполнение он привел сам. Дело закрыто.

— Вы верите в то, что Ларс мог сделать такое с вашими детьми?

Мерт глубоко задумался. Нельзя было считать реакцию и на ее основе спланировать собственное поведение. Впервые за всю жизнь Логан столкнулся с тем, что оказался слеп в присутствии свидетеля или подозреваемого. Обычно он раскусывал людей на раз-два, но Мерт не поддавался. То ли терапия Себастьяна Хоула творит чудеса, то ли Мерт никогда не отличался повышенной восприимчивостью. Многие серийные убийцы напрочь лишены способности ощущать эмоции в любых их проявлениях. И люди, вышедшие из шокового состояния, тоже надолго забывают про чувства. Их ведет только воля к жизни.

Говард не мог ответить сам для себя на вопрос, сидит перед ним жертва или убийца. Но он точно понимал, что Мерт является человеком с глубокой не пережитой травмой.

— Ларс мог сделать все, что угодно, — наконец проговорил он. Он не любил меня, завидовал моей карьере в банке, и старался не бывать у меня дома. Он влюблялся в моих женщин. Однажды даже увел одну, — скупая улыбка оживила лицо Александра, но через мгновение испарилась.

— Но убить?

— Убить ребенка? Двоих? Десятерых? Вряд ли. Я плохо знал своего брата.

Мерт сделал еще глоток. Говард внимательно рассматривал его лицо. Ухоженное, лощеное лицо обыкновенного клерка, который поднялся чуть выше, чем большинство, но в сущности ничего не достиг. Гладко выбритая кожа, высокие красивые скулы, карие глаза, будто подведенные темными ресницами. Под глазами — еле заметные круги. Волосы тщательно расчесаны и уложены, будто он вышел не с работы, но из салона красоты. Аккуратный маникюр, чистая рубашка, запонки с небольшими темными камнями. Пиджак. Никаких часов или других украшений. Александр поймал взгляд стажера и улыбнулся.

— Что вам рассказать, Говард? — спросил он. — Как я нашел сына на капоте собственной машины? Как сбросил эту машину в Реку, а сам ушел в запой на месяц? Как моя первая жена, не выдержав, ушла от меня, а потом какой-то идиот изнасиловал и задушил ее в парке? Или как, вернувшись домой через пять лет, я обнаружил дочь на пороге, а жену, накачанную наркотиками, в ванной? Ангела никогда не принимала наркотики. Или же я ее знал еще хуже, чем собственного брата.

— Расскажите мне все.

Спустя сорок пять минут

Говард сжал руль машины. Он отъехал от банка и скрылся в неприметных переулках, которые выучил в первые месяцы пребывания в городе. Разговор с Мертом дал мало. Стажер так и не смог понять, что чувствует в присутствии этого человека, не смог поймать его на лжи и признал собственное фиаско по всем статьям. Мерт подробно рассказал все, что, по его словам, помнил о детях и страшных днях. Говорил он спокойно и отчужденно, но Логан понимал, что это может быть не безразличие, а следствие лечения. Мерт был уверен, что Ангелу (вторую жену) накачали наркотиками, чтобы она не мешала. Но он не утверждал, что обоих детей убил один и тот же человек.

Но стажер убедился в двух вещах. Он был совершенно прав на счет того, что к этим смертям приложил руку Рафаэль. Уверенность была иррациональной и безосновательной, но настолько мощной, что Говард не допускал даже мысли, что ошибается. И в том, что Александр Мерт пережил тяжелейшую травму, которая искалечила его восприятие. Он стал человеком без эмоций и души. Именно такие должны работать в банках.

Стажер достал телефон и набрал номер Грина, проклиная себя за ошибки в разговоре и слабость рядом с подозреваемым. Впервые он признался сам себе в том, что приобрел слишком мало опыта и не может все время выезжать на чутье. Иногда и чутье отказывает, и тогда ему на смену должен приходить профессионализм, которого у Логана пока нет.

— Слушаю, — отреагировал начальник.

— Мерт — подозрительный тип. Но ничего нового он не сказал. Его хорошенько обработали в лечебнице, поэтому, если поедешь к Хоулу, имей в виду, что он может что-то знать.

— Хорошо, учту. Я так понимаю, мы никуда не сдвинулись?

— Ну… я уверен, что детей Мерта убил Рафаэль. И допускаю, что Рафаэль — сам Мерт. На время убийств Рафаэля у него размытое алиби. Уже еду в участок, чтобы все проверить.

— Я думаю, что были еще смерти, которые мы не учли. Мерт ничего не сказал о подозреваемых?

— Нет, — Говард нахмурился. — Мы говорили только о его брате, Ларсе Мерте, которого подозревало следствие. Он покончил с собой.

— Выясни, где работал Александр, где работали обе его жены. И попроси Рэя официально пригласить его на допрос.

— Да, хорошо. Если убийца не он сам и не его брат, а в последнем мы уверены, значит, убийца либо жил рядом, либо работал рядом. Две смерти с разницей в пять лет говорят о том, что он близко.

— Да, — глухо подтвердил Аксель. — Сейчас иду, спасибо, — бросил он в сторону. — Мне надо поговорить с Себастьяном.

— До встречи в участке.

Говард отключился и тут же набрал номер Рэймонда Лока. Тот ответил на третьем гудке.

— Я думал, вы уже выкинули меня из следствия, — заявил Лок. По голосу было слышно, что он улыбается.

— У тебя есть кто-нибудь, кто сможет восстановить события двухлетней и семилетней давности?

— Я скоро приеду в участок. Успеешь найти за полчаса?

— Сначала расскажешь, что нужно. Может, моих компетенций хватит.

Он отключился со смехом. Говард отложил телефон, сделал несколько глотков воды из пластиковой бутылки и, откинув солнцезащитный козырек, открыл зеркало. Глаза красные, под глазами круги. Ему надо поспать, но адреналин не давал расслабиться. Молодой полицейский боялся, что если остановится хоть на минуту, маньяк снова убьет.

До участка Говард добрался за сорок пять минут. В машине негромко играли песни Queen, на душе скребли кошки, тело отчаянно молило о сне или хотя бы кофеине, а мозг лихорадочно соображал. Он выстраивал проекции и взаимосвязи, искал совпадения. Перед внутренним взором вставали десятки прочитанных дел. Все специалисты, которые могли из-под земли достать потерянную информацию, работали в отделе Камиллы Тейт. С Камиллой никто особо не хотел связываться, но Логан понимал: Рэй обратится именно к ней. Слишком много белых пятен.

Карлин надолго выбил из игры, а его сотрудники так и не смогли составить человеческий профиль убийцы. Все сходились на том, что он художник, но Говард уже сомневался. После встречи с Мертом он подумал от том, что желание рисовать у Рафаэля задавлено. Он не хочет создавать картины, как все, не хочет пробиваться, как все. Он не хочет сложных нечестных путей, которыми пронизаны все сценарии успеха. А еще, вероятно, он с неприязнью относится к успеху своих несостоявшихся коллег по цеху.

Он не художник, но точно работает с художниками. Помощник, администратор, репортер. Любая профессия, при которой он может контактировать с художниками, учиться и искать идеи. Его зацикленность на ангелах для Говарда оставалась покрытой мраком. Либо он видел в подобной технике высшее выражение творческой силы, либо пытался что-то донести. Аксель говорил, что, вероятно, зритель здесь не весь город, а кто-то конкретный. Кто? Родители? Значит, жертва — родители? От всех этих мыслей голова шла кругом. Говард припарковался и выскочил из машины.

Не оглядываясь, он пошел в крыло, где располагался отдел криминалистический экспертизы, рассчитывая найти там Лока. Нужно восстановить белые пятна. Найти все места, которые посещали Мерт и его супруги. Проверить, где он жил, где работал. Где отдыхал. Нужно поднять дела из архива, получить разрешение и действовать.

Говард остановился у двери в отдел Лока, будто натолкнулся на невидимую стену. Нужно пересечь места Мерта и те, которые уже выписаны на стене. Вероятнее всего, маньяк поменял место жительства и даже работу. Но вряд ли он изменил метод выбора детей и принятия решения о датах. Кстати, даты — это всегда важно. Видимо, сегодня тоже не придется спать.

Семь часов спустя

Говард Логан сидел в отделе криминалистической экспертизы с выключенным светом и пялился на тускло поблескивающий экран старого компьютера, который имел доступ к архиву. Архив — дело тонкое, и работать с ним любили не все, но Говард ощущал странное удовольствие, копаясь в старых делах. Он не обращал внимание на то, было ли раскрыто дело или перешло в классический «тухляк». Он искал закономерности и испытывал сумасшедшее удовольствие, когда разрозненные кусочки складывались в картинку. Он буквально чувствовал, что искать. Сейчас задача была другой, и Говард, десять раз составивший список мест, где бывал Мерт, с кем общался, чувствовал себя так, будто он получил Нобеля. Мысль родилась где-то в самой глубине естества и вспыхнула перед внутренним взором ослепительным фейерверком, на некоторое время лишив криминалиста способности соображать. Он тупо смотрел в экран монитора, ни о чем не думал и старался сохранить здравый рассудок.

Он взял списки, составленные по текущим жертвам. Наложил их на дату смерти второго ребенка Мерта. Разочаровался, обнаружив, что совпадений так же много и они такие же беспорядочны. Мерт относился к среднему классу, и в городе с монополиями в определенных отраслях не имел никакой возможности иметь другой набор потребительских и поведенческих характеристик, чем любой другой из родителей жертв. Но в момент, когда Говард сравнил списки времен первой жертвы и все, что получилось в 2000–2001 годах, картинка проступила. Такое чувство испытывает близорукий пациент, который сидит на приеме у окулиста. Врач меняет на массивной железной оправе линзы, а перед глазами проступает все более четкая и понятная картинка. А когда из собственного минуса ты резко начинаешь видеть отчетливо и ясно, кружится голова. И даже может начать тошнить.

Говард потер глаза пальцами. Голова раскалывалась, но он отметал от себя эту боль, концентрируясь на том, что сейчас действительно важно. А важным было следующее. В 1993 году Мерт одним из первых покупает дом в поселке Художников, который только начал строить и продавать Самуэль Мун. В 2000 он там уже не жил, но интуиция подсказывала Говарду, что поселок Художников имеет какое-то значение. Первая жена Мерта была художницей. Она выставлялась почти во всех галереях города. И периодически брала сына с собой на выставки. Театр юного зрителя в 1993 и 1994 был на реконструкции, цирка вообще не было, а все кафешки концентрировались вокруг художественных галерей.

Глава двадцать первая. Самуэль Мун

17 апреля, вторник

Треверберг Плаза

Самуэль лежал на кушетке в кабинете Аделии Ковальской и смотрел в потолок. Он обрадовался, когда она сообщила, что на две недели переедет в Треверберг из-за увеличения пациентов здесь и сокращения у себя на родине. Пришел в восторг, когда она сказала, что, возможно, так и будет делить свою жизнь пополам, две недели отдавая Польше, а две — Тревербергу. Муну нравилось, как эта женщина на него влияет. Ему даже нравилось, что она оставалась недоступной для него. Такой холодной, такой чужой и родной одновременно. От нее он спокойно принимал критику. Ее советы не воспринимал в штыки. Он чувствовал с ней ту самую связь и ту самую степень доверия, которые превращали любую терапию в занятие результативное. А не уровня просто «поболтать».

После разговора с Грином Сэм подумал, что сходит с ума. Он начал засекать время, обнаружил, что теряет его часами. Ему все чаще снились сны про убитых детей и отсутствие любого проявления сожалений по этому поводу. Он позвонил Аделии, спросил, когда она будет в городе, и записался на первый доступный день. Впервые за все время их работы пришел вовремя. Аделия в белом халате впервые не подняла в нем волну возбуждения. Мужчина похудел и осунулся. Он тосковал по Тео, которая умчалась в США по каким-то очень важным делам. Тосковал по Кристианне, которая теперь больше времени проводила с мужем. Сэм подозревал, что дурочка забеременела, но решила не говорить об этом. Но сильнее этой тоски его тяготило ощущение, что он не управляет своей жизнью. Лет двадцать подряд он пил каждый день, но дважды в год проходил полное обследование. Врачи разводили руками: он совершенно здоров. Психиатра среди этих врачей не было.

Сэм приподнялся и подтянул к губам небольшую флягу, в которую перед выходом из дома налил виски.

— Наверное, это действительно я, — в сотый раз повторил мужчина на выдохе.

— За что вы так сильно себя вините, что готовы взять ответственность за действия серийного убийцы-психопата? — спокойно спросила врач, намерено используя простую и понятную речь.

В некоторые моменты она напоминала Муну доктора Лектора из недавно вышедшего фильма «Молчание ягнят». В ней была стать, гордость и мудрость психиатра и ученого человека. Тонна обаяния. И что-то еще. Неуловимое, почти коварное. Наверное, все психиатры сами немного психи. Невозможно оставаться в здравом уме, когда ты каждый день общаешься с больными.

— Я просто не понимаю, куда уходит моя жизнь.

Этот разговор они заводили каждый раз. Сэм загнал себя в круг и не понимал, как его разорвать. Женщины, алкоголь, картины, тусовки, женщины. Он так жил с момента, как продал первую картину. Или он продал первую картину после того, как стал так жить. Он не был глупцом, но сейчас ощущал себя так, будто из него вытащили весь мозг, оставив только базовые функции никчемного тела, которое способно только пить и трахаться. И рисовать. Наверное, рисовать он любил даже больше, чем трахаться.

— Я рисую эскизы. Много. Ангелов. Облака. Небеса. Снова ангелов. Некоторых показываю Тео, но она только улыбается и говорит, что я талантлив. Она просто не хочет видеть, что со мной что-то не так!

— Теодора молода. Она может просто не понимать, что с вами что-то не так, Сэм, — мягко проговорила Аделия.

— Она очень умная женщина.

— Разум и житейская мудрость — разные вещи. А уровень эмоционального интеллекта — это отдельная тема для разговора, пока вы к ней не готовы. Теодора замечательная женщина, но она еще очень молода. Вы старше вдвое, и то, что вы переживаете сейчас, для нее даже не близко.

— Это потому что она меня не любит?

— Это потому, что в ее сознании просто нет таких оттенков переживаний. Она другой человек. И вам нужно научиться принимать ее такой.

Как так выходит, что все разговоры рано или поздно стекаются к Теодоре? Она ведьма. Сэм, который знал сотни, а, может быть, даже тысячи женщин, чувствовал себя пойманным на крючок. Может быть, он поэтому сходит с ума? Может, поэтому думает, что он маньяк-убийца, поэтому видит дурацкие сны? Это она на него так влияет? Он умирает от любви к ней, но мозг художника даже умереть не может спокойно, предпочитая создавать образы даже там, где их быть не должно. Сэм даже приказал няне Софии следить за ним и записывать по часам, чем он занимается. Но она могла это делать только в рабочее время. И начала таскать Софию с собой и с ним, чтобы выполнять указание. Ночью Сэм старался прятаться дома. Но сейчас, когда его Тео уехала, он боялся оставаться один. И не знал, что делать.

— Она должна понимать, что нужна мне.

— Скажите ей об этом, — тут же отозвалась Аделия. — Скажите, что вам плохо без нее, что с вами что-то не так, и вы ждете ее поддержки.

— Она только посмеется и скажет, что я достаточно силен, чтобы справиться с любыми трудностями, — отмахнулся Самуэль. — Она очень сильная женщина, и не терпит слабости в других. Если я покажу свое истинное лицо, навсегда ее потеряю.

— А нужны ли вам отношения, в которых вы не сможете показывать истинное лицо? Вы недолго сможете маскироваться, а она недолго будет терпеть вас настоящего, если вы ей не близки. Подумайте, Сэм, чего же вы хотите на самом деле.

— Хочу ее. И выспаться.

— Я могу поговорить со старым знакомым здесь, в Треверберге. У него клиника. Там можно спрятаться на несколько недель. Подлечиться и отдохнуть.

Сэм вскочил на кушетке.

— Я все понимаю, доктор, но ложиться в психушку пока рановато.

— Подумайте о том, что сейчас происходит одно из двух. Либо вы действительно Рафаэль и разыгрываете нас. Либо вы сходите с ума. Вы находитесь на той грани, за которой мои компетенции станут бесполезны. Вам понадобится Себастьян Хоул. Это один из лучших специалистов, и врачей вокруг себя собрал первоклассных.

Сэм раздраженно сделал еще глоток и посмотрел в спокойные глаза Аделии.

— Я подумаю об этом.

— Что вы рисуете сейчас, Самуэль?

— Сейчас я рисую ангелов, — отрубил он. — И готов отдать все на свете, чтобы из-под моей кисти наконец вышло что-то другое. Пусть сам дьявол, но только без крыльев.

Теодора не взяла трубку. Сэм сел в машину и успел набрать ей раза три, не думая о разнице в часовых поясах. Обычно разговор с Ковальской настраивал его на миролюбивый лад, он даже не заигрывал с помощницей Аделии, рыжеволосой Энн Лирна. Но сегодня он вылетел из Треверберг Плазы с таким чувством, что потратил время и деньги зря. Они говорили два часа. Аделия задавала вопросы, озвучивала ответы, а он думал только о том, как нелепо все происходящее. Голова болела, сознание мутилось от алкоголя. Страх пульсировал в груди жгучим комком. Ему нужно было готовиться к собственной выставке. А еще говорить с Алексоном о выставке по ангелам.

Отключив звонок, Сэм сделал еще несколько глотков из фляги. И тут же набрал номер Кристианны. Если невеста отказывалась с ним поговорить, любовница не откажется. После того секса в ЦДХ она пропала. Взяла отпуск, сказала, что должна быть дома, потому что Алексон может что-то заподозрить. И что обязательно вернется, как только сможет, но пока помощники делают всю работу. И делают ее хорошо. У Сэма была серьезная уважительная причина. Он забыл про указание Грина и ничего не сделал ради выставки.

— Да, Сэм, слушаю, — отозвалась Кристианна, прежде, чем он смог внутри себя проговорить все аргументы, оправдывающие внезапный звонок сотруднику в отпуске.

— Извини, что отвлекаю, Крис, но без тебя тут полный кавардак, и есть задача, которую я могу поручить только тебе.

Она тихо рассмеялась. Художник мог поспорить на любую сумму: ей нравилась эта игра.

— Что я могу для тебя сделать?

— Организуй мне встречу с Алексоном. Сегодня же.

— Ох, Сэм, что ты затеял? — а теперь в ее голосе прозвучал страх. Или алкоголь путал мысли и окончательно отключил восприятие?

— Ничего. Работа. Мне очень нужно с ним встретиться и обсудить одну идею.

Три часа спустя

Ресторан при Центральном доме художника Треверберга

Алексон Магдер согласился встретиться сразу же. Он выделил целый час и пригласил Муна вместе пообедать, а, заодно и поговорить о «таком важном деле». Сэм не знал, что Кристианна наговорила мужу, чтобы тот отреагировал так быстро. Хотя, может, дело не в ней, а в самом художнике. Мун не знал. Его сознание слишком замутилось от алкоголя и переживаний. Не помогли короткий сон, ледяной душ и тонна кофе. Художник даже попытался позвонить Грину, но тот не ответил. Пришлось восстанавливать их разговор по памяти, что удалось плохо. Но Мун помнил главное: он должен убедить Магдера сделать еще одну выставку. Запланировать ее на ближайшее время. И дать соответствующую рекламу. Весь Треверберг должен узнать о том, что в крупнейшей галерее города пройдет ангельское событие. Полиция как могла маскировала детали по убийствам, но слухи уже ползли. Нужно, чтобы сообщение о выставке появилось в момент, когда город взорвется от репортажей по делу Рафаэля.

Мун, немножко просветлевший после душа, ждал Магдера в ресторане и пил крепкий кофе. Он вымыл и аккуратно расчесал волосы, побрился, сменил одежду и в целом выглядел великолепно. Алексон появился за пару минут до назначенного времени. Увидев Муна, он приветственно взмахнул рукой, на лету поймал официанта и попросил принести зеленый чай и опустился на удобный стул напротив художника. Сэм отметил дорогой костюм, идеально отглаженную рубашку и запонки с темно-синим сапфиром. Строгое лицо с неподвижными глазами странно смотрелось с улыбкой. Она совершенно не касалась взгляда, и казалось, что ты смотришь в лицо робота.

— Мистер Мун, — проговорил Магдер. — Не ожидал, не ожидал. Мы же все решили, насколько я помню? Ваша выставка открывается через… — он взглянул на хронограф на часах Tavannes, — 23 дня. Подготовка идет полным ходом, ничто не предвещает беды.

Магдер холодно рассмеялся, и Муна прошиб озноб от этого смеха. Но он выдавил улыбку. Мун ненавидел разговаривать с мужьями своих женщин. Его сводил с ума сам факт, что он не может отпускать комплементы и говорить о том, что чувствует, даже если чувства эти лежат в определенной плоскости и не могут ни во что трансформироваться. Он пылал каждую секунду своей жизни. Но не в последние две недели. Он смотрел на Магдера, на его лощеное лицо, в глаза, которые были похожи на две черных дыры. Он понимал, что Кристианна стремилась найти такого мужчину, чтобы обрести почву под ногами, стать не просто ассистентом известного художника, но леди, которую бы уважали во всем городе. Алексон Магдер всегда был завидной партией, но он не женился. Мун понимал, что его сподвигло изменить своим привычкам в случае с Кристианной. Картины процесса сближения настолько явственно встали перед его мысленным взором, что художник разозлился.

— Речь не о моей выставке. У меня есть к вам дело. Строго конфиденциально.

— Мы подписали с вами договор о неразглашении в рамках общего сотрудничества, — спокойно отреагировал Магдер. — Вы можете доверять мне больше, чем собственному врачу.

Мун криво усмехнулся.

— Речь идет об еще одной выставке. И вы должны сделать все, чтобы о ней знала каждая собака в Треверберге. А лучше — во всей Восточной Европе.

— Вы меня заинтриговали.

— Эта выставка должна быть посвящена ангелам. И вы организуете закрытый прием работ. Сделайте так, чтобы прислать свои работы смог бы каждый. Любой. Известный, неизвестный. Мы закроем имена, сделаем возможность передать картины инкогнито.

Взгляд Магдера стал внимательным.

— Идея интересная. Но я попросил бы вас ее прояснить. Почему ангелы? И в чем смысл такой секретности? Каждый художник хочет, чтобы под картиной стояло его имя. И чтобы весь мир знал, что именно он — автор.

Мун улыбнулся. На этот раз легко. Почти по-отечески.

— Алексон, при всем уважении. Вы замечательный руководитель, но вы не художник. Некоторые из нас не хотят, чтобы о них говорили. Они хотят, чтобы говорили об их картинах. Художник — всего лишь проводник. Он просто отрисовывает то, что видит, то, что ему дают. И многие боятся показывать свои работы, потому что не хотят ненужных социальных контактов. Подумайте о тысячах гениальных ребят, кто так и не решились никому показать то, над чем они работают по ночам?

Закончив монолог, Сэм посмотрел на него и расслабленно откинулся на спинку сидения. Магдер молчал. Он пил чай, не отводя глаз от лица художника. Сложно было что-то прочитать по выражению его глаз, но Мун почему-то решил, что тот ему не откажет.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Допустим, я не художник, и не понимаю вашей тонкой душевной организации. Но скажите, какой прок от этого галерее?

— Вы получите грант администрации города. Это социальный проект, направленный на развитие творческого и туристского потенциала города, — незамедлительно ответил Мун. — Такая выставка привлечет неравнодушных. А это денежные потоки.

— И почему ангелы?

Мун передернул плечами.

— Все любят ангелов. Разве не так?

— Вы что-то не хотите мне говорить, мистер Мун? Чем я заслужил ваше недоверие? Я готов участвовать в вашей авантюре, но, будьте добры, объясните, зачем на самом деле вам это нужно?

Мун уже открыл было рот, чтобы выложить этому человеку все. И про Грина, и про маньяка, и про фотографии детей в позе ангелов. Но что-то его остановило. Его остановила пронзительная мысль, что и он сам отправит работу. Потому что он не хочет, чтобы любой из его эскизов на эту тематику связывали с его именем.

— Эта мысль пришла мне сегодня в голову ночью. Невеста уехала, картина была закончена. Я смотрел на полотно, понимал, что оно совершенно не похоже на то, что люди обычно ждут от меня. Небрежная акварель, пруд, качели на дереве, красное вечернее солнце. Раньше я дарил такие акварели тем, кому продавал дома. Но сейчас они десятками лежат в мастерской, и я не могу их никому показать. Потому что Мун не может рисовать акварелью. Потому что он — коммерческий художник, от которого ждут трешачка. Но есть и другая сторона медали. Эти акварели — это воздух, Алексон. И я хочу, чтобы их увидели. Просто увидели. Я уже готов заплатить вам, чтобы вы только сделали эту выставку. Полностью безымянную выставку об ангелах, о которой будут говорить ни один месяц, я вам обещаю.

Глава двадцать вторая. Аксель Грин

18 апреля, среда

Треверберг

Себастьян Хоул ждал его в своем кабинете. Профессор был дьявольски занят и не сразу смог выделить время для Акселя. Он смягчился после того, как прозвучало имя Карлина и упоминание о личном деле, связанном с Сарой. С Сарой, которая уже лежала в его клинике много лет назад, но с другим диагнозом и при других обстоятельствах. Грин чувствовал себя странно. Он не терпел мозгоправов после череды сеансов в армии, когда чуть не погиб, и был отправлен в месячный отпуск на восстановление. Домой он тогда не поехал, остался при части, но до операций его не допустили. Мерзкий психиатр, специализирующийся на травмах и катастрофах, мучил его через день, пока не подписал дурацкую бумажку о том, что Грин пригоден к службе. Хоул не был исключением из общего правила.

Клиника Хоула оказалась огромным просторным трехэтажным зданием. На первом этаже располагался приемный покой обоих отделений (психиатрия, отделение лечения зависимостей), регистратура и кабинеты врачей, где шел внестационарный прием.

Второй этаж — психиатрическая лечебница. Частная и жутко дорогая. Третий этаж — отделение лечения зависимостей. Администрация и кабинет владельца и главврача находились в соседнем небольшом здании. Саму клинику двадцать лет назад Хоул строил так, чтобы она оказалась на границе города, в его лесной части. Но сейчас Треверберг обступил ее со всех сторон, оставив лишь стометровую рамку из хвойного леса. Пришлось перестроить внутренний двор и разориться на забор по границе леса с его внешней стороны, чтобы больные могли гулять по лесу, но не могли попасть в город. От поселка Художников до этого места было рукой подать. От места, куда он возил Энн, всего двадцать минут на мотоцикле.

Грин поежился. Через огромное панорамное окно он видел трехэтажное здание и думал о том, что люди, которые там лечатся, счастливы. Потому что хоть недолго они имеют полное право ни о чем не думать и ничего не решать. Их накачивают препаратами, за ними ухаживают, организовывают их досуг. Грин внимательно прочитал отчет по Хоулу и понимал, что его клиника — лучшая в Треверберге в своем профиле. И не только. Пациентов в нее везли со всех уголков Восточной Европы. Все знали, что здесь работает только высококвалифицированный персонал, что здесь используются только лучшие, самые надежные и безопасные лекарства. Фамилия Хоула уже давно стала знаком качества в психиатрии. И услуги его были недешевы, но Грин четко понимал, каким образом он расплатится с клиникой. Мирный уход Сары был для него важнее, чем собственное благополучие. Ей он был обязан всем.

Секретарша ответила на звонок шефа и ослепительно улыбнулась Грину. Он не заметил ее красоты, вежливого внимания к своей персоны и невинного флирта. Он просто кивнул, по старой привычке приготовил удостоверение и прошел в кабинет к профессору Себастьяну. Тот встретил его учтивой улыбкой.

— В следующий раз, детектив, когда захотите поговорить со мной, говорите сразу, что вы от Карлина.

— Как он, кстати?

Хоул помрачнел, но через мгновение улыбка вернулась на его лицо. На вид ему было лет пятьдесят, но Аксель знал, что это не так. Деньги и любовь к жизни способны на чудеса. Себастьян выглядел как суперзвезда. Идеально подобранный костюм, рубашка без галстука, две верхних пуговицы расстегнуты. Каштаново-серебристые волосы зачесаны назад и лежат, будто их обработали лаком. Лицо гладко выбрито. Носогубные складки придают образу серьезности и только. Темная линия бровей безмятежна. Взгляд цепкий и лукавый. Особый взгляд психиатров, на который Грин в свое время насмотрелся. Карлин приехал в клинику несколько дней назад. Отсюда он позвонил другу, сообщил, что надо остаться и что телефон будет отключен и попросил несколько дней не волноваться. Грин понимал, что Хоул скован медицинской тайной, но не мог не спросить. Прошло почти пять дней, и он должен был знать, когда Карлин вернется.

— Если все будет хорошо, я отпущу его в понедельник, двадцать третьего, — тихо ответил профессор Хоул. — Он сильный специалист и сильный мужчина, но то, с чем ему пришлось столкнуться, — это не измена жены. Это даже не смерть матери. Это противоестественная травма, проработка которой требует времени. Он слишком рано начал с вами говорить о работе, детектив. Его психика нуждается совершенно в другом.

Грин спокойно выдержал взгляд Хоула. Тот улыбнулся, отметив это.

— Благодарю за то, что говорите со мной на человеческом языке, — не удержался от комментария Аксель. — Обычно разговор с психиатром напоминает беседу двух глухих или немых.

— И часто полиции Треверберга приходится обращаться к моим коллегам?

— Чаще, чем хотелось бы. Доктор Карлин нас спасает. Он превосходно переводит с медицинского на полицейский и обратно.

— Карлин к вам скоро вернется. Но я бы попросил оградить его от этого расследования.

Грин промолчал. Он не мог выдавать психиатру внутренних процессов полиции, хотя тот явно располагал к себе. Правда же заключалась в том, что без Карлина они не могли до конца разгадать мотив Рафаэля, не могли составить его профиль. Они стали слепыми и глупыми котятами, которые тыкаются носиками по коробке в поисках мамки.

— Я бы хотел, чтобы вы взяли под свое крыло пациентку, которую уже спасали дважды.

Хоул изобразил удивление.

— Внимательно слушаю.

— Сара Опервальд-Смол. К сожалению, я не могу больше ее содержать в домашних условиях. Это опасно и для нее, и для окружающих.

— Сара? Простите, я забыл, что она ваша приемная мать.

Аксель сдержанно кивнул. При этом светлая прядка упала ему на лоб. Детектив не отреагировал на это, не сводя с собеседника блестящих синих глаз. Он чувствовал, что предает Сару, и при этом вполне отдавал себе отчет в том, что так больше не может продолжаться. Сиделки отказывались работать с женщиной, погруженной в свои кошмары настолько глубоко, что они начали врываться в ее реальность и навсегда исказили ее. Она слышала голоса, все время твердила о том, что нельзя оставлять детей без присмотра, плакала. Она перестала выходить из дома, но и в доме не чувствовала себя в безопасности. Она непрестанно звонила Акселю, и пришлось отнять телефон. С грустью он отмечал, что Сара уходит, пока в какой-то день не понял, что она уже ушла.

— Я хочу, чтобы вы забрали ее. В качестве оплаты содержания я передам вам ее квартиру по расписке после ее смерти. Я изучил ваши цены, знаю, сколько стоит квартира. Это хорошая сделка.

Хоул медленно кивнул.

— У нас есть такая практика. Хорошо. Вы можете оформить документы в любое время. Но вы же пришли не только ради этого.

— Нет, — без улыбки ответил Аксель. — Теперь я вынужден показать удостоверение и сказать, что мне нужна ваша помощь.

— Я не могу вскрывать детали по делам тех, кто здесь лечился.

— Я понимаю, профессор. И не требую нарушения профессиональной этике. Но вы должны понимать, что любая информация поможет нам поймать убийцу, на чьем счету уже почти десять убитых детей.

Хоул отшатнулся, будто увидел змею.

— Что вы сказали?

— Как вы понимаете, наша пресс служба не может выдавать детали журналистам, — тихо сказал Аксель. — Речь идет не о двух жертвах. Как минимум, о семьи. И две из них — дети вашего пациента.

— Александр Мерт. О нем вы хотите спросить.

Грин кивнул.

— Именно. Мой сотрудник встречался с ним на днях, но ничего определенного так и не вытянул. Дело закрыли из-за смерти главного подозреваемого, но дальше не копали. Сам господин Мерт на расследовании не настаивал. Он лечился у вас шесть месяцев, а потом вернулся на работу.

— Он был стабилен.

— Он и сейчас стабилен. Даже слишком.

— Что вы хотите от меня, детектив? Я расскажу, что смогу.

Грин выпрямился в кресле и подался вперед, изображая заинтересованность. На самом деле он следил за собеседником, понимая, что этот крепкий орешек, скорее всего, ему не раскусить так быстро. Хоул выглядел озадаченным, но в нем не было испуга или напряженности. За сорок лет практики он повидал всякое, и смерти детей вряд ли бы его напугали, тем более, в Треверберге это не первая и даже не вторая «детская» серия. Прошлая коснулась семьи Акселя, но маньяка так и не нашли. А сейчас он ведет расследование. И тоже не продвинулся ни на шаг. Каждая новая порция информации лишь больше запутывала. Акселю казалось, что маньяк уже перед ним, что он видит его каждый день и говорит с ним. Слишком много повторяющихся событий. Либо маньяк чертовски умен, либо ему везет. Либо ему кто-то помогает. Он выбирает одинаковых детей из одинаковых семей. Изменилось только место, которое должны видеть родители жертвы.

— Расскажите о господине Мерте. Какой он?

— Он работник банка до мозга костей. Мыслит логическими выкладками и цифрами. Совершенно не поддавался арт-терапии. Смерть дочери его «добила» потому, что сломалась логическая цепочка. Молния не может дважды ударить в одно и то же место, кто-то не может дважды случайно выбрать его детей.

— Значит, выбор не случаен, — прошептал Грин в очередной раз. Выбор не случаен. Но какая, черт возьми, здесь закономерность? География? Работа? Возраст? Отдых? Где эта сволочь находит своих жертв, почему убивает и почему делает это в доме или близ него? И как ему хватило наглости обколоть Ангелу наркотиками? А если она на самом деле была наркоманкой, и Мерт просто не хотел верить в то, что ему говорили?

— Не случаен, — неожиданно подтвердил Хоул. — Но желать зла Мерту мог кто угодно. В ту пору он работал в кредитном отделе. И многим отказывал в выдаче денег. В том числе и своему брату. Поэтому следствие решило, что дети — жертва мести.

— Да, я читал эту версию. Она подходит, если мы берем только эти два случая. Но их намного больше.

— Вы уверены?

Грин покачал головой.

— Следствие установит истину. Что вы можете добавить?

— К портрету Мерта? Он на поддерживающей терапии у доктора Аделии Ковальской. И живет от приема до приема. Я передал его ей сразу после выписки.

— Почему польскому врачу, а не местному?

— Она моя лучшая ученица.

Аксель сделал пометку в блокноте.

— Что ж. Значит, надо поговорить с госпожой Ковальской.

Час спустя

Тихонько ругаясь себе под нос, Аксель стоял у цветочной лавки в ожидании, пока ему соберут букетик. После разговора с профессором Хоулом он зашел в администрацию, подписал все бумаги, которые требовались для госпитализации Сары и передачи ее квартиры клинике после ее смерти, заехал домой, чтобы повидать ее. Она его не узнала. Кинула сковородкой, подумав, что это похититель. Он ушел. Вернулся в участок, машинально открыл программу, которую ему милостиво выдала Марта, и посмотрел, что телефон Энн находился в кофейне. Он бросил вещи, взял немного наличных, и покинул рабочее место, дошел до цветочного магазина, и теперь чувствовал себя полным идиотом. Он дарил цветы раньше, но всегда в этом был какой-то смысл. Он всегда знал, что чувствует, и что ожидает получить взамен. А сейчас он хотел просто ее увидеть.

После той беседы они не разговаривали. Энн не писала, а он работал так много, что за кофе ходил Логан. После бесчисленных совещаний, допросов, мозгоштурмов и аналитической работы детектив хотел чего-то очень простого, понятного и обычного. Того, что напомнит ему, что он человек. Не полицейский, не тот, от кого зависит, сколько еще детей убьют в Треверберге. А молодой мужчина, который может вот так вот топорно и банально выразить свое отношение к женщине. Да, она задает неуместные вопросы. Но она женщина. Он должен понимать, что она не обязана прыгать от восторга и хлопать в ладоши от того, что человек, который один раз ее поцеловал, полицейский. Он ничего о ней не знал (и тут даже Марта не смогла сильно помочь), но это незнание не злило, а, напротив, будоражило его воображение, будто рядом с Энн он мог почувствовать себя особенно живым. Без лишней ответственности, лишних знаний и вечно толкающей его на безумные поступки интуиции.

Ему собрали аккуратный букетик из тюльпанов. Аксель любил тюльпаны. Не хотел дарить розы, и поэтому взял эти, с упругими бутонами, чудно пахнущие цветы. Он расплатился, аккуратно принял букет, сел на мотоцикл и уже через несколько минут остановился возле кофейни. Сквозь большие окна он видел, что Энн работает. Она готовила кофе какому-то долговязому мужичку. Тот смеялся и рассказывал байки, она улыбалась и кивала. Из вежливости. Конечно же, из вежливости. Аксель почувствовал себя глупо. Глянул на часы. Через пять минут кофейня закроется, и посетитель уйдет. Но она увидит его, Акселя, и впустит. А пока он может сидеть на мотоцикле, прижимать к себе букет, и смотреть на нее сквозь стекла.

Длинные волосы сплетены в тугую красно-медную косу. Губы чуть сжаты — у нее был длинный день, она устала. Но пронзительные глаза даже на таком расстоянии светятся внутренней силой и каким-то особым мраком, который пленил Акселя в первую встречу. У Энн было множество лиц, и каждое из них он хотел бы разглядеть.

Наконец мужичок получил свой кофе, конверт с выпечкой, попытался сказать что-то еще, но Энн указала на часы, и он ретировался. Она пошла за ним, чтобы закрыть дверь, но остановилась и замерла, увидев Акселя. Он медленно снял шлем. Слез с мотоцикла, повесил шлем на ручку, и подошел к ней. В свете уличного фонаря ее глаза казались почти черными. На лице застыла печать удивления и скорби.

— Я думала, ты никогда больше не придешь, — как всегда, прямо сказала она.

Он мягко втолкнул ее в кофейню, закрыл за собой дверь, перевернул табличку так, чтобы с улицы читалось «закрыто», и повернул ключ в замке. Молча вручил ей букет. Прошел по кофейне, закрывая жалюзи, и наконец остановился прямо перед ней.

— Я не умею разговаривать с женщинами, — заявил он. — Я просто принес тебе цветы, чтобы показать, что сожалею. Мне не стоило тогда уходить. И не стоило вообще заводить эту тему.

Энн улыбнулась. Она положила цветы на прилавок. Нахмурилась. Обошла витрину, достала вазу и поставила их туда. Вернулась к детективу, который следил за ней пристальным, почти что тяжелым взглядом. А он мог думать только о том, какого удивительного, странного вкуса у нее губы. И как бы он хотел еще раз оказаться в том лесу и прикоснуться к ним. Наверное, его лицо изменилось — в глазах Энн он увидел страх. Но затем зеленая гладь успокоилась, и молодая женщина улыбнулась.

— Это все ерунда, — сказала она. — Ты пришел.

Он аккуратно взял ее за руку и притянул к себе. Энн вздрогнула, задышала глубоко, но не стала сопротивляться, позволив детективу заключить ее в объятия. Он положил руку ей на талию, чувствуя сквозь тонкую ткань рубашки, как горяча ее кожа. Из головы улетучились остатки логики, здравого смысла и самоконтроля. Он давно не испытывал подобного возбуждения, давно не позволял себе переходить черту. У него не было времени, желания и подходящей женщины рядом, но с Энн все пошло не так. Он ничего о ней не знал и не хотел знать. От нее шла такая мрачная, но сокрушающая женская сила, что он терял голову. Возможно, потом он об этом пожалеет, но сейчас он обнимал ее посреди закрытой кофейни. Коротко выдохнув, он наклонился, приподнял ее лицо за подбородок, и поцеловал. Энн протестующе уперлась ладонями ему в грудь, но он смял это сопротивление. Уже через мгновение она затрепетала в его руках, сдавшись. Поцелуй стал настойчивее. Аксель растворялся в этом ощущении, чувствуя, как постепенно исчезает напряжение последних дней.

Он потянулся к ее рубашке. Энн покачала головой, в ее глазах снова мелькнул страх. Он замер, отстранившись и глядя ей в лицо. Молодая женщина покраснела. Дрожащими руками она вытащила футболку из-под ремня джинсов и запустила руки под нее. Он глухо зарычал, когда ее прохладные ладони легли на кожу его груди. Аксель потянул ее к маленькому диванчику. Энн не сопротивлялась. Он позволил ей снять с него футболку, мягкими движениями расстегнул ее рубашку, и восхищенно вздохнул. Он снова ее поцеловал. Не нежно, а страстно, почти грубо. Энн ответила. Она толкнула его на диван и села сверху. Расстегнутая рубашка открывала ее тело до пояса. Грин прижался к ней лицом, покрывая гладкую кожу цепочками поцелуев и с наслаждением ощущая, как она теплеет под его прикосновениями, отвечая им каждой клеточкой. Еще через пару минут они избавились от лишней одежды.

Они не говорили друг другу ничего, позволяя телам управлять этим вечером, доверившись друг другу и инстинктам, которые заложены в каждого самой природой. Но в момент, когда их тела наконец слились, Аксель не удержал резкого вздоха наслаждения.

Час спустя они лежали на кровати на втором этаже, обнимая друг друга, лаская и то и дело прикасаясь с поцелуями. Аксель чувствовал себя одновременно воскрешенным и уничтоженным. Энн молчала. Ее дикая страсть обескуражила мужчину и порадовала его. И сейчас он еще не был готов думать о произошедшем рационально. Он хотел остановить момент, прочувствовать его, прожить еще и еще раз. Даже если на это понадобится вся ночь. Даже если ему не придется выспаться.

По меньше мере он тебе знал, почему Энн буквально жила в кофейне.

Глава Криминальная колонка Ангелы Сарс

05 сентября 2020

«Треверберг Таймс»

Выпуск 26 декабря 1990 года

«Дьявольское Рождество, или почему дети умирают»

Привет, Треверберг! Рождество должно было стать самым светлым и самым счастливым днем в этом году, но я вытираю слезы и пишу об ужасной трагедии, которая случилась вчера вечером в центральном районе нашего города. Я плачу потому, что не могу поверить в то, что видела своими глазами. Плачу потому, что даже полиция не смогла дать внятных комментариев случившемуся.

Как ты думаешь, Треверберг, почему дети умирают? Почему дети умирают на Рождество? У тебя нет ответа, и у меня его тоже нет. Я готовилась к празднику, как и каждый из вас, по привычке слушала переговоры полицейских (конечно же не те, которые ведутся по защищенной волне, майор Старгард, я честно соблюдаю наши договоренности) и узнала, что совсем недалеко от моей квартиры, которую я купила в этом году и о которой рассказывала в личном блоге, нашли тело человека. Я отложила в сторону кухонную утварь, взяла фотоаппарат, диктофон, надела самую удобную и строгую одежду, что только смогла найти, захватила удостоверение журналиста и прыгнула на мотоцикл. Через четыре минуты я была на месте. Местом оказался огромный двор заброшенной часовой фабрики Адама Реаль, которая уже много лет стоит за тревербергской средней школой, и которую используют все школьники и студенты для отдыха и веселья. Посреди двора, как вы все знаете, сохранился старый дуб, который посадил сам Адам Реаль, гениальный часовщик, который так и не успел занять свое место в мире швейцарских часов, несмотря на открытие представительства в Женеве. Подходы к фабрике уже перекрывали полицейские, но меня пропустили. Потому что майор Старгард знает, что я никогда не лгу и никогда не приукрашиваю деталей.

Я оставила мотоцикл рядом с машинами полицейских, прошла во двор, достала фотоаппарат и решила, что это не должно быть явлено миру. Потому что на это нельзя смотреть. Поэтому к статье я прикладываю фото фабрики и полицейских машин. Дуб стал таким высоким, что на него больно смотреть, но нижние его ветви раскинулись на уровне моей головы. Я стояла в десятке шагов и смотрела на тело ребенка, повешенного на гибкой и плотной веревке. Стены фабрики защищали двор от лишнего ветра, и тело висело неподвижно, несмотря на волнение природы. Здесь было очень тихо. Только что выпал снег, и его не успели затоптать. Красный кирпич фабрики горел в угасающих сумерках.

Жертва, мальчик Мюррей Артель, в этом году пошел в первый класс школы. Ему всего шесть лет, он из семьи производственников Артель, которые испокон веков занимаются текстилем и поставляют лучшие ткани половине кутюрье Европы. Вы все знаете этого улыбающегося мальчугана. Посмотрите на его лицо. Светлое, прекрасное лицо маленького ангела. Я узнала его, потому что лично знакома с его семьей. И полиция к моменту выхода тиража подтвердила мою догадку. В остальном они отказались от комментариев. Кто-то предположил, что мальчик повесился сам. Но они не нашли ни стула, ни коробки, хотя он вполне мог залезть на дерево и оттуда спрыгнуть. Но слишком аккуратной осталась его одежда. Слишком внимательно и бережно на шее повязан шарф. Мы ждем результатов экспертизы криминалистов и надеемся, что уже завтра нам точно скажут, решил Мюррей уйти из жизни сам или мы столкнулись с беспрецедентной жестокостью.

Я часто пишу об убийствах. Мы часто теряем сограждан. Но дети — это другое. К смерти детей привыкнуть нельзя. Будьте бдительны, друзья. Потому что только от вас зависит, проснется ваш ребенок завтра или окажется повешенным на старом дубе во дворе часовой фабрики сегодня.

С любовью и надеждой на то, что все это просто дурной сон.

Ангела Сарс, ваш специальный корреспондент

Часть вторая. Лето ангела

Глава первая. Говард Логан

15 июня 2001 года, 06.45

Треверберг

Будильник орал так, будто его завел сам сатана. Противная мелодия вытащила Логана из сна, заставив вернуться в неприятную реальность. Говард взмахнул рукой в бессмысленной попытке избавиться от звука и благодарно застонал, когда он исчез. Вздрогнул, когда с него стянули одеяло, расслабился, вспомнив, что это всего лишь Мира. Девушка целовала спину молодого мужчины, протиснув ладони между постелью и его грудью. Говард блаженно зажмурился, позволив ей творить все, что захочет, а потом, окончательно стряхнув сон, скинул ее с себя и навис сверху. Их связь с Мирой была странной и стремительной. Последний месяц он не вылезал из архива, проверяя свою догадку относительно связи убийств с галереями или районом, где располагались главные выставочные залы города. Мира как-то сама собой начала задерживаться на работе. Она приносила ему кофе, начала угощать бутербродами, в первый раз принесла судок с едой. Говард в тот момент будто впервые заметил, что она красива. Секретарь босса была старше Говарда лет на пять, если не больше, но, кажется, ее это нисколько не смущало.

Их роман нельзя было назвать романом, но впервые с момента переезда в Треверберг стажер почувствовал, что он спокоен и собран. Секс давал то, чего так не хватало: повод отключиться от расследования, что позволяло посмотреть на все с принципиально новой стороны. Мира пару дней назад увязалась к нему домой. И не ушла. Вчера вечером он обнаружил в ванной ее зубную щетку, но не обратил внимания, увлеченный мыслями о Рафаэле.

Месяц удушающей тишины убивал всех. Команда занималась обработкой найденных и ненайденных улик. Говард взял на себя архив, а Лок мигрировал между архивом и отделом криминалистической экспертизы. У них утвердилось два подозреваемых, которых они не могли взять в плотную обработку из-за нехватки улик, пришлось ограничиться наблюдением. Мерт и Мун вели себя смирно. Мун готовил выставку, следуя поручению детектива Грина. Запланированной встречи Мерта с Грином так и не состоялось. Через пару дней после беседы с Говардом Александр неожиданно взял отпуск на работе и попал в клинику Хоула. Тот скупо сообщил о нервном срыве и о том, что полугодовое лечение пошло насмарку, но пообещал предупредить, когда Мерт достаточно окрепнет, чтобы вернуться в социум. Полиции это все казалось подозрительным, но бороться с волей прославленного врача они не смогли.

Грин велел Говарду ждать и наблюдать.

Жизнь обоих подозреваемых была размерена и в чем-то похожа. Мун жил в старой части города в роскошном особняке. Мерт после смерти второго ребенка переехал из своего особняка в Поселке Художников, он купил небольшой дом недалеко от Центрального банка. И теперь ходил на работу пешком (когда не лежал в клинике Хоула, разумеется). Говарду удалось выяснить, что Мерт закончил художественную школу и даже учился два семестра в Вене у одного с Муном преподавателя в Академии Художеств. Но получил негативную оценку своих работ на итоговых экзаменах второго семестра, запил и уничтожил все, что было связано с рисованием. Он сжег мастерскую, выкинул все альбомы, холсты и скетчбуки и в последний момент подал документы в Тревербергский университет на финансовый факультет, который пошел навстречу и позволил закончить первый курс экстерном. Получил красный диплом, женился, устроился в Тревербергский Коммерческий банк, занимался кредитами. Между убийствами детей он перешел в Центральный Тревербергский Банк, который контролировал все банковские организации в городе и занимал серьезное место на европейской арене. Можно сказать, что он построил почти блестящую карьеру. Смерть Антуанны, кажется, сломала его. Допрос Хоула ничего не дал. Аксель съездил к Ковальской, но и та открестилась тайной клиента, отказавшись говорить по существу. Мимоходом они выяснили, что Мун тоже ходил к доктору Ковальской, но пока не решили, как использовать эту информацию, хотя совпадение казалось подозрительным.

Самым большим вопросом что в версии Муна, что в версии Мерта оставалось то, как они попадали в дома. С выбором ребенка было проще — все семьи в нужные дни были как в галерее рядом с мастерской Муна, так и в районе банка. Оба здания находились в десяти минутах неторопливой ходьбы друг от друга, рядом был парк, рестораны, бизнес-центр. Увидеть ребенка было мало, нужно было знать его родителей, знать его дом, расписание всех обитателей и прислугу. Знать, где лежит ключ. Или иметь возможность сделать дубликат. На первый взгляд ни Мун, ни Мерт не имели возможности подобраться к таким вещам. За исключением того, что Мун продавал дома, где пострадали дети. Либо перестраивал их. За исключением некоторых старых дел Рафаэля, где убийство было совершено не в особняке в поселке Художников, а в радиусе нескольких километров в старых кварталах. Теоретически он знал план каждого дома и уязвимости системы охраны. А Мерт, когда работал в кредитовании, вел сделки по всем компаниям, которые занимались охраной и оснащением поселка. Он выдавал кредиты сантехникам, световикам, фирмам, которые развивали системы видеонаблюдения. И в этом ключе — опять же, теоретически — он мог получить выход на нужных сотрудников в кулуарных беседах. От того, выдаст Мерт кредит или нет, зависело, выживет ли бизнес в условиях кризиса.

Во всем этом оставалась огромная белая зона. Говард понимал, что четкого мотива у маньяка нет. У него нет осознанного желания убивать. Вместо этого им руководит сумасшедший импульс, который заставляет действовать независимо от обстоятельств. И при этом он достаточно аккуратен, чтобы не оставлять следов. Иначе Грин давно бы его раскусил. Логан чувствовал, что вся история с ангелами каким-то образом связана с художественным образованием в Венской академии, но пока не мог нащупать крепкую связь. В этом прославленном заведении учились тысячи, а между Мертом и Муном была колоссальная разница в возрасте.

Говард завис в душе, глядя на неровно выложенную плитку и позволяя горячей воде бить его в спину. Секс от мыслей спасал только на время самого секса, и, оказавшись в ванной, молодой офицер погрузился в аналитическую работу. Ему нравилось перекладывать пазлы мозаики и искать ответы на вопросы. Но не нравилось оставаться без ответа так долго. Город замер. Прокатилась волна публикаций после смерти Йорна, но ее смел девятый вал репортажей о смерти Урсуллы. Когда женщину нашли в доме Карлина, никто не поверил в достоверность фактов. Популярный корреспондент, она была известна каждому, кто смотрел телевизор. И вот ее нет. Массам было проще принять безумную смерть Йорна, чем самоубийство молодой и полной красоты и силы ТВ-дивы.

Полицейский открыл глаза и посмотрел на раковину. Рядом с зубной щеткой он увидел средство для снятия макияжа и гель для умывания. Говард поджал губы. Мира действовала слишком поспешно. Надо ей как-то намекнуть, что он не планировал съезжаться. Если не забудет. Он выключил воду, промокнул тело полотенцем и натянул хлопковые домашние брюки. До выхода на работу оставался час. Стоит позавтракать и отправиться к Грину. Марк Карлин прошел терапию и был готов выйти на работу. Нужно его встретить и поддержать. Он перенес двойной удар. Все знали, что отношения с миссис Лотти-Карлин не строились, но невозможно остаться безучастным к смерти даже почти бывшей жены. Тем более, если речь шла о самоубийстве. Говард вышел из ванной. Со смесью благодарности и отвращения посмотрел на стол, где его ждал приготовленный Мирой завтрак. Девушка сидела за столом и пила кофе, обхватив большую чашку тонкими пальцами. Она нацепила одну из его любимых рубашек. В другой ситуации молодой человек бы возмутился и выставил ее вон, но сейчас лишь улыбнулся. Он сел за стол и посмотрел ей в глаза.

— Тебя не смущает, что мне всего двадцать один? — неожиданно спросил он со спокойной улыбкой.

Мира улыбнулась в чашку. Нужно отдать должное, выглядела она потрясающе. Спортивная фигура с аккуратной грудью и подтянутой попой, тонкая талия, плоский живот, ухоженные волосы, которые она на днях укоротила, светлые смеющиеся глаза, улыбку из которых не смогла прогнать даже работа в полиции. Говард не знал точно, сколько ей лет, но скорее всего, под тридцать или чуть больше. У него уже были связи с женщинами значительно старше него, и он уходил из тех отношений в момент, когда женщина пыталась взять над ним шефство. Мира пока таких попыток не предпринимала.

— Когда ты рядом, мне кажется, что это мне двадцать один, — сказала она. — Ешь свой завтрак. Предрассудки портят аппетит.

— Спасибо, — рассмеялся Говард. — Но вещи перевозить в мою квартиру рано.

— Ты про косметику? Я ее вожу с собой всегда, — отмахнулась она. — Сегодня заберу. Не рассчитывай на большее, чем я могу тебе дать.

Она подняла чашку, как бокал, улыбнулась и сделала еще глоток. Говард облегченно выдохнул.

— Ты то, что нужно, — неопределенно сказал он и принялся за еду.

Грин ждал стажера в своем кабинете. Он что-то печатал, глядя в монитор компьютера и даже не повернул головы, когда Говард, пару раз постучав, вошел. Детектив снова собрал волосы в хвост, как делал всегда, когда хотел сосредоточиться. Логан закрыл за собой дверь, занял место напротив и положил на стол папку с записками. Аксель допечатал до конца предложения, перечитал написанное, удовлетворенно кивнул и посмотрел на стажера.

— Логан, — поприветствовал он, усыпляя компьютер.

— Детектив Грин. У нас спокойно, как в могиле.

— И мы не зря потратили этот месяц. Первая реклама выставки уже пошла, мы ждем поступления работ. Рафаэль никого не убил, значит, твоя гипотеза верна, и второе убийство — это работа над ошибками, а все предыдущие — это путь к картине.

— Или он не убил потому, что испугался. Потому, что с ним вышли на связь. Если это Мун или Мерт.

Грин холодно улыбнулся.

— Ты же не уверен, правда?

— Мне сейчас пришла мысль, которая тебе не понравится, — возвестил Логан, отодвигая от себя записки. — Путь, который мы проследили, похож на подготовку. Это и есть подготовка. Он десять лет шел к тому, чтобы нарисовать одну идеальную картину. И облажался. Пришлось повторить. Как экзамен.

— И что мне должно не понравиться?

— А что, если он не один? Если это действительно какой-то экзамен или какая-то демонстрация? Что, если он делает это не только ради искусства, но чтобы угодить кому-то? А что, если это вообще состязание?

Грин улыбнулся.

— Говард, у нас нет никаких оснований думать о состязании.

Он поднял руку, сдаваясь.

— Да, это может быть бредом, у нас нет оснований. Но мне кажется, все не так линейно, как мы сейчас видим.

Мы видим одну сторону медали. Рафаэля, который рисовал кровью и рисовал ангелов. Что, если есть не один Рафаэль? Давайте сделаем запросы и поднимем все за десять лет. Все убийства, связанные с искусством.

Грин откинулся на спинку кресла.

— Ты с ума сошел. Мы не обработаем эту информацию и за год.

— Давай позовем Рэя, — предложил Говард. — Если я несу бред, и вы оба скажете, что это бред, мы забудем, что я сказал, и будем отрабатывать первую версию и ждать нового случая. Но если он скажет, что в этом есть доля рационального зерна. Всего лишь доля, намек! То ты сделаешь запросы.

— В какие страны?

— Все между Веной и Тревербергом, — он помолчал. — Да. Для начала нам этого хватит. Если я прав, и эта серия управляется кем-то извне, то мы найдем следы на короткой дистанции. И если найдем, то сможем искать дальше, сфокусировав поиски. У меня есть подозрения, но их я оставлю при себе.

— Нет уж, продолжай, — бросил Грин, делая себе пометки на чистом альбомном листе.

— Александр Мерт и Самуэль Мун учились в одном и том же заведении — Академии Художеств в Вене. Мерт ушел после первого года. Я нашел только следы того, что его выпускная работа после двух семестров была раскритикована в пух и прах потоком, но чтобы заполучить детали, нужно ехать в Вену, а оснований на это до сих пор не было. Также — это поразительно, но факт, — оба учились у одного преподавателя. Немец, Дархенгем Штерн, он преподает с 1974 года. Я ничего не понимаю в искусстве, но его работы и стиль преподавания в сети описывают, как «мрачно, ужасно, роскошно и очень реалистично». Также, как описывают творчество Муна.

— Если ты обвинишь во всем мистера Штерна, это будет… забавно.

— Забавно и неправдоподобно. Но, детектив Грин, я вижу по твоим глазам, что ты мне веришь. И ты уже допускаешь вероятность того, что идеи об убийствах укоренились в голове Рафаэля во время обучения. Почему бы не предположить, что их туда затолкал Штерн?

— Ладно, валяй. Позвони Локу. Пусть зайдет. А пока надо позвонить мистеру Муну и сказать, чтобы они расширили рекламу выставки. Надо попробовать поймать всех, если твоя гипотеза верна.

— Не понял?

— Если мы имеем дело не с одним нереализованным или задавленным художником, а с несколькими, кого подцепили и направили на смерть, то наша выставка может спровоцировать их всех. Может, и нет. Надо поговорить с Муном или с Магдером и изменить концепцию.

Говард прерывисто вздохнул, глядя в синие спокойные глаза Акселя.

— А что, если народное признание — это совсем не то, что он ищет? Или они. Что, если речь действительно идет об одобрении одного конкретного человека?

— Возможно. Но как он будет «отчитываться» перед этим человеком? Ты, конечно, можешь посмотреть, бывал ли Штерн в дни убийств в Треверберге. Но что-то я сомневаюсь.

Говард задумался. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он создал теорию на пустом месте. Складывая кусочки мозаики, он собрал гидру, от которой теперь будет невозможно избавиться. Она закрыла все своим телом, сформировавшись в навязчивую мысль. Вскрыть не просто серию, а цепь связанных между собой серий по всей Европе — это тайная мечта любого молодого детектива. Что, если его амбиции опережают события и подмешивают факты? Это вполне возможно. Но что, если он прав? Если эта смешная мысль на самом деле недалека от истины, и он попал в цель? Он скинул Рэймонду сообщение с призывом немедленно подняться в кабинет Акселя, и посмотрел на детектива.

— Я проверю. Уж это проверить просто. Скажи, у тебя было когда-нибудь такое…

— Навязчивая невозможная гипотеза в расследовании? — с улыбкой закончил Аксель. — Да. Как правило, я оказывался прав.

Глава вторая. Марк Карлин

15 июня, 13.47

Центральное управление полиции Треверберга

Карлин стоял у входа в большое трехэтажное здание, к которому за многие годы работы так и не привык. Центральное управление Треверберга раскинулось на несколько корпусов. Здесь были спортивные залы, морг, лаборатории, огромный архив, DATA-центр и административные помещения. Отдел психологической экспертизы занял несколько небольших кабинетов в западном крыле рядом с кабинетом Акселя Грина и в нескольких минутах ходьбы от офиса шефа, Найджела Старгарда, к которому сейчас направлялся Марк.

Реконструкция управления закончилась пару лет назад. Центральное здание привели в порядок и сделали зеркальный фасад, как у американских бизнес-центров. Внутри заменили лифты и отштукатурили все коридоры и кабинеты. Еще долго после ремонта народ чихал от пыли, с которой не справлялась старая вентиляция, и руководству пришлось снова раскошелиться, но теперь уже на ремонт кондиционеров, приточек и воздуховодов. Карлин стоял около курилки на улице. Он не снимал темные очки и на приветствия коллег реагировал сухо. Сочувственные рожи — не то, что хочет видеть мужчина, который пытается запустить полный рестарт своей жизни. Он решил продать дом и уже написал личному менеджеру из «Мун Девелопмент» о намерении, приложив подробное описание дома, его преимущества и недостатки. Менеджер отреагировал мгновенно, они назначили встречу на завтра. Карлин понимал, что придется еще раз зайти туда, где оборвались жизни дорогих ему людей, но расценивал это как последний рывок. Дальше — свобода. Он неплохо зарабатывал и мог купить новую недвижимость, не дожидаясь продажи первой. Но медлил.

После клиники Хоула он вернулся в квартиру Грина. Спокойное общество детектива, который всегда оставался воплощением интроверсии, стабилизировало доктора Карлина. Марк подпитывался от него, понимая, что скоро ему придется остаться в одиночестве. Но пока Грин не возражал. Детектив пропадал на работе и иногда задерживался, если заходил к новой подружке. Он не посвящал Марка в детали, считая, что другу не нужны чужие заморочки, но тех обрывков информации, что он давал, хватило, чтобы уяснить две вещи: он сам считает свою зависимость от девушки неправильной и боится ее и одновременно не может ничего сделать. Он не окрашивал это в розовые тона, но и не драматизировал. И все же после ночи с ней Грин возвращался домой и несколько часов проводил на кухне в полном одиночестве, не поддерживая никаких контактов. Он готовил обед, пил кофе, смотрел в окно и думал о своем.

Карлин вздохнул, сделал пару быстрых затяжек и щелчком отправил сигарету в урну. Он может здесь стоять хоть до Апокалипсиса, но это ничего не изменит. Найджел ждет. Их встреча назначена на 14.00, и опаздывать нельзя. Минимум пять минут понадобится на то, чтобы подняться на третий этаж и дойти до кабинета. А до самой встречи осталось меньше десяти. Надо идти. Карлин поправил темные очки, достал удостоверение, показал его новому охраннику на входе и скользнул в просторный и светлый холл с серой плиткой под бетон на полу, массой стекла и величественной лестницей на второй этаж. Главный вход сделали, пожалуй, слишком фундаментальным и пафосным, но Карлину было приятно здесь находиться. Ему нравилось, что его рабочее место стало похоже на международный университет, а не на мелкую региональную конторку.

С ним поздоровалась какая-то девушка в форме, Карлин скупо кивнул, изобразил улыбку, бросив на нее взгляд сквозь темные стекла очков. Он ее не знал. Новенькая. В июне много студентов академии шаталось по управлению. Кто-то пытался получить работу, кто-то устраивался на стажировку, кто-то проходил практику. Больше половины из них после стажировки в стены управления не возвращались. Кто-то уезжал в Европу, кто-то менял специализацию, не справившись с давлением во время стажировки. Кто-то уезжал на повышение квалификации, но потом возвращался. Марк шагнул в светлый лифт, нажал кнопку третьего этажа и снял очки. Глянул на себя в большое зеркало, расположенное здесь же. Он не попытался улыбнуться, несмотря на рефлекс. Темные глаза смотрели холодно и прямо. Закралась мысль: его взгляд сейчас походил на взгляд Грина в его первые годы работы в полиции, когда память об армии была еще свежа. Лифт пискнул, створки мягко разъехались, и он вышел в узкий длинный коридор. Пол был влажным после недавней уборки. Из кабинетов раздавались голоса. Карлин посмотрел в сторону своего отдела, с облегчением увидел, что никого из сотрудников нет, вздохнул и, развернувшись, пошел к Найджелу.

Мира что-то легко печатала на компьютере. При виде Карлина она расплылась в улыбке, но не встала.

— Шеф ждет вас, доктор Карлин. Мы все вас очень ждем, — проворковала она, поднимая трубку и сообщая Старгарду, что Марк пришел.

— Спасибо, — это было первое слово, которое он произнес за день. Оно получилось каким-то хриплым и неуверенным.

— Проходите, — сказала Мира.

Он благодарно кивнул и толкнул дверь в кабинет Найджела. Та отворилась без скрипа. Оказавшись внутри, Карлин убедился, что дверь закрылась, и их никто не побеспокоит, и поднял глаза на Старгарда. Тот сидел за рабочим столом и смотрел на него, отложив все дела. Шеф редко уделял сотрудникам все свое внимание и не любил разговоров, но сейчас он был полностью сосредоточен на происходящем.

— Проходите, доктор Карлин, — проговорил Старгард, указывая ему на кресло.

— Я рад, что вы здесь, — продолжил шеф. — Нам нужно обсудить дальнейшие шаги с учетом того, что вы пережили.

— Я бы хотел остаться в группе по расследованию дела Рафаэля, — уверенно сказал Карлин.

Найджел развел руками.

— Это невозможно. Конфликт интересов.

— Неофициально.

— Я не буду принимать участие в допросах и в официальных мероприятиях, связанных с этим расследованием. Но я смогу собирать информацию в полях, анализировать ее, формировать профиль Рафаэля, которого до сих пор нет. Уверен, у них есть какая-то версия, которая упрется в необходимость выйти за рамки протокола. Они не смогут. А я — смогу.

Найджел немного помолчал.

— Пять минут назад Грин написал, что, возможно, нам нужно будет кого-то отправить в Вену. Я не знаю, что они накопали и в чем сомневаются, но если поездка действительно нужна, и ты — ты, Карлин, — подтвердишь мне, что она нужна, я не против, чтобы поехал ты.

— Вена? — Марк улыбнулся. — Это же отлично. Меня давно ждали там с открытыми лекциями. У студентов заканчивается сессия, и после выпускного экзамена многие из них с удовольствием приходят на мои лекции вне учебного плана. Я свяжусь с местной полицейской академией.

— Я напишу Артерду сам, — улыбнулся Старгард. — Мы вместе служили. Он будет счастлив узнать, что его просьба отправить к ним тебя будет удовлетворена. Что ж. Только договоримся, что ты поедешь туда даже в том случае, если эта поездка не будет связана с расследованием.

Карлин нервным движением убрал отросшую челку с лица.

— Да, сэр, — тихо сказал он.

Найджел осмотрел его внимательнее. Так, будто Карлин мог в любой момент потерять сознание или, напротив, начать буянить. Но тот сохранял спокойствие. Старгард поднял трубку телефона и попросил Миру принести две чашки кофе. Марк молчал. У него не было сил на то, чтобы сосредоточиться и осмотреть кабинет шефа, как он делал всегда, приметить личные вещи или новые фотографии. Он смотрел на Найджела, думал о том, что шеф неуловимо напоминает ему Акселя. Такой же холодный, жесткий. Они оба прошли через ад на войнах. Оба чудом выжили и оба оказались здесь. Карлин знал, что Найджел — единственный, кто в итоге получил доступ к досье Грина. Ему дали всего пятнадцать минут, вытащили ключевую информацию. По сути ничего сверхсекретного, но этого хватило, чтобы Найджел, не думая, принял Грина на работу. И тот его ни разу не подвел.

Мира пришла с кофе. Поставила перед мужчинами аккуратные чашечки, вазочку с печеньем, улыбнулась шефу и вышла, мягко закрыв за собой дверь. С Найджелом она работала давно и умела себя правильно вести. Идеальный ассистент.

— Тебе нужна помощь, Карлин? — неожиданно спросил Старгард. На его лице северного воина застыла непроницаемая маска, но в голубых глазах скользило сочувствие. Не жалость, а именно сочувствие. Марк сжал зубы. Эта эмоция отбрасывала его в прошлое и заставляла вспомнить, через что он прошел. Было не так больно, как месяц назад. Наверное, многое улеглось. Он даже не думал об Урсуле. Но он каждый день думал о Йорне. Если сначала эти мысли причиняли жгучую боль, то теперь в них было больше светлой грусти. Но вместе с ней пришло ледяное, взвешенное и спокойное желание докопаться до истины и разобраться с убийцей. Карлин жалел, что в Треверберге не использовали смертную казнь. Она не была под запретом, но за последние десять или двадцать лет никого не казнили. Он хотел, чтобы это дело стало исключением.

— Просто восстановите меня на службе. И позвольте работать. Я хорошо знаю правила, и не сделаю так, чтобы вам пришлось разбираться. Дайте мне полномочия и ресурсы, если того потребует расследование. И доверяйте мне. Я — пострадавшая сторона, но мыслю ясно. Не очень верю в текущую версию с Муном или Мертом в качестве Рафаэля. Но я докопаюсь до истины. Вместе с Грином и остальными.

Старгард вздохнул.

— Хорошо. Но официально ты расследование не ведешь.

— Спасибо.

Марк допил кофе, поблагодарил и вышел из кабинета, чувствуя, как с души свалился камень. Старгард должен был запретить ему работать. И запретил бы, но что-то пошло не так. Может, Карлин его убедил. А, может, Карлин действительно нужен и заменить его некем. В любом случае он с чистой совестью может войти в кабинет Акселя Грина и сказать, что вернулся.

— Нет, это полный бред.

Эту фразу Лока Марк услышал на подходе к кабинету Грина. Рэй всегда говорил быстрыми фразами без какой-либо фильтрации.

— Рэй, послушай, — начал Логан, но его прервали.

— Если ты трахаешь секретаршу шефа, это не значит, что я для тебя внезапно стал Рээм, — отрубил Лок. — Повторяю, это полный бред. Какой дури ты накурился, что выстроил такую стройную и такую бессмысленную теорию?

Карлин постучал. Все замолчали. Он вошел в кабинет, закрыл за собой дверь и со спокойным видом уселся на свое место. Аксель Грин стоял у окна и курил. Рэй дымил, не сходя с места. Пепельница перед ним была полна окурков. Логан сидел в кресле, сложив руки на груди. Он был бледен и явно зол. Тишина звенела в ушах, но Карлин неторопливо расположился в кресле и посмотрел на Акселя. Тот коротко передернул плечами.

— У твоего стажера гениальная идея, которую мы с Рээем не очень-то можем одобрить.

— Интуиция говорит мне… — начал Говард.

— Запихай ее себе в задницу, — прервал Рэй. — Я понимаю, что было бы прикольно в первые месяцы работы вскрыть международную сеть маньяков-художников, но это полный бред.

— Мун и Мерт учились в одной и той же академии. Мун двинулся головой и решил, что он Рафаэль, а у нас нет доказательств обратного. Мерт каждый год теперь лежит в частной клинике Хоула, где ему вправляют мозги. Но до этого он сжег подчистую свою художественную мастерскую и резко стал финансистом…

— Постой, — прервал его Карлин. — Расскажите по порядку. Аксель?

Грин докурил, потушил сигарету, сел на свое место и рассказал о том, что Говард предположил, что за Рафаэлем стоит еще одна движущая сила. Он явно готовился к этой картине и спешно исправлял ошибку, чтобы сделать все идеально. Неизвестно, это единственная картина или он приступит к другой, но стремление сделать хорошо и кому-то что-то доказать налицо. Говард предположил, что корни зарыты в Венской академии художеств, потому что там учились оба подозреваемых.

— Но зачем Мерту убивать собственных детей? — тихо спросил Карлин.

— Высшая реализация искусства. Дети — это земное. Искусство — это вечное. Может, таким образом он хотел подарить им вечную жизнь. Жизнь ангелов, — ответил Грин. — Важно то, что в Венской Академии художеств нет курсов как таковых. У них свободное посещение, и студенты поступают к конкретным преподавателям. Мун и Мерт учились у одного профессора. Немца Дархенгема Штерна. Он с исключительной реалистичностью пишет всякую дурь. Мун — самый известный и успешный его ученик. Но с 1974 года через его руки прошли тысячи. В том числе, Мерт. Логан думает, что занятия Штерна каким-то образом повлияли на сознание маньяка. Если это Мерт или Мун.

— Вот вас шатает, — проговорил Карлин. — Я впервые вижу, чтобы ты, Аксель, так сомневался насчет подозреваемых.

— Если честно, я не думаю, что Самуэль Мун или Александр Мерт связаны между собой или кто-то из них является Рафаэлем, — ответил Грин. — Но я понимаю, что они имеют отношение к этому делу. Как минимум тем, что Сэм — художник, и его фирма строила те дома, где происходили убийства. А Мерт — отец двух жертв. И он точно знает маньяка. Александр Мерт и Мун знакомы. Мерт работает в Центральном банке Треверберга, и пересекается почти со всеми предпринимателями в городе. У Муна в этом банке огромный депозитный счет. И он брал кредит на строительство Поселка Художников. Кстати, Мерт покупал у него дом.

— То есть, все крутится вокруг Муна, но это не Мун.

— У него нет алиби. Он сам рисует эскизы с ангелами. На бумаге. Он показывал мне один. Я не профессионал, но на первый взгляд техника очень похожа с рафаэлевской, — Грин запустил пятерню в волосы и убрал их с лица. — Но я чувствую убийц. Мун — не убийца. А Мерт загремел в клинику сразу после разговора с Говардом и пока не вышел оттуда. С ним поговорить я не успел.

— Подождите, — вмешался Рэй, оторвавшись от газеты с кроссвордом, в которую пялился последние несколько минут. — Я ослышался, или вы всерьез рассматриваете версию стажера?

— У тебя есть что-то получше, Лок? — холодно спросил Грин. Тот надулся.

— Дайте мне подумать…

— У тебя был месяц, — прервал Грин. — У всех нас был месяц. И что мы выяснили за месяц?

— Что мы правы, и он закончил картину, — заявил Лок. — Убийств больше не было.

— Или он закончил картину, или затаился, потому что мы подошли близко. Но мы не знаем, что он будет делать дальше. Если разрабатывать версию художника или непризнанного гения, лучше всего подходит Мерт, — мягко продолжил Грин. — Он поступил в одно из лучших учебных заведений Европы и бросил его после первого года обучения. Сжег мастерскую и переметнулся в противоположную специальность. Мун — известный художник. В нем не может быть столько нереализованных идей, чтобы пойти убивать. К тому же, его жизнь на виду. Сложно будет совмещать в себе убийцу, предпринимателя, алкоголика, мецената и эпатажного художника.

— У Муна нет алиби, — проговорил Логан. — Его слова никто не мог подтвердить.

— У Мерта тоже нет алиби. Вернее, оно размытое. И все же мы должны идти дальше. Что ты узнал по поводу профессора?

— Он уже десять лет не покидал Вену.

— Я еду в Вену, — сказал Карлин. — У меня лекции в местной академии. Заодно найду профессора и пообщаюсь с ним. Подниму архивы академии, посмотрю, кто еще там учился. Выберу тех, кто младше Муна, но старше Мерта и кто связан с Тревербергом. Может быть вы ошиблись с личностями, но не ошиблись с источником. Я думаю, в случае с Рафаэлем мы имеем двойной мотив. С одной стороны, что-то личное. С другой — внешняя травма. Это вполне может быть влияние лекций профессора, если они действительно настолько психоделичны. Мог произойти щелчок. Случайная фраза или образ наложились на внутреннее — и все. Мы получили маньяка, одержимого ангелами и картинами из крови.

Рэй отбросил кроссворд в сторону.

— В такой трактовке мне эта версия нравится. Логан, мы с тобой снова в архив. Надо выяснить все, что сможем, по тревербергским студентам академии, которые вернулись после обучения сюда.

Тот кивнул. Грин потер виски руками.

— В этой истории есть еще какой-то пока неизвестный нам элемент.

— Аксель, у нас есть версия. Впервые есть определенная версия, которую можно разработать. Шеф согласовал мое участие и согласовал поездку в Вену. Уже через несколько дней что-то может проясниться.

Глава третья. Самуэль Мун

16 июня 2001

Художник с придирчивым видом осмотрел букет, который только что привез курьер «Полной корзины». Кроваво-красные розы с длинными стеблями смотрелись благородно и строго. Самуэль редко покупал своим женщинам цветы, но сегодня почему-то захотелось встретить Тео так, как встречал бы молоденький и неопытный любовник. Он позвонил в службу доставки букетов, назвал свое имя и попросил «лучшие розы, которые у вас есть, и побольше». В итоге букет не поместился в обычную легковую машину, пришлось брать пикап с кунком и укреплять цветы там. Курьера художник встретил лично. Он вышел на порог дома в домашнем костюме из мягкого хлопка, заплатил наличными вдвое больше, чем требовалось, и забрал цветы домой. И теперь рассматривал их, с мучительным страхом пытаясь найти брак. Но все было идеально. Цвет роз ему понравился, форма бутонов безупречна.

Что скажет Теодора?

Она приземлилась в пражском аэропорту несколько часов назад, и с минуты на минуту должна была добраться до дома. Он понимал, что пока не стоит торопить события и снова атаковать ее с предложениями, но все равно терял голову от нетерпения. Недели без нее превратились в мучительную пытку. Он настолько расклеился, что даже ни с кем не спал. Он пил, рисовал и проваливался в мучительный сон, зверея, если няня оставляла его наедине с дочерью. Няню пришлось уговорить еще раз сменить график. Она буквально поселилась в доме Муна. Ему было спокойнее, когда рядом находился привычный человек. Даже странно, что он так и не попытался к ней подкатить.

Со специальной службой он отправил Кристианне несколько новых картин на оценку и последующую продажу. Портрет Тео он закончил, но пока не рискнул его продать. Подумал о том, что хотел бы выставить его в Центральном Доме Художника. Такая картина должна висеть в лучшем доме. После некоторых сомнений Сэм решил, что у себя он ее не оставит. А Теодора, которой он показал свое творение, пришла в восторг, но так же отказалась оставлять картину у себя. Она сказала, что дома должен висеть портрет нежный и легкий. А здесь она слишком холодна.

Художник привез картину домой, пока мисс Барт находилась в отъезде, повесил ее в столовой, и смотрел на нее все свободное от рисования время. Он пил, изучал портрет и думал, что эта женщина его убивает. Мун поправил букет. Цветы привезли в огромном ведре ручной работы, оббитом белым атласом. Ткань приятно мерцала, к ней хотелось прикоснуться, но художник сдержался. Он выключил верхний свет и оставил пару бра. Гостинная тут же изменилась, превратившись из просторной и светлой в камерную и уютную, даже немного мистическую. Где-то наверху нянечка пела дочери колыбельную. От этого пения становилось легче. Мун чувствовал, что он не один в большом двухэтажном доме. Сквозь тьму он рассматривал комнату, думая о том, что было бы неплохо обновить и без того безупречную белую краску на стенах. Расставить акценты. Но зачем ему делать ремонт, если Тео так и не примет его предложения?

Если она откажет, он сменит дом. А может и город.

Резкий гудок подъехавшего автомобиля заставил художника вздрогнуть от неожиданности. Он выронил карандаш, который успел взять в руку, и вышел на порог. Желтое такси остановилось. Водитель уже обегал ее со стороны капота, чтобы открыть дверь пассажирке. Тонкая нога Теодоры в черной лаковой туфельке аккуратно встала на выложенную крупной плиткой дорожку. Водитель достал небольшую сумку из темно-синей кожи и чуть ли не бегом отнес ее к порогу, тушуясь под взглядом хозяина дома. Мисс Барт улыбнулась при виде Муна. Он почувствовал, что Арктика в груди начинает таять. Наконец-то она дома.

— Сэм. Я думала, ты будешь спать.

— Я не смог уснуть, дорогая, — проговорил он, спускаясь со ступенек и заключая ее в объятия. Теодора отстранилась, заглянув ему в глаза. Даже на каблуках она существенно уступала художнику в росте. И это было так… мило. Обычно Мун выбирал женщин модельной внешности, высоких и статных. Но с Теодорой его привычные сценарии поведения изменились. Впервые в жизни он влюбился не в то, как внешность женщины сочеталась с ним самим, не в идеальную картинку, которую можно было перенести на холст, а в то ощущение, которое затапливало его с ног до головы в моменты, когда мисс Барт была рядом. Он смотрел на нее, впитывал ее чужую красоту, но каждой клеточкой ощущал, как ему комфортно рядом с ней. Несмотря ни на что.

Сэм расплатился с водителем, взял сумку женщины и открыл перед ней дверь, пропуская вперед. В фойе Теодора сняла легкий, почти невесомый плащ, повесила его на вешалку. Сэм поставил сумку и, взяв мисс Барт за руку, потащил за собой. Привел к букету и остановился, не зная, что сказать. Надо было зажечь свечи! Он идиот. Дожил до седин, а забывает про такую мелочь, как свечи. Женщины любят свечи. И розы. И его. Его чертовски любят женщины. Но только не одна конкретная, которая жила с ним уже много месяцев, но он до сих пор ее не понимал. Между ними крепла незримая стена и он боялся ее даже больше, чем предположения, что Рафаэль — это он сам.

— Они прекрасны, — проговорила Теодора, улыбаясь. Ее щеки заалели от удовольствия. Она подошла к Сэму и целомудренно поцеловала его в щеку.

Мун удержался от того, чтобы прижать ее к себе и лишь улыбнулся, глядя ей в глаза.

— Тебя очень долго не было, — жалобно сообщил он.

Рядом с ней он чувствовал себя двадцатилетним мальчишкой. Психоаналитик говорила, что Теодора слишком юна, чтобы понять его, но в моменты, когда она была рядом, Сэму казалось, что это он слишком юн рядом с ней. В каждом ее движении, в каждом взгляде сквозила почти вековечная мудрость. Он, всегда тонко чувствующий людей и любые отклонения от привычного и нормального, порой не верил, что эта женщина — человек. Человек не может быть настолько совершенным, настолько контрастным. Мисс Барт сочетала в себе то, что нельзя было сочетать. И в этом жила изрядная доля безумия. Она была молода и богата. Успешна и одинока до начала романа с Сэмом. Она не стремилась стать его женой, хотя любая другая на ее месте продала бы душу за саму возможность. Она была холодна и жестока в работе и в разговорах вне дома, но дома превращалась в милую и нежную, заботливую и слабую женщину. А в постели она сводила его с ума. Многоопытный мужчина, он никогда и ни с кем не испытывал и сотой доли подобного, хотя ни одной их ночи не помнил в деталях. Она вынимала его душу. Наверное, ему действительно стоит завязывать с выпивкой. Ведь, глядя на нее сейчас, он был готов поверить в то, что перед ним стоит замаскированный демон. Или ангел.

Тео опустила лицо к цветам и замерла на несколько секунд. Тяжелые пряди рассыпались по хрупким плечам и спине, когда она вытащила из прически шпильки. Мун не выдержал. Он шагнул к ней, встал за ее спиной и опустил руки на плечи женщины, касаясь пальцами ключиц. Теодора не пошевелилась, но он почувствовал, как расслабляется ее тело. Голова кружилась от выпитого, от переживаний, но художник упорно стоял рядом с ней, собираясь с силами. Он чувствовал странную робость. Было мучительно сложно развернуть ее к себе и поцеловать так, как он мечтал ее поцеловать. Сложно. Почти что страшно. Но она ему помогла. Тео сбросила мужские руки с плеч и положила ладони ему на грудь. Приподнялась, потянулась к губам и медленно поцеловала. Почувствовав вкус ее губ, Сэм мгновенно забыл и про робость, и про усталость, и про Рафаэля, и про алкоголь. Сознание отключилось.

Он снова потеряет часы. И в этот раз будет помнить меньше обычного.

Несколько часов спустя

Самуэль лежал в своей постели, глядя в потолок. Он проснулся от мучительной жажды, но так и не рискнул встать: Теодора спала, доверчиво положив голову ему на плечо. Ее волосы разметались по подушке, лицо было спокойно и безмятежно. Тонкая рука покоилась на его груди, чуть сжав кожу, левая нога переброшена через его талию. Это было так непосредственно и так легко, что Муну страшно не хотелось ее тревожить и разбивать очарование. Как всегда, он плохо помнил, что они делали, но в теле царило такое блаженство, что воображение быстро дорисовало провалы. Он и правда отключался рядом с ней. Но беспокоиться не о чем, когда он просыпался в ее объятиях. Что он мог сделать плохого?

Художник машинально перебирал темные волосы женщины левой рукой, рассматривая белоснежную лепнину потолка. Он знал, что до рассвета еще как минимум час. Знал, что не уснет, даже если попытается. Понимал, что ему нужна медицинская помощь, но не был готов к тому, чтобы за ней обратиться. Во снах он снова становился Рафаэлем, эти видения начинали преследовать его наяву. Но сейчас, рядом с Тео, он не думал о смертях. Сейчас ему было стыдно за измены. А подобного он не испытывал никогда. Сэм считал, что мужчина имеет право на беспорядочные сексуальные связи, ведь он мужчина. Теодора ни разу не высказала свое мнение по этому поводу, ни разу его не упрекнула, хотя, он уверен, все знала.

Сэм смежил глаза. Жажда подождет. Все подождут. Ему просто хочется побыть рядом с ней. А потом он поговорит с Аделией еще раз. И если продолжит терять часы или случится что-нибудь еще, обратится к Хоулу.

Утро следующего дня

Когда Самуэль увидел, что ему звонит детектив Аксель Грин, он почувствовал такой ужас, что пересохло во рту. Художник стоял у себя на кухне и варил кофе Теодоре, которая решила отлежаться после долгой дороги и насыщенной ночи, мурчал какую-то песенку под нос и совершенно забыл про то, с чем ему пришлось столкнуться во время ее отсутствия. Телефон Грина он записал на всякий случай, но не ждал, что тот позвонит. К нему мог заявиться стажер Логан или на крайний случай Рэймонд Лок, с которым они хотя бы были знакомы. Но Грин… Детектив произвел на художника неизгладимое впечатление за время их короткой беседы в участке. Вопреки всему Мун ее помнил прекрасно. И сейчас звонок мог означать что угодно.

После того, как алиби художника не подтвердилось, а потом он нашел серьезные расхождения между тем, что помнил, и, например, журналом посещений доктора Ковальской, он боялся таких звонков. Боялся сильнее официального визита и полицейских проблесковых маячков на подъезде к своему дому. Он налил себе стакан воды, залпом выпил и ответил на звонок.

— Самуэль Мун, слушаю.

— Это Грин, — ожила трубка. — Мне нужно с вами поговорить.

— Мне нужно приехать в участок? — тихо спросил Мун, готовясь к худшему.

— Нет. Я недалеко от вашего дома. Можно заехать?

Мун оглянулся. На кухне появилась нянечка. Она выглядела заспанной. София еще спала, и Марианна, скорее всего, вылезла в поисках кофе. Увидев художника, она ретировалась, не желая ему мешать. В воспаленном воображении Муна она осталась белкой с черной шерстью и внимательными фиалковыми глазами, которая высунула мордочку из овального дупла на дереве со странной темно-синей корой, отливающей металлом.

— Да, конечно, — упавшим голосом сообщил он. — Но я не один.

— Я ненадолго.

— Да, детектив, я буду рад. Приезжайте.

Грин отключился, а Мун замер, глядя в потолок. Кофе сварился. Аромат должен был вдохновить его, пробудить, но вместо этого художник испытал что-то, слишком похожее на отчаяние. Его жизнь рушилась. Он открыл дверцу бара, достал оттуда коньяк и перелил кофе в большую кружку, разбавив его алкоголем. Кофе с коньяком должен был привести его в порядок. Горячий напиток обжег. Мун закашлялся, но сделал еще глоток. Жар от алкоголя, разгоняемый кофе, привел художника в чувства. В ожидании детектива он может немножко поработать.

Глава четвертая. Аксель Грин

17 июня 2001

Детектив Аксель Грин остановил мотоцикл у ворот перед домом Самуэля Муна и замер в ожидании. Несколько секунд спустя массивные створки дрогнули и разъехались, пропуская его вовнутрь. Аксель оставил мотоцикл на парковочном месте, повесил шлем на руль, провел рукой по волосам, взбивая их, и направился к дому. Он двигался со спокойной грацией военного, который пережил настоящий ад в самых горячих точках. Темно-синие глаза скользнули по небольшому, но изящно оформленному участку, по Porsche 911 художника, остановились на черном Ауди, который точно не был зарегистрирован на Муна. Предположил, что это машина Теодоры Барт. С Теодорой Грин не был знаком, но Лок и Логан в один голос заявили, что с ней что-то не так, и Акселю было интересно убедиться в этом самостоятельно. Марк Карлин, который пересекался с ней на городских приемах, сказал, что она просто успешная и занятая женщина, чьи интересы отличны от «хочу выйти замуж и рожать детей», что она холодна и весьма замкнута, но ничего такого, чтобы привлечь внимание полиции.

Грин на ходу закатал рукава белой рубашки до локтей и поднялся к двери. Та открылась до того, как он позвонил. На пороге стояла молодая женщина с белозубой улыбкой и смеющимися глазами. Нянечка, Марианна. Она улыбнулась.

— Проходите. Мистер Мун вас ждет.

Аксель кивнул и прошел в дом. Первым, на что он обратил внимание, было просторное фойе с белыми стенами. Он видел такие уже дважды за последний месяц, и неприятная ассоциация резанула. Но здесь не было крови и грустных лиц. Благополучная семья с высоким достатком. Марианна испарилась. Грин остался один и почти растерялся, когда услышал голос художника.

— Направо, господин детектив, я в гостиной. Кофе?

— Если можно, стакан воды, — откликнулся Аксель, входя в помещение. Гостиная совмещалась с кухней, была такой же просторной и светлой, как и весь дом. Мун стоял у стола и варил кофе. После ответа детектива он достал с верхней полки чистый прозрачный бокал, налил туда воды и протянул гостю. Аксель сделал глоток и опустился на стул у обеденного стола.

— Пару минут, я только доварю кофе, — проговорил художник. — Обычно ко мне приезжают ваши лакеи, детектив Грин. С вами мы разговаривали лишь единожды. Что-то случилось?

— Да, у нас появилась зацепка и снова понадобилась ваша консультация.

— Консультация или показания?

— Это зависит от того, что вы мне сможете рассказать, мистер Мун.

Художник налил себе эспрессо и сел напротив Грина. Его серо-зеленые глаза остановились на лице детектива, который обратил внимание на расширенные зрачки. Если обычно Мун напивался до беспамятства, то сейчас, похоже, был под кайфом. Отличное начало беседы.

— Вам я говорю больше, чем своей невесте.

— И это правильная позиция. Вы точно сможете сейчас поговорить? Я вижу, вы…

— Я в порядке, — оборвал Мун. — Тео вернулась из командировки, и мне нужно было немного расслабиться, вот и все. Ничего тяжелого или запрещенного.

Грин откинулся на спинку кресла с обманчиво спокойным выражением лица. Он буквально прочувствовал фразу «женщина вернулась — нужно было расслабиться». Сам он весь этот месяц прожил будто на иголках. Роман с Энн развивался стихийно, и Грин не успевал за ним. Он старался об этом не думать, но, если просыпался рядом с ней, чувствовал себя обманутым. Интуиция о чем-то вопила, но впервые за всю жизнь Аксель не мог определить, что именно она хочет ему сказать. Что эта женщина не для него? Определенно, она не для него. Они из разных миров, он прошел через ад, а Энн рассказывала про благополучное детство, милую баварскую семью, обучение и страсть к кофе. Но она ничего не сказала ему про стажировку у Ковальской, и детектив страшно удивился, когда приехал к Аделии на разговор и встретил там женщину, с которой расстался только утром. Он ничего о ней не знал.

Аксель снова посмотрел в глаза художника, чтобы отвлечься. Мысли об Энн лишали его способности рассуждать здраво. Он начинал думать о том, что хочет скорее бросить все и заключить ее в объятия. Будто ему снова пятнадцать, и он только что узнал, что такое секс.

— О чем вы хотели поговорить, детектив? — спокойно спросил Мун. Он пил свой кофе, сверкая глазами.

— Вы учились в Венской Академии художеств?

Брови художника поползли вверх. Сэм ошарашенно опустил чашку на стол, но взял себя в руки и улыбнулся.

— Да, я учился в Вене. Это были чудесные несколько лет. Знаете ли, Академия художеств берет не всех, но ты полностью свободен. Ты ходишь на занятия тогда, когда хочешь, берешь только те предметы, которые хочешь. Мы все — все, кто учился там — шли к конкретному преподавателю, конкретному гению конкретного направления. Я выбрал того, кто наиболее отвечал моим представлениям о прекрасном.

— И им оказался профессор Штерн?

Серо-зеленые глаза художника остановились на лице Акселя и тот впервые подумал, что сумасшествие этого человека слишком близко и явно, чтобы полностью исключать невозможный сценарий. При упоминании фамилии профессора Мун изменился в лице. Он стал одновременно холодным и мечтательным. Его глаза потемнели, зрачки чуть сузились вопреки наркотическому опьянению, губы сжались. Он будто пережил заново что-то ужасное. Или прекрасное. Воспоминания молодости.

— Штерн — гений, — наконец проговорил художник. — Я не встречал таких людей ни до ни после. Он живет вне времени и реальности. Он видит миры во снах, а потом изображает их с поразительной точностью. Он рассказывает истории, в которые невозможно поверить, но ты смотришь на его картины и понимаешь: он действительно это переживал. Я влюбился в его творчество случайно. Увидел небольшую картину на выставке в Треверберге. Тогда впервые в нашем городе показали мистические картины. Штерн выставил портрет демоницы. Ужасно-прекрасной женщины с синими глазами, тонкой кожей и белым лицом. Ее пальцы до третьей фаланги были обагрены кровью, губы приоткрылись, обнажая зубы, а в глазах застыло обещание. Картина называлась «Лилит», и я подумал лишь о том, что готов отдать жизнь за то, чтобы когда-нибудь научиться так рисовать. Тогда у меня не было денег, чтобы купить картину. Я приходил на выставку каждый день, чтобы на нее насмотреться. Меня поражали тончайшие мазки, уникальная игра света и тени. Но больше другого я смотрел в глаза. Знаете, у Теодоры иногда бывает ровно такой же взгляд…

— И вы решили поступить в Вену? — мягко спросил детектив, игнорируя пассаж про мисс Барт.

— Да. Я узнал, что Штерн преподает, заработал денег на билет, и приехал к нему. Академия меня приняла и выделила общежитие. А уже через полгода я продал свою первую картину. К концу обучения у меня было достаточно денег, чтобы купить этот дом и начать строить для других.

— Как профессор вел занятия?

Мун удивленно развел руками.

— А он их не вел. На всех занятиях он просто рисовал вместе с нами. Иногда ходил по рядам, поправлял огрехи на наших картинах. Лично он практически ни с кем не общался. Поймите, он не теоретик. Теорию преподавали другие, и мало кто из нас ходил на нее первые пару лет обучения. Штерн показывал, как работать. Он вдохновлял своим примером. И лучшие работы он выставлял наравне со своими. Именно с его подачи продались мои картины. И ему я благодарен за легкий старт.

— Точно ли легкий? — задал новый вопрос Аксель, чуть наклонив голову. Художник помолчал, изучая его лицо.

— У меня легче многих, поверьте, детектив.

— Поясните?

Сэм встал, подошел к кофе машине и обернулся. Его волнение пульсировало в воздухе, но сложно было сказать, с чем именно оно связано. Художник выглядел озадаченным.

— Он помог мне продать первую картину. И вторую. А в выпускной работе третьего года дал совет, который превратил ее в шедевр. Она ушла за полмиллиона долларов, что казалось нереальным в то время. Даже сейчас эта сумма весома, если говорить о проходных работах.

— Он стал вашим… директором?

— Нет. Он помогал своим ученикам. Не только мне.

— Хорошо. Можете что-то добавить про профессора?

— Он мрачный тип. И он гений.

— А в чем заключается его гениальность?

Аксель положил ладони на стол, не скрещивая их, и подался вперед. Его лицо было приветливым, взгляд — спокойным, поза — открытой, но Сэм, казалось, сжался. Художник вернулся к столу, сел, поправил рукава рубашки и наконец снова взглянул на детектива. Его глаза стали прозрачными, кристально-чистыми и определенно честными. Впечатление портили лишь расширенные зрачки.

— Вы не художник и далеки от живописи, детектив Грин. Я не смогу объяснить вам, в чем именно заключается его гениальность, помимо того, что уже сказал. Этого человека окружает аура творчества, темная, мощная, всепоглощающая. И он подбирает себе в ученики тех, кто способен существовать с ним в одном пространстве. Нужно уметь отключаться от реальности и ловить высшие или низшие, как хотите, слои времени, чтобы увидеть то самое мгновение, которое отразишь на холсте. Гениальна не просто его техника — техникой в наше время сложно кого-то удивить. Гениально то, что он рисует. Вы попадаете в другой мир. И вам кажется, что этот мир совсем рядом, он уже проник в реальность и уже смешался с твоей жизнью. На его картинах свет и тень. Реальность и то, что лежит за ней. И это не кошмары. Это просто альтернатива, которую мало кто из нас осмысленно допускает, но которую внутри себя признают все.

— То есть, вас поразила не техника. Вы пошли учиться к нему не ради передачи мастерства. Вас поразил его мир? — тихо спросил Аксель.

— Да, детектив. Я был юн и неопытен. И вряд ли состоялся бы как художник. Но я влюбился в его мир и захотел создать свой. Вы же знаете, что мои картины объединены в серии по мирам?

— Слышал об этом, но не вдавался в подробности.

Художник поджал губы, но решил тему не развивать.

— Может быть когда-нибудь я вам про это расскажу. Мы создаем такие же сложные вещи, как писатели.

Аксель медленно кивнул.

— Скажите, мистер Мун, а присутствовала ли жестокость в его картинах?

— Наш мир очень жесток, — неопределенно ответил Мун. — Но в его картинах я видел скорее жесткость и честность.

— А ангелов вы там видели?

Тяжелая тишина повисла в гостиной. Глаза Сэма остекленели, он замер, провалившись в свой личный кошмар. Детектив ждал ответ, не осознавая, что время остановилось, а пауза длится всего несколько секунд.

— Ангелов? — переспросил Мун. — Их рисовали все ученики. Они входили в обязательную программу. Третий год обучения. Ангелы и демоны.

— И кого рисовали вы?

— И тех, и других. Именно эта картина принесла мне полмиллиона долларов.

— В ключе последних событий можете что-то добавить?

Сэм покачал головой и вдруг устремил взгляд куда-то в сторону. Аксель проследил за ним и удивленно замер. Миниатюрная женщина с иссиня-черными волнистыми волосами, одетая в аккуратный домашний костюм, спустилась со второго этажа и пошла в их направлении. Когда она ступила в круг света, детектив почувствовал, как останавливается, а потом снова начинает биться сердце. Она действительно походила на существо из другого мира. Глаза, которые при таком освещении казались черными, тускло блестели, волосы оттеняли лицо, подчеркивая его благородную бледность. На чувственных аккуратных губах застыла вежливая улыбка. Лицо породистое, лощеное и холодное. А во взгляде просто Арктика. Теодора Барт, Аксель узнал ее по фото в газетах, прислонилась плечом к стене и замерла. Улыбка стала приветливее.

— Я пришла на запах кофе. Извините, если помешала.

— Милая, прости. Кофе я сварил, но забыл тебе передать.

Мун вскочил с места и налил напиток в маленькую чашечку. Добавил туда сливок и развернулся к Теодоре с кофейной парой в руке. Она подошла, приняла ее и посмотрела на Грина. Тот молчал.

— Представишь нас, дорогой? — тихо спросила она, не сводя с детектива глаз. Она вышла на свет, и Аксель смог рассмотреть всю бездонную синеву ее взгляда. Такой же оттенок, как у него самого. Редкий и благородный синий сапфир.

— Это детектив Аксель Грин, он расследует… много сложных дел. Детектив, это Теодора Барт. Моя… моя невеста.

Мисс Барт слегка поморщилась, но через мгновение выражение спокойного безразличия вернулось на ее лицо.

— В наш дом часто приходят полицейские. Скажите честно, детектив Грин, мне стоит начать волноваться?

— Наша жизнь лишена покоя, мисс Барт, — учтиво проговорил Аксель, с трудом обретая дар речи. — Волноваться можно всегда. Но, насколько мне известно, мистер Мун не сделал ничего предосудительного.

— Я слышала о деле, которое мучает полицию. Это ужасно.

— Мы делаем все, что можем. Пока просим вас быть осторожнее. Убийства прекратились, но это еще ничего не значит.

Теодора кивнула.

— Я понимаю, детектив. Прошу прощения, что помешала вам. Мне стоит вернуться наверх. Спасибо за кофе.

Она развернулась и все той же спокойной походкой направилась к лестнице. Дождавшись, пока мисс Барт скроется на втором этаже, художник выдал:

— Будь я проклят, если не уломаю эту женщину выйти за меня замуж!

Глава пятая. Аксель Грин

2 ноября 1993 года

Грина нельзя было отнести к людям, способным на рефлексию в любом ее проявлении. В армии Аксель исполнял приказы, не задавая вопросов, как любой хороший солдат на этой планете. Страх смерти был ему незнаком, осторожность быстро сменилась повышенным вниманием к деталям и любым отклонениям от нормы. Он обладал феноменальной способностью обходить ловушки, просчитывал тактику врага лучше кого бы то ни было. Оказавшись «на гражданке», Грин почувствовал себя так, будто его выбросили с самолета без парашюта. Как-то он столкнулся с проблемой нераскрывшегося парашюта, но тогда все закончилось благополучно. А сейчас, вернувшись в Треверберг, он понял, что, помимо армии, единственное место, где он сможет себя применить, — это полиция. В академию его приняли без вопросов. И уже через несколько месяцев Найджел Старгард подписал бумаги, согласовав его стажировку в убойном.

Грин с изумлением обнаружил, что его семья увеличилась. Сара вышла замуж и родила ребенка. Женщина встретила его на вокзале, отдала ключи от своей старой квартиры и сообщила, что теперь она живет у Дерека. Квартиранты съехали утром, и он может забрать квартиру себе. Грин вернул ей ключи, скупо поздравил и снял номер в отеле. На следующий день он подал документы в академию, которая выделила ему комнату в общежитии. Он отдал армии восемь лет. Трижды оказался на грани жизни и смерти. Спас миллионы, уничтожив ряд особо опасных целей. Он прошел через ад. И по возвращении оказался перед лицом смертельного, отчаянного одиночества.

Он давал себе обещание не привязываться к Саре, не ждать от нее того, что следует ожидать от родителей, но, столкнувшись с новыми обстоятельствами, чуть не сломался. С головой ушел в учебу, занялся бумажной стажерской работой. А потом случилось непоправимое. Второе ноября 1993 года мужчина помнил также отчетливо, как свое имя. Этот день перечеркнул все, окончательно расставив все точки над «i».

В пятницу второго ноября двадцатипятилетний Аксель Грин, как обычно, отсидел четыре лекции в академии, а потом отправился в участок. Ему нужно было систематизировать и описать улики по бытовому убийству, которое произошло за пару дней до этого. Допрашивать свидетелей и принимать непосредственное участие в следствии ему не позволяли, но впервые допустили до улик. Он чувствовал себя почти счастливым, и буквально бежал на работу, не обращая внимания на пронзительный моросящий дождь. После песчаных бурь влага неизменно поднимала ему настроение. Он почти не мерз, не обращал внимания на дискомфорт и думал только о том, чем сейчас займется. И все же ухо уловило обрывки интересных фраз, и он остановился у курилки. Там стояло несколько человек. Аксель узнал Рэймонда Лока, криминалиста, Этьена Боннара из убойного, Дэниела Астера, опытного следователя, который Грину почему-то не нравился.

— Еще один труп, — тяжело повторил Боннар, кивнув стажеру, который остановился и достал сигареты. — Слишком быстро. Вчера. Сегодня.

— Улик нет, — проговорил Дэниел. — Рисунок тот же. Тело на дереве, дерево в красивом месте, рядом сложена композиция из цветов. Ребенка расчесали, поправили на нем одежду. Эта сволочь просто издевается.

— Почему он изменил себе, почему два убийства подряд? — произнес Лок. — Это нелогично.

— Он не просто так выбирает дни, — продолжил Боннар.

Аксель закурил. Шестое чувство заставляло его оставаться здесь, среди опытных, еще не принявших его в свои ряды специалистов, которые обсуждали текущее дело. Душитель, как его быстро прозвали, появился три года назад, Аксель еще находился в армии. Он узнал о нем, когда вернулся. Сначала никто не придал значение одиночным смертям детей. В Треверберге часто гибли люди, в том числе и дети, в том числе, без особых причин или мотивов. И повешенные мальчики и девочки, хоть и привели в ужас общественность, полицию оставили равнодушной. Равнодушие исчезло уже к концу 1991 года, когда следствие насчитало пять трупов. К текущему моменту их стало девять, десять, судя по всему. Убийца выбирал детей от трех до десяти лет, отводил их к красивому дереву в красивом месте, как выразился Дэниел Астер, и вешал. Вешал всегда на веревке. Ни отпечатков, ни частиц кожи или крови, ни сопротивления. Дети доверяли убийце. Это единственное, что смогли установить криминалисты. Грин не обладал достаточными деталями, чтобы понять, где именно забуксовало следствие, не имел права попросить включить его в команду, и теперь слушал, затаив дыхание. Мужчины поглядывали на него, но не прогоняли. Но они казались потрясенными.

— Они всегда не просто так выбирают дни. Но подготовить сразу два безупречных убийства за два дня — сложно, — продолжил Боннар.

— А чем еще заняться убийце. Может, он готовился весь год. И тут повезло, и оба ребенка оказались в доступе, — Астер вздохнул и провел рукой по темным волосам. — Жаль Дерека. Отличный мужик. Он не переживет смерти сына.

Аксель почувствовал, как остановилось сердце.

— П-п-простите, — пробормотал он. — Детектив Астер, вы сказали, отца жертвы зовут Дерек?

— Дерек Смол. Директор… Ох, Грин. Ты не в курсе?

Аксель отступил на шаг назад.

— Не в курсе чего? Капитан? — Он посмотрел на Боннара. Тот выглядел страшно испуганным.

— Тебе стоит поехать домой, стажер. Убит твой брат.

Единственное из того дня, что Грин не запомнил — как он добрался до дома Сары. Он обнаружил себя на ее пороге в мокрой насквозь одежде. Он звонил и звонил в дверь, пока она не открылась. Сара, пошатываясь, стояла у входа. Ее накачали седативным, взгляд с трудом фокусировался. Женщина смотрела на приемного сына невидящим взглядом. Он уронил сумку, шагнул через порог и прижал ее к себе. Сара расплакалась. Они ни о чем не говорили, впервые за полгода находясь рядом друг с другом. Грин, кажется, плакал. По меньше мере, губы щипало от соли, а в голове царил непроглядный туман. Но не тот кровавый, который застилал все в момент убийства врага. А густой и вязкий, наркотический туман острого сострадания, чужой боли, которая внезапно затопила молодого полицейского, вытеснив все остальное. Он гладил приемную мать по волосам, прижимая к себе, пока не почувствовал, как она слабеет в его объятиях. Отнес ее на диван. Принес стакан воды и заставил выпить. Сара села. Она смотрела на него тяжелым взглядом человека, который потерял смысл жизни и самого себя. Горе состарило ее. Из нее будто выбили все силы, даже мысли.

— Где Дерек? — тихо спросил Аксель.

— Я не знаю… наверное, на работе.

— Я дам тебе таблетку, чтобы ты уснула.

Сара неопределенно качнула головой. А Грин чувствовал, что должен найти отчима. В такой момент никто не должен оставаться один. Он снова дошел до кухни, взял аптечку, вытащил оттуда снотворное, проследил, чтобы женщина выпила лекарство и замер, глядя в потолок. Он действовал интуитивно, безошибочно определяя, где могут находиться нужные вещи. Он даже не осознавал, что впервые вошел в этот дом.

До приюта Аксель добрался бегом. На город опустилась густая ночь. Улицы были такими пустыми, будто все попрятались в ожидании конца света. Грин так торопился, что даже не успел почувствовать, что ступил на знакомую землю. Что здесь он вырос, обрел первых друзей, выучился, здесь его нашла Сара. Он бежал по длинному двору, не замечая детей, буквально прилипших к окнам, не слышал лай собак. Светлые волосы облепили лицо, все еще влажные. Глаза лихорадочно блестели, интуиция гнала его вперед. Ему нужно лишь пересечь двор, войти в административный корпус, пройти по длинному коридору и оказаться у двери директора. В критически сложные моменты Дерек Смол уходил в работу. За это его можно было уважать. Но сегодняшнее событие нельзя было назвать критически сложным. Сегодняшнее событие — катастрофа, которая навсегда изменит жизнь Дерека и Сары. Трагедия, которую не каждый сможет пережить.

Грин достиг административного здания. Он толкнул дверь рукой, машинально пытаясь выхватить несуществующее оружие. Чертыхнулся. Запустил правую руку в волосы и остановился, переводя дыхание. Снова побежал. Сердце мучительно билось в груди, разгоняя кровь, но сознание оставалось поразительно, по-военному ясным. Кто-то вышел к нему на встречу, но не смог остановить. Приемная оказалась пустой, секретарша уже ушла. Аксель остановился у плотно закрытой двери в кабинет директора, будто наткнувшись на невидимую стену. Обернулся. Перед ним стоял испуганный охранник.

— Сюда нельзя, — пробормотал было он, но изумленно улыбнулся, узнав Акселя. Грин не мог вспомнить его лицо, хотя точно знал, что мужичок работал охранником и тогда, когда Аксель носил другую фамилию и не имел семьи. — Прости. Не ожидал тебя увидеть.

— Я к директору Смолу, — глухо бросил Грин.

— Директор не выходил из кабинета. Он вернулся в четыре. Отослал всех и велел его не беспокоить.

— И вы не беспокоили?!

Грин развернулся на каблуках, толкнул дверь. Заперто.

— Есть ключ? — бросил он охраннику. Тот лишь пожал плечами, мол, не положено иметь ключ. — Надо взломать дверь. И вызвать полицию.

— Да зачем. Директор велел его не беспокоить, он всегда так работает…

— Сегодня убили его сына. Сегодня не так, как всегда, — прорычал Грин. — Звоните в полицию.

Охранник побледнел еще сильнее и пошел к телефону. Аксель беспомощно огляделся в поисках упора. Посмотрел на дверь. Фыркнул. Сделал короткий разбег и толкнул ее плечом. Старое рассохшееся дерево не выдержало. Металлический язычок замка прорвал древесину, и дверь распахнулась. От неожиданности Грин влетел в кабинет и остановился в паре сантиметров от висящего на сплетенной из рубашки веревки тела. Охранник закричал.

Грин сделал шаг назад. Еще. Подошел к телефону, молча забирая у расплакавшегося мужчины трубку телефона и набрал номер участка, вызывая команду. Потом скорую помощь. Дерек Смол был, несомненно, сильным и волевым мужчиной. Но смерть долгожданного ребенка он пережить не смог.

Грину стало нечеловечески больно от мысли, что он должен будет рассказать про это Саре. Саре, которая в один день потеряла все.

Глава шестая. Марк Карлин

21 июня 2001 года

Вену и Треверберг соединяла чудесная железнодорожная ветка, по которой курсировал экспресс. Карлин не выдержал бы ненужных разговоров, поэтому, не думая, выкупил целое купе и заперся в нем, намереваясь проспать всю дорогу. Поезд шел по местам невероятной красоты. Будь Марк в другом состоянии, он бы обязательно оценил летнюю Европу, возможно, даже написал бы несколько строк в дневник, но сейчас детектив выпил лекарство и провалился в тяжелый, удушающий сон, в котором его преследовали Рафаэль и Йорн. В какой-то момент уютный экспресс почернел, будто выгорел изнутри, стены исчезли, и Марк обнаружил себя стоящим в демонической галерее, стены которой были усеяны мрачными картинами с мертвыми ангелами. Он бродил от картины к картине, поднося зажженную свечу почти к поверхности полотна в бесполезной попытке найти ответ на вопросы, пока не наткнулся на изображение собственного сына. Мертвый Йорн парил в небе, окруженный другими ангелами, и будто усмехался, глядя на отца сверху вниз.

Марк вскрикнул и сел на постели. В дверь стучали.

— Вена через тридцать минут. Кофе, чай, сок?

— Нет, — бросил он. — Благодарю.

Карлин сел и сжал виски ладонями. Сердце билось мучительно быстро, перед глазами еще стояли обрывки сна, и Марк ждал, пока эмоции уложатся. Кошмары — это хорошо. Это означает, что он еще жив и способен реагировать.

На оформление командировки ушло несколько дней. Найджел сдержал слово и организовал лекции в венской полицейской академии. Карлин готовил материалы, с облегчением ощущая, что работа по-прежнему способна переключить его на себя целиком и полностью. Навязчивые мысли о сыне отступили, не сформированный профиль Рафаэля не висел над головой. Карлин обновлял лекции, готовил презентации, думал о том, что станет говорить слушателям и размышлял о том, что скажет Штерну, когда увидит профессора воочию. Ему претили ложь и роль фаната творчества художника. Нужно было отталкиваться от правды, но правда казалась такой странной, что Марк не мог даже мысленно сформулировать приветствие. Он решил довериться случаю и отложить решение мелких вопросов на тот момент, когда они станут критичными. И теперь до Вены оставалось всего полчаса, а потом он погрузится в работу. Времени на размышления не осталось.

Марк часто бывал в Австрии, его звали с лекциями в институт психоанализа, в полицейскую академию. Даже один раз пригласили в качестве эксперта на расследование очередного громкого дела, связанного с разбушевавшимся маньяком-спринт-киллером, которого удалось поймать в рекордные сроки: он не успел завершить серию. Он любил этот прекрасный европейский город, знал каждый дом исторического центра и смог бы вести экскурсии, если бы захотел.

Марк достал записную книжку и записал сон, стараясь вложить в каждое слово пережитые эмоции. Привычка вести эмоциональный дневник помогала выгружать из головы лишнее и сохранять ясный ум тогда, когда он был необходим. Дневники Марк не хранил, сжигая их по мере заполнения. Он закончил в тот момент, когда поезд остановился у перрона. Положил записную книжку в сумку, снял с вешалки темно-синий пиджак, взял небольшой чемодан из темной кожи и вышел из купе, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. На перроне Карлин остановился, выдохнул. Дошел до курилки и достал сигареты. Он закурил, медленно и вдумчиво затягиваясь и скользил безразличным взглядом по пассажирам. Кто-то бежал к своему вагону, боясь опоздать, кто-то только приехал и озирался по сторонам, рассматривая потрясающей красоты вокзал. Кто-то спешил. Люди жили своей жизнью, будто все шло как обычно, будто никто не убивал детей и не складывал из них картины.

Карлин затянулся. К черту Рафаэля с его больной головой. Рано или поздно его поймают. И тогда Марк узнает все. Он сможет поставить внутреннюю точку в этой истории и наконец придет на кладбище к сыну и скажет, что он отомщен. И что больше никто не пострадает.

— Огоньку?

Марк вздрогнул от неожиданности и поднял глаза. Перед ним стояла молодая женщина лет двадцати пяти с тонкой белой кожей, пронзительным взглядом цвета весенней листвы и рыжими, пронизанными солнцем волосами. Она поправила пряди и улыбнулась. Марк взял зажигалку и спрятал огонь ладонью, позволив женщине прикурить.

— Приехали отдохнуть?

— Работать.

— Хотите, я покажу вам город?

Марк проследил за тем, как она поднесла сигарету с тонким фильтром к губам, аккуратно подкрашенным ярко-красным. Когда женщина выдохнула дым, он увидел отпечаток на фильтре, и почувствовал, что сердце начинает биться быстрее. Эти губы, улыбка, то, как она прикасалась к волосам, говорили о недвусмысленном желании продолжить знакомство. Она увидела его и просто подошла, а теперь нагло флиртует. Грудь сковал ставший привычным в последнее время лед.

— Нет, благодарю вас. У меня нет времени.

Она улыбнулась, будто не услышав. Грациозным движением извлекла из сумочки визитку и протянула ее Марку.

— Если передумаете, звоните. Я в Вене на несколько дней.

Карлин принял картонку, опустил ее во внутренний карман пиджака, не глядя. Вернул женщине улыбку и замер, не удержавшись от искушения проводить ее тонкую фигуру в облегающем платье-футляре взглядом. Ее образ принес эстетическое удовольствие, но мысль о том, что он сможет переспать с женщиной сейчас, причинила почти физическую боль. Он был не готов к любой форме близости. Даже такой банальной, как секс со случайной знакомой.

Карлин бросил окурок в урну, подхватил чемодан и направился к стоянке такси, больше не обращая внимания на людей. Ему нужно заселиться в отель, потом доехать до полицейской академии. А потом назначить встречу профессору. Решение пришло само собой: Карлин — известнейший специалист в области профилирования серийных убийств. Штерн — видный деятель искусств, который часто дает интервью. Личное желание Марка пообщаться с художником в то время, когда в Треверберге бесновался психопат, естественно. В конечном счете Карлин ученый. Любопытство нормально для него. Хочешь спрятать правду — положи ее на самое видное место.

Он поговорит со Штерном, а потом — с ректором академии, передаст ему официальный запрос от Старгарда, получит списки учеников и отправит их Логану. План простой. Марк надеялся, что это даст толчок следствию. Но еще больше он надеялся, что стойко вынесет любое потрясение. Интуиция говорила, что он приехал не зря. Но он пока не понимал, в чем конкретно это «не зря» выражалось.

Карлин поймал такси, по-немецки сообщил, что его нужно отвезти в отель, и откинулся на спинку заднего сидения просторного автомобиля бизнес-класса. Играла приятная музыка, в салоне пахло дорогим средством для ухода за кожей. Водитель оказался молодым и молчаливым.

Марк ценил комфорт, и обрадовался, обнаружив такую машину на стоянке такси. Он лениво следил за городскими улицами, смотрел на прекрасную архитектуру Вены и думал о своем.

Они добрались до отеля за тридцать минут. Карлин расплатился, вошел в просторный украшенный мрамором холл. Девушка-администратор зарегистрировала его и выдала ключи. Марк поднялся в свой номер. Поставил чемодан в шкаф, скинул пиджак и подошел к окну. У него есть несколько часов, чтобы сбросить растерянность, избавиться от лишних эмоций и отправиться работать.

Вечер того же дня

Думая о профессоре Штерне и встрече с ним, Карлин ожидал чего угодно, но только не того, с чем в итоге столкнулся. Если верить досье, профессору было около семидесяти, но встретил Карлина черноволосый мужчина с демонического вида лицом с четкими бровями и пронзительными странного то ли стального, то ли черного цвета глазами. Сеть морщинок выдавала возраст, но даже с долей воображения ему можно было бы дать пятьдесят. Ну пятьдесят пять. Но никак не семьдесят пять. Подтянутый, даже худой, высокий, он выглядел так, будто сошел с собственных картин.

Карлин позвонил профессору сразу после проведенной лекции и очень удивился, услышав приветливое приглашение посетить его мастерскую, которая располагалась в Венской академии художеств. Появилась возможность одним выстрелом убить двух зайцев. В портфеле у него лежал официальный запрос на список студентов и слушателей Штерна, который следовало передать ректору. А сам Штерн, кажется, был не против побеседовать с самым известным специалистом по профилированию серийных убийц в Европе.

После Треверберга Вена казалась маленькой и компактной. От полицейской академии до Штерна Карлин добрался за двадцать минут. Он даже не успел утвердить план разговора, а увидев Дархенгема Штерна воочию, потерял дар речи и, кажется, забыл, зачем он здесь. Он даже не сразу обратил внимание на ужасные картины, которые были развешаны по стенам, стояли на мольбертах, на полу, оттягивая внимание посетителей на себя.

Штерн поднялся навстречу детективу. Тот рассеянно пожал протянутую руку. На профессоре был старомодный камзол, под который он надел батистовую рубашку. Карлин не видел таких нарядов вне маскарадных балов и приемов.

— Доктор Марк Элиран Карлин, — проговорил Штерн по-немецки с мягким, почти бархатным выговором. — Не думал, что доживу до момента, когда мы с вами познакомимся.

— Профессор, польщен, — отозвался Марк, скрыв гримасу. Его редко называли полным именем. — Благодарю вас за встречу. Не ожидал, что она состоится так скоро.

— Я был на вашей лекции, — тихо заметил Штерн. — Хотел остаться после нее, чтобы познакомиться, но что-то удержало от этого поступка. Когда вы позвонили, я не думал дважды. Лекция прекрасна, кстати. Я слышал, что вы невероятный оратор, но не ожидал, что вы погрузите меня в настоящий транс. Ваш рассказ про Зодиака [1] выше всяких похвал. Вы действительно считаете, что, обладая современными знаниями и подходами в профилировании и расследовании, можно было его найти?

— В теории возможно все, профессор. А на практике даже лучшие детективы могут оказаться в тупике. Улики — спорная вещь. Или их слишком мало или слишком много. И порой случайная мысль, слово или беседа с умным человеком помогают найти истинного убийцу.

Штерн опустился в кресло и предложил Карлину сесть рядом. На неправильной формы чайном столике из плотного черного дерева стоял старомодный кофейник, кувшинчик со сливками и две кофейных пары. На блюдце из странного, похожего на серебро, металла, лежало печенье. Профессор разлил кофе, и Марк с удивлением понял, что с нетерпением ждет, пока он снова что-то скажет. От Штерна исходил странный, почти животный магнетизм. Длинные черные волосы художника упали ему на лицо, когда он опустил голову, следя за черной струйкой ароматного напитка. Но через мгновение странные глаза снова остановились на лице Марка. В этом взгляде не было улыбки, только холодное, даже ледяное любопытство.

— Значит, вы хотите, чтобы я помог вам найти убийцу?

— Я подумал, что если лучший ваш ученик, господин Мун, не справился с этой миссией, единственное правильное решение — приехать к вам.

Штерн выпрямился в кресле. Его губы тронула тонкая улыбка, взгляд на мгновение потеплел. Он явно помнил Муна и симпатизировал ему.

— Самуэль сотрудничает с полицией? Впервые слышу.

— Профессор, расскажите, что нужно сделать, чтобы не просто попасть к вам ученики, но закончить академию и получить ваше одобрение?

Тепло из глаз хозяина мастерской испарилось. На мгновение Карлину показалось, что сквозь маску проступила истинная сущность этого человека. И ему не понравилось, что он там разглядел.

— Ко мне приезжают ученики со всего мира. Каждый, кто рисует вампиров, нечисть, демонов, другие миры. Каждый, кто использует обсидиан чуть чаще, чем жемчужную глазурь. Каждый, кто перечитал сказок про мертвецов и думает, что теперь ему подвластны все миры. А остаются только те, кто способен создать собственный мир. Не копию моего или миров моих учеников. А собственный. Честный и правдивый мир. За пять лет их заметки, наброски превращаются в историю. Они пишут по две картины в год, раскрывая свою душу и то, что спрятано за ней. В каждом есть темная сторона. Они должны взглянуть в лицо своим демонам и навсегда запечатать их в холсте.

— Ваши ученики — творцы? Вы берете не тех, кто способен красиво рисовать, а тех, кто способен вдохнуть жизнь в полотна и заставить простых людей верить в эти ожившие кошмары?

— «Ожившие кошмары»? — изогнул бровь Штерн. От этого его лицо стало еще моложе. — Вот как вы это называете. Расскажите мне про ваш личный кошмар, детектив Марк Карлин.

Марк перевел дыхание. Он взял кофейную пару и сделал глоток. Напиток обжег. Это был не просто кофе. Художник добавил туда какие-то специи, наверное, даже алкоголь. Голова мгновенно прояснилась, но лоб стянул стальной обруч. Карлин замер, держа чашку у губ и вдыхая терпкий аромат. В кончиках пальцев закололо, а потом по телу разлилось тепло.

— Мой личный кошмар свершился наяву, профессор. Возможно, когда пройдет больше времени, я смогу вам рассказать про это. И, может быть, вы его нарисуете.

Штерн протянул руку и нажал на какую-то кнопку под чайным столиком. Прямо перед ними зажглась тусклым синим пламенем лампа, направленная на огромную картину почти в человеческий рост. Она висела на дальней стене и не бросалась в глаза, но сейчас, высвеченная синим, заполнила собой все пространство. Карлин очень медленно опустил чашку на стол и судорожно сплел пальцы. Его взгляд был прикован к полотну, сердце, кажется, не билось, а мысли испарились. Действие напитка достигло своего апогея, Карлин чувствовал, что одурманен. И от этого казалось, что мастерская превращается в преисподнюю. Шевелились тени на картинах, но каждое движение, каждый звук были направлены в дальний конец помещения, где висела скрытая до сих пор картина.

В центре кипельно-черного в таком освящении полотна парил ребенок. Лицо обращено к небу, крылья отливают синевой. В детской фигурке не осталось жизни, но она была наполнена скорбным изяществом и удивительным покоем. Лицо будто светилось изнутри. Карлин разглядел даже чуть более четкую, чем свойственно детям, линию ресниц, спокойное выражение пухлого лица. Аккуратные кукольные ручки, ножки, обнаженное тельце. Поза на картине в точности соответствовала тому, что он видел в отчетах криминалистов и в собственном доме.

— Я знаю, что вы пережили, детектив, и искренне сочувствую вашему горю. Я понимаю, что вы приехали сюда с неофициальным визитом с единственной целью — найти убийцу среди моих учеников. Мы дадим вам списки и всю информацию, которую вы запросите. Но не просите дать характеристику любому из них. Я не уверен в вашей теории, не уверен в том, что кто-то из них причастен к тому, что происходит в Треверберге. Я даже не уверен, что эта картина хотя бы мало-мальски напоминает то, что видите вы. Но я слышал про ангелов. И подозреваю, что вы здесь за этим.

Глава седьмая. Говард Логан

24 июня 2001

Треверберг

Центральное управление полиции

Говард доел слойку с мясом, нервно смахнул крошки с подбородка и столешницы и, смяв бумажный пакет с логотипом «Тревербергский хлеб», на котором был изображен толстый повар с батоном в руках, отправил его в длинный полет через весь кабинет. Пакет попал в мусорное ведро, сбив с его края пустую банку из-под колы, которую офицер Лок до этого устанавливал в течение часа.

— Трехочковый. И мне нужна новая банка, чтобы заставить ее стоять на этом чертовом ведре.

— За три дня мы просмотрели информацию по нескольким сотням учеников профессора, как его там, — слабым голосом заговорил Логан, вытаскивая из смятой пачки тонкую сигарету. — Сузили круг до тридцати человек, которые всплыли в списке жителей Треверберга за последние двадцать лет. Отдали их молодцам из архива, чтобы… чтобы что?

— Мы ищем ученика Штерна, который живет в Треверберге и может быть Рафаэлем.

— Ага, мы ищем третьего в компанию Муна и Мерта.

— А еще нам прислали двадцать дел, которые подошли под критерии, — напомнил Лок, открывая очередную банку с колой. — Двадцать дел за двадцать лет. Австрия, Германия, Польша. Другие страны мы не смотрели.

— Ни одно из них не имеет отношения к Рафаэлю, — подхватил Логан. — Пять повешенных, семь застреленных, пара утопленников, остальные самоубийцы. То, что они наряжали себя в ангелов — это…

— Из них пять учеников Штерна.

— Что? — Говард подскочил и посмотрел на коллегу. Кажется, он проснулся.

— Пять учеников Штерна, — невозмутимо проговорил Лок, поднимая взгляд от разбросанных перед ним листков бумаги А-4, на которых Мира распечатала данные по ученикам и жертвам. — Пять учеников — и все самоубийцы. Впрочем, художники все психи, а его ученики и подавно. Он других к себе даже не подпускает. Суицидальное расстройство здесь абсолютнейшая норма. Возраст ко дню смерти 27, 30, 30… м-м-м-м… 32 и 47. Ну в целом попало еще и на кризис тридцати и немножко сорока. По делам все прозрачно и четко. Самоубийцы как они есть. Никаких подозрительных моментов.

— Крутая же у них база данных, что они смогли вытащить все дела, связанные с ангелами, даже без уголовного подтекста.

— Или твое сообщение их так напугало, что решили наконец оторвать свои задницы от протертых кресел и немного поработать.

Говард улыбнулся. Он начал привыкать к манере Лока общаться, а тот почти смирился с приставленным к нему стажером. Они практически не расставались в течение семидесяти двух часов. Спали тут же, на диване, ели тут же. Кабинет, который им выделил Старгард, превратился в огромную то ли столовую, то ли архив. На столах разбросаны папки с документами, везде валяются бумаги, клочки с пометками. Белая стена исписана мелким почерком Говарда. Оба пропахли сигаретами. Пепельницы на столах переполнены, вокруг них — грязь. Мира не заходила уже несколько часов, иначе она прислала бы уборщицу, наплевав на сопротивление полицейских.

Говард протянул руку и вытащил несколько распечатанных на черно-белом принтере, а оттого удручающего качества фотографий. Лок подошел к нему. На фото находились суцидники-ученики Штерна. Мужчины и женщины разных возрастов, мест жительства. Способ самоубийства тоже разный. Их объединяло только одно: у каждого было что-то, связанное с ангелами. Одна повешенная девушка двадцати семи лет нацепила на худенькие плечики детские ангельские крылья, а на голову — нимб. Парень написал на стене «Я — ангел и возвращаюсь к своим» прежде, чем прострелить себе голову. У другой жертвы ангел нашелся на одежде — пришитая вручную аппликация, изображавшая рафаэлевского ангела. Еще был ангел на сумке у трупа и татуировка в виде ангела. Вроде бы ничего такого, разрозненная информация, которую сложно сцепить в удобоваримую версию, но оба чувствовали, что близки. Это странное ощущение, когда у тебя нет никаких фактов, но ты понимаешь, что находишься в шаге от ответов на все свои вопросы. Вплоть до имени.

— А мертвых детей нет? — в очередной раз спросил Говард.

Лок покачал головой.

— Младенцев нет. Наши соседи к детским смертям относятся трепетно. Если бы было что-то подобное, они бы обязательно сообщили.

— То есть, наш Рафаэль действовал только в Треверберге.

— Похоже, что так.

— То есть, Штерн не учил людей убивать ангелов, а картина — это просто картина?

Лок затянулся и прикрыл глаза.

— Я думаю, дело было так. Какой-то особо впечатлительный ученик решил повторить эту картину. Не уверен даже, что он поставил профессора в известность. Посмотри, как точно он воспроизводит ее. — Лок достал фото с картиной (такую же дряную распечатку) и бросил его перед Говардом. — Та же поза, дети, похожие на этого ребенка. Те же элементы вокруг. Только эта картина темная, а наш рисует кровью.

Аналоговый телефон на столе Лока зазвонил. Тот выронил из рук бумаги, которые просматривал, подошел к аппарату, и взял трубку.

— Офицер Лок. Записываю, подождите, — Рэй свободной рукой вытащил из груды чистый лист бумаги, взял карандаш и с грозным видом наклонился к столешнице. — Готов. Мерт, Александр. Мун, Самуэль. Барт, Дэвид. Ага. Коннор, Влас… А, тогда вычеркиваю. Если он умер, зачем говоришь? Хорошо. Записал. Мирдол? Это что за зверь? Ладно. Спасибо.

Говард поднял на Рэя взгляд, полный надежды, что у них появился повод выйти из кабинета.

— Короче, они сузили отправленный нами список. В целом по художникам все как всегда. Кто-то умер от передоза, кто-то спился, кто-то покончил с собой — вот эти пятеро, например, которых мы только что обсуждали. Ребята, да благословят все известные и неизвестные боги их души, решили отфильтровать не только тех, кто конкретно жил или переехал в Треверберг, но и тех, чей след затерялся. Список получился внушительный, они пришлют его по факсу, но отдельно выделили вот этих. Мун, Мерт, Барт — Дэвид, я так понимаю, это младший брат Уильяма Барта-старшего — и Мирдол, Александр. Последний был воспитанником тревербергского детского дома. Потом уехал в Прагу, когда стукнуло восемнадцать, а еще через пару лет осел в Вене. В Треверберге у него осталась сестра, Эдола Мирдол. Он приезжал к ней в приют. Интересно то, что шесть лет назад Мирдол исчез. Просто перестал существовать. Чуйка им, да и мне тоже подсказала, что он просто сменил имя. Кстати, его сестра тоже исчезла. Годом позже.

— Вот это интересно, — одобрил Говард, поднимаясь. Он взял чашку, добрел до кофемашины, достал оттуда кувшин и вылил остатки кофе себе, с сожалением убедившись в том, что напитка не хватит и на пару глотков.

— Я поручу кое-кому перевернуть все возможные источники информации, чтобы узнать, кто такой Александр Мирдол. Сейчас ему тридцать восемь лет. Он закончил академию тринадцать лет назад. Не блистал. А Марк еще там? — внезапно оживился Рэй. — Может, потолкует с профессором об ученике?

Говард покачал головой.

— Марк уже выехал домой. Но, я думаю, Штерн не откажется пообщаться по телефону.

Лок нахмурился.

— Все эти ваши телефоны придумал сатана. Они никогда не заменят простого человеческого общения. К слову, описание Марком этого профессора меня заинтересовало. Там явно не все чисто. И картина в его кабинете — это лишь часть мозаики. Я бы с ним поговорил.

— Профессор псих, — устало возразил Говард, возвращаясь за стол. — Полный. Как и все художники. Удивительно, если бы Марк сказал о нем что-то хорошее.

— То есть, ты считаешь, что Штерна на допрос нам никак не заполучить?

— Давай ограничимся телефонным звонком. Я сообщу Марку, чтобы он с ним связался. А ты делай, что собирался.

Рэй пробормотал что-то невразумительное, снова снял трубку и набрал какой-то номер. Следующие десять минут он передавал информацию по Александру Мирдолу, требуя любым способом найти этого человека, его имя, его профессию, его передвижения, любимые рестораны, связи, контакты, женщин, которых он трахает (или мужчин) и все, что поможет наложить его жизнь на дело Рафаэля. Говард слушал эту структурированную лишь отчасти болтовню, думая о том, насколько же они, черт возьми, странные ребята. Он взял личный телефон и набрал Карлина. Трубка ожила гудками, но Марк отвечать не спешил. Говард успел подумать о странных совпадениях, об ужасах этого дела, когда наконец услышал глухое «привет», сказанное тоном, после которого захотелось сбежать.

— Извини, — проговорил Говард. — Ты можешь позвонить Штерну и порасспрашивать его про Александра Мирдола?

— Это кто?

— Интуиция — и моя и Лока — подсказывает, что он и есть наш Рафаэль.

— Как-то слишком безосновательно звучит, — безразлично обронил Марк.

— Судя по всему, он сменил имя. Шесть лет назад. Это единственный из учеников Штерна, чей след исчез.

— Ладно, я понял. До связи. Завтра буду в управлении.

Карлин отключился, а Логан поймал себя на мысли, что ему не хватает наставника.

— Карлин не в настроении? — вмешался Лок, который тоже успел закончить разговор и теперь сидел на краю своего стола, перебирая фотографии и документы.

Говард покачал головой, одним глотком допил кофе, поморщился, встал и потянулся.

— Я спал два часа. Нужно подремать хотя бы минут сорок. Или час. Или два. Сколько нужно времени твоим гениям, чтобы раскопать данные по Мирдолу?

— Это как повезет, — неопределенно ответил Лок. — Но знаешь, что меня по-настоящему радует? Ты ошибся, предположив, что Штерн заставляет учеников убивать.

— Ошибся, — признался Говард. — Но я был прав в том, что Штерн с этим связан. Дико неудобно, что он так далеко от Треверберга. Вопросов с каждым днем все больше. Но мы уже близко.

— Надо отдать фото картины и фото с места преступления на экспертизу.

— Штерн не покидал Вену уже десять лет.

Лок поджал губы.

— Тогда давай наложим новый фильтр на учеников. Кто у нас был отсеян с потока?

Говард повернулся к столу и выудил оттуда нужный файл.

— Удивительно, но таких немного. Тридцать пять человек за двадцать пять лет.

— Ну по человеку с потока, считай. Иногда по два. Один из них точно Мерт.

— Карлин не смог вытрясти из профессора ничего, кроме «в нем не было таланта, я жестоко ошибся, и мне пришлось с ним расстаться».

Лок бросил бумаги на стол.

— К черту. Я спать. Потом трахаться. Потом пить. Потом спать. И завтра ждите меня на раньше десяти, так Грину и передай.

— Иди-иди, — улыбнулся Логан. — Я, пожалуй, тоже вздремну. Дома. Насчет остального не знаю.

— Не обижай свою подружку, тут быстро найдется утешитель.

Глава. Возвращение Душителя из девяностых или роковое стечение обстоятельств?

«Треверберг Таймс».

Вечерний выпуск 24 июня 2001 года

Криминальная колонка Ангелы Сарс

Привет, Тревербрег! Когда сегодня рано утром я приехала в любимую кофейню, чтобы выпить потрясающий латте со взбитыми сливками, я думала о том, как мало информации нам с вами, простым гражданам и налогоплательщикам, дает полиция по текущему делу Рафаэля. Я думала о том, что раньше контакт прессы с ответственными детективами был ближе, роднее. Мы запросто друг другу звонили, я запросто приезжала на место преступления и могла рассказать вам про то, как на самом деле продвигается следствие. Но сейчас все изменилось. Наши отношения подверглись жестоким ограничениям. Я могу назвать их холодным словом «протокол».

Я искала информацию по следственной группе, которая занимается Рафаэлем, чтобы выяснить у них, остановилось ли расследование, успокоился ли маньяк, или нам продолжать бояться за своих детей, и еще не знала, каким кошмаром для многих из нас обернется сегодняшний чудесный день. Праздничный день. Дорогие христиане, я поздравляю вас с днем Рождества Иоанна Крестителя. Это прекрасный, светлый, добрый день, который истинно верующие отмечают с особым трепетом. Но сегодня повторился страшный кошмар 1991 и 1994 годов. У вас сохранились выпуски «Треверберг таймс» от этих дат? Перечитайте мою колонку. И вам станет по-настоящему страшно.

Один добрый и по-настоящему социально ответственный полицейский, не будем называть его имени, чтобы не испортить мне работу, сбросил короткое сообщение с адресом. Здание девятнадцатого века пустовало много лет. Красный кирпич оплела лоза, школьники сбегали сюда между уроками. Мы все привыкли к тому, что здесь нет людей и перестали обращать на него внимание. Здание расположено к северу от детского дома имени Уильяма Тревера, в промышленном квартале, где раньше кипела жизнь. Вы все его знаете. Старая текстильная фабрика, которая закрылась в годы войны. Она всегда была настоящим приютом для отчаянных ребят, для сталкеров, исследователей, неформалов нашего города. Сегодня она стала последним пристанищем для семилетнего Уильяма Эдвордса.

С разрешения полиции (спасибо, майор Старгард) я публикую это фото. Мальчика нашли повешенным на перекладине в бывшем ткацком цехе. Как и все места, которые отметил своей страшной меткой Душитель, эта зала прекрасна в своей дикости. Стены — старинный, еще настоящий красный кирпич, лоза оплела их до несуществующего потолка подобно самым дорогим и прекрасным шелковым обоям. Пола давно уже нет, вместо него газон. Огромные двери, через которые проходят люди. Эта зала почета, зала, в которой можно было бы приветствовать короля или даже президента. Посмотрите, люди, на этого мальчика. Он рано пошел в школу, успел закончить первый класс, и встретил свою смерть по дороге домой.

Вы все знаете про дополнительные кружки и летние занятия для младших школьников. Уильям не вернулся с рисования. Посмотрите на этого мальчика, которого кто-то превратил в маленького ангелочка и навсегда оставил таким. Эти тонкие крылья на кожаных застежках, маленький нимб, аккуратно повязанный летний шарф. Его школьная форма, начищенные ботинки. Еще утром он радостно бежал в школу. Пообедал со всеми и отправился домой. И где-то по дороге его ждал убийца.

Так что же это, майор Найджел Старгард, как не возвращение одного из самых жутких и жестоких маньяков-убийц Треверберга? Полиция упустила его в девяностые, смерти прекратились, и вы решили, что победили. Но мы вошли в новое тысячелетие. Мы столкнулись с Рафаэлем, и находимся в самом сердце серии. И нас снова швыряет в прошлое? Что это, как ни прямое указание на то, что каждое дело, даже самое безнадежное, стоит доводить до конца?

Я обещаю следить за расследованием и любыми способами добиться ответа полиции на все наши вопросы. И да поможет мне бог.

Искренне ваша Ангела Сарс. Специально для «Треверберг Таймс»

Глава восьмая. Аксель Грин

24 июня 2001

Треверберг, Центральное управление полиции

— Да она охамела вконец, — бросил Аксель, глядя Старгарду в глаза.

Шеф хмурился.

— Охамела, — кивнул он без улыбки. — Но она всегда была такой. Я знаю Ангелу десять лет, ее никогда нельзя было назвать милой. Она первоклассный журналист и соблюдает договоренности. Я не видел ее заметок почти год и неприятно удивился, обнаружив это на передовой. И знаешь, в чем проблема, Грин? — пронзительно голубые глаза шефа остановились на лице детектива. — В двух вещах. Во-первых, она права. Почерк слишком похож на ту серию в девяностых. Во-вторых, она приметила то, до чего Дэниел Астер не додумался.

Мысль о том, что придется звонить ушедшему в ФБР детективу, радости не приносила. Астер ушел в 1995 и ни разу за шесть лет о себе не напомнил. Он явно не скучал по Тревербергу, радуясь тому, что может развернуться в большой полицейской стране. Грин помнил Дэниела не очень хорошо, они почти не общались. И совершенно не знал, как тот вел следствие. Сейчас, спустя шесть лет, казалось, что пропустили слишком многое, будто игнорировали очевидные улики, которые могли привести к убийце еще тогда. Но детектив Грин полностью отдавал себе отчет в том, что лет через пять кто-то посмотрит на дело Рафаэля и укажет на их ошибки. На те ошибки, которые ты не видишь из момента «сейчас», но которые безапелляционно бросаются в глаза спустя время.

— Перечитай заметку, — Старгард протянул ему газету. — И сам мне скажи, что вы упустили.

— Я не участвовал в расследовании.

— Я жду ответа.

Аксель взял газету в руки и сосредоточился на чтении. Ребенок был повешен, но из него сваяли ангела. Кто-то начал идти «по мотивам» ангельской серии, но в своей манере. Судя по всему, такое присуще творческим людям. Кто-то вдохновил — и понеслось. Наверное, им достаточно одной фразы, а тут кто-то нарисовал целую картину, о которой мгновенно заговорил весь город. Это подражатель? Или это просто ответ и напоминание про то, что «я тоже здесь»? Душитель, как его прозвали в девяностые, с 1990 по 1995 задушил, повесил и украсил тринадцать детей. Их всех находили в красивых местах, обязательно с аккуратно разглаженной одеждой. Маньяк расчесывал им волосы, чистил ботинки и снимал с одежды весь возможный мусор. Дети выглядели идеально, если бы не висели в петле. Он носился с ними, как наседка, но убивал. Убивал и оставлял на обозрение всему городу. Все места, отмеченные в том деле, были заброшенными или редко посещаемыми, но в них постоянно залазили мальчишки. Дэниел предположил тогда, что маньяк предупреждает детей об осторожности. Надо перечитать дело. Ангела Сарс указала на католический праздник…

— Черт, — протянул Аксель. Старгард удовлетворенно улыбнулся. — 24 июня — день рождества Иоанна Крестителя. Три убийства одной рукой в один день — это не совпадение. Может, Сарс права, и выбор дат связан с католическими праздниками? Если бы это учли тогда, то резко сузили бы круг подозреваемых. Католическими праздниками пичкали в определенных семьях, наш город нельзя назвать слишком набожным. А еще… — его взгляд потемнел. — А еще в детском доме, где я рос.

— Что говорит нам о…?

— О том, что маньяк мог работать там.

— Только работать?

— Он мог жить там раньше. Мы ничего о нем не знаем. Подожди, шеф. Ты хочешь отдать мне дело «Душителя»?

Шеф улыбнулся.

— Я хочу, чтобы ты подумал об этом.

— Мы не закончили с Рафаэлем. Будет неправильно…

— Ты не понял очевидного? — перебил Найджел с неодобрительной улыбкой.

— Дела связаны. Ты сливаешь дела в одно.

— Иди работай.

Несколько часов спустя

Аксель читал принесенные из архива материалы по делу Душителя и не заметил, как в кабинет вошел растрепанный и осунувшийся после трех дней непрерывной работы Говард Логан. Детектив чувствовал, как мозг щекочет близкая разгадка, как она уже почти сложилась в изящный и все же ужасный узор, который он сможет прочитать, как текст на бумаге. Он не понимал, как в деле Рафаэля ему помогут события 1990–1995, но интуиция вопила как никогда.

— Что читаешь?

Аксель молча протянул стажеру газету с заметкой Ангелы Сарс. Говард сел в кресло, пробежал статью глазами, поднял взгляд на детектива, перечитал материал еще раз. Его и без того усталое и серое лицо побледнело, глубокие тени залегли под глазами. Говард отложил газету, пододвинул к себе пепельницу и закурил.

— Помнишь, среди подобранных по Рафаэлю трупов мы нашли одного интересного, где так же выпустили кровь и накинули петлю на шею. Тогда мы не придали этому значения, петля могла быть частью рисунка, хотя теперь мы знаем, что это не так.

Детектив Грин посмотрел на Говарда и выпрямился в кресле. Ему пришлось отложить дело Душителя в сторону и приложить немалое усилие, чтобы понять, что именно говорит ему стажер. Поразмышляв пару секунд, Аксель тоже закурил.

— Я помню. Петлю набросили на шею тогда, когда ребенок был уже мертв.

— Вернее, ребенок умер от потери крови, а не от удушья. В городе орудуют два маньяка. Один душит, другой выкачивает кровь и постепенно приходит к рисованию. И вдруг у второго маньяка появляется петля, а у первого — ангелы.

— Они общаются друг с другом через убийства. Это нормальная практика.

— Я думаю, что они связаны, детектив, — тихо проговорил Говард. — Более того, я считаю, что это не случайные знакомые. Я не могу тебе объяснить на фактах, что имею в виду, но мне кажется, что, найдя Рафаэля, мы найдем Душителя. И наоборот. Мы обработали тонну информации и с минуты на минуту ждем от экспертов нового имени некоего Александра Мирдола. И его сестры Эдолы Мирдол.

Брови Акселя взлетели вверх.

— А зачем вы ищете Александра?

— Ты его знаешь?

— Он воспитывался в детском доме Треверберга. Вместе со мной, был старше на несколько лет, — будто нехотя проговорил Грин. — Потом уехал в Прагу. Его сестра осталась, но я с ней не виделся ни разу — с девочками мы особо не общались.

Говард потрясенно замер.

— Я не знал, что ты…

Аксель поднял ладонь. Улыбку вымучить не удалось, детектив ограничился простым жестом, будто говоря стажеру: все хорошо, я привык, не волнуйся. Он провел рукой по волосам, расчесывая пряди. Коснулся пальцем переносицы таким жестом, будто поправлял очки. Темно-синие глаза стали еще темнее, взгляд провалился куда-то в пустоту. На несколько долгих мгновений Аксель погрузился в неприятные воспоминания из детства. Возвращение «Душителя» жестоко отбросило его в тот момент, когда он лишился матери. После самоубийства Дерека Сара замкнулась. У нее начался психоз, пришлось снова обратиться за помощью к Хоулу. В клинике она провела больше года, но так и не оправилась. Деньги, вырученные за продажу дома Дерека Смола, подошли к концу, Аксель тогда зарабатывал вдвое меньше, чем сейчас, и оплачивать дорогостоящее лечение не мог. Он отложил часть суммы на счет Сары, рассчитывая, что наймет сиделку и обеспечит ей сносное существование в стенах родной квартиры после ремонта. И первое время план работал.

До конца жизни он будет помнить, что она сказала, когда он вернулся с новостями о смерти Дерека. «Это ты ушел в армию, а не он. Это ты бросил меня, а не он. Это ты должен был умереть, а не он. И не мой сын». Он остался жив, хотя по всем законам вселенной должен был погибнуть тысячу раз. А потом она начала кричать по ночам. Она говорила, что полиция ничего не делает, что так и не поймали Душителя, так и не отомстили за ее сына и мужа (тот факт, что Смол покончил с собой, картины не менял). Сара обвиняла Акселя в том, что он лично виноват в безнаказанности преступника. Она проклинала его работу и его самого. Вернувшийся из армии Грин не рассчитывал, что не просто потеряет семью, а еще и станет козлом отпущения для сумасшедшей женщины, которая в один момент потеряла случайно приобретенное счастье. Свою трагедию он переживал молча. А потом появилась Маргарет. Девушка согрела его, вернула силы и помогла отпустить ситуацию. Какое-то время он посещал психотерапевта. Когда сон стабилизировался, а мысли о Саре перестали носить навязчивый характер, детектив Грин нырнул в работу.

И с этого момента взошла его звезда. Ему везло в каждом деле, он ловил преступников и маньяков, предупреждая убийства. Белая полоса закончилась на деле Рафаэля. Сейчас Грин понял две вещи. Во-первых, Рафаэль и Душитель тесно связаны. Возможно даже ближе, чем сейчас предполагает следствие. Во-вторых, Говард прав: найдя Рафаэля, они поставят точку во втором деле. Как — неизвестно. Но Аксель был уверен, что это так.

— Я так понимаю, то, что я знал Александра лично, нам не поможет. А почему вы его решили искать?

— Он один из учеников Штерна. И он единственный, кто пропал бесследно. Не погиб, не спился. Просто исчез. И он и его сестра. Мы посчитали, что это подозрительно. Предположили, что он сменил имя и фамилию. Если он допустил хотя бы одну ошибку, наши ребята его найдут. Мы подключили отдел капитана Тейт. За щедрые сверхурочные они перевернут весь интернет, залезут в любые базы данных и найдут, как, когда и зачем Александр Мирдол исчез. И кто пришел ему на смену.

Аксель откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок.

— Может быть, Душитель — это как раз тот, ради кого Рафаэль рисует свои картины?

— Если Мирдол — это Рафаэль, то кто тогда Душитель?

— Это может быть его сестра.

Грин и Логан обернулись. Марк Карлин стоял у входа в кабинет. Он явно не спал и всю дорогу работал.

— Чтобы женщина вешала детей? — с сомнением проговорил Аксель. — Это странно.

— Странно, но возможно. Здесь нужна консультация отменного психиатра.

— Я бы Хоула не привлекал, — с сомнением отреагировал детектив на предложение Карлина. — Он не дал никакой информации по Мерту, хотя мог серьезно упростить нам жизнь. У меня нет к нему доверия.

Карлин скупо улыбнулся, прошел в комнату, аккуратно заперев за собой дверь. Оставил у стены небольшую дорожную сумку из плотной серой кожи и сел напротив Говарда. Логан смотрел на него во все глаза. Усталость будто испарилась, уступив место живому возбуждению.

— Есть еще. Помните, мы никак не могли понять, кому и что демонстрирует Рафаэль. Теперь я полностью уверен, что картина Рафаэля — это доказательство самому себе, что его талант намного шире и глубже, чем считал его учитель, Штерн. Что его талант настолько абсолютен, что ему подчиняются жизнь и смерть. Рафаэль много лет — от десяти до пятнадцати, как мне кажется — готовился к тому дню, когда он сможет завершить картину. Он искал такой способ убийства, чтобы получилось в точности воссоздать то полотно, которое поразило его больное воображение. Штерн вдохновил его. На творчество. А на убийства подтолкнул кто-то другой. Тот, кто уже убивал. Тот, кто имел на него непосредственное влияние. Если откинуть все материалы дела девяностых и предположить, что Душителем могла оказаться женщина, то это может быть его сестра. Эдола Мирдол. Говард, найдите все, что сможете, по этой женщине. Я уверен, разгадка близко.

Логан кивнул и сделал пометки в маленькой кожаной книжице. Он молчал, обрабатывая то, что услышал от наставника. А Аксель вдруг улыбнулся. Улыбнулся легко, почти жизнерадостно.

— Парадокс в том, что у нас опять нет никаких доказательств. Но я уверен, что мы распутали клубок. Оказалось, все это сложить, найти обоих и воздать им по заслугам.

— Всего-то, — вернул ему улыбку Карлин.

Грин хотел сказать что-то еще, но не успел. Его сотовый зазвонил. Аксель взял в руки аппарат так, как брал бы ядовитую змею. Гладкая поверхность телефона обычно приятно ложилась в руку, но теперь обжигала. На экране высветился номер клиники Хоула. Детектив сжал зубы, принял звонок и поднес аппарат к уху.

— Детектив Грин, слушаю.

Его голос прозвучал глухо. Почти надтреснуто. Карлин и Логан дружно посмотрели на Акселя, но тот отвернулся, крутанувшись в кресле. Он чувствовал, как нарастает в груди волнение. И уже понимал, о чем пойдет речь.

— Это Себастьян Хоул, — ожила трубка. — Вам нужно срочно приехать.

— Я на работе, доктор.

— Мне очень жаль, но Сара скончалась. Приезжайте скорее.

— Буду через сорок минут.

Аксель отключил аппарат, посмотрел на коллег и встал с места.

— Продолжим вечером или завтра, — проговорил он. — Мне нужно идти.

До клиники он добрался в то чудесное время суток, которое так любят фотографы. Солнце клонится к закату, свет становится совершенно рассеянным, спокойным. Настроение поднимается будто само собой. Ты спокоен, дыхание медленное и глубокое. Тебе хорошо. Все проблемы, сложности и сомнения отошли на второй план. Только ты, спокойный солнечный свет и цель в перекрестье прицела.

Грин тряхнул головой. Светлые волосы, не собранные в хвост, разметались. Он пригладил пряди рукой, потянулся было за резинкой, но замер, не замечая, как проваливается в воспоминания. Смерть и война — это две сестры. Сиамские близнецы, которых нельзя разделить даже в лучших клиниках мира. Всегда, когда рядом была смерть, Аксель Грин думал о войне. И о несметном количестве секретных операций, в которых он принимал участие. А позже руководил. Память о тех годах больше походила на решето. Вернувшись, он не думал о пережитом и не испытывал сильного расстройства. Но сейчас он должен был войти в клинику, в которую отдал женщину ради ее блага, и подписать бумаги, которые позволяли Хоулу ее захоронить.

Грин повесил шлем на рукоятку мотоцикла. Посмотрел на клинику снова. Освещение менялось. Солнце скоро зайдет, и тогда весь день покажется единой суматошной сценой, над которой работал плохой постановщик. Но до этого нужно поставить точку в одной длинной, грустной, почти трагической истории.

Охранник пропустил Грина, только взглянув на него. У детектива был настолько суровый и серьезный вид, что люди расступались. Он шел по коридорам, внимательно слушая шушуканье сестер, но выглядел так, будто был полностью погружен в себя.

— Газету сегодняшнюю увидела и повесилась… А это сын.

— Говорят, полицейский?

— Не повезло нам, устроят проверку.

— Да мало ли сколько психов пытается покончить с собой, кому до этого есть дело…

Аксель вскинул глаза. Санитарочка, которая сказала эту фразу, перехватила его взгляд и побелела, осознав, что детектив ее услышал. Но Грин не остановился. О чем говорить с двадцатилетней девицей, которая не обучена держать язык за зубами, когда поблизости находятся посторонние? Маргарет бы себе такого не позволила. И даже Энн, бариста, в свободное от работы время работавшая с психиатром, никогда бы не ляпнула такое в присутствии сына погибшей женщины. Синие глаза потемнели. Но не от гнева, нет. В них проснулось что-то еще. Он дошел до места назначения и без стука вошел в приемную. Секретарша вскочила.

— Доктор Хоул вас ждет.

Грин кивнул ей и вошел, поправляя куртку из мягкой кожи. Себастьян сидел за столом и что-то писал. Он выглядел подавленным. При виде детектива доктор встал. Он вышел в центр кабинета, протянул Акселю руку, смотря на него недоверчивыми, холодными глазами. Детектив пожал руку с некоторой задержкой. Хоул указал ему на кресло и опустился на край стола. Он был уже в годах, но тренировал тело и дух и не жаловался на здоровье. Грин опустился в кресло и посмотрел на него. Он молчал, понимая, что ничего не может сказать в этой ситуации. Сары больше нет, и он не мог дать точного имени тому чувству, которое овладело им. Облегчение? Сожаление? Стыд? Может быть, боль?..

— Она стянула с себя рубаху, разорвала ее на две части, перекинула одну через дверную раму туалета, встала на унитаз и спрыгнула, поджав ноги. Унитаз раскололся.

— Как вы могли это пропустить?

— Час прогулок. Мы не ставим охрану к стабильным больным, а она была стабильна.

— А как вы допустили утечку информации? Откуда здесь взялись новостная газета?

— Я проведу внутреннее расследование и уволю виновного.

Аксель вздохнул.

— Не сомневаюсь. Я должен забрать ее?

Хоул пожал плечами.

— Нет, детектив. Подпишите бумаги, мы позаботимся о кремации и захоронении.

— Хотите с ней проститься?

— Нет. Не хочу.

Когда он вышел из больницы, на улице начался настоящий шторм. Ливень хлестал по газону, гнул деревья. Вода заливала глаза. Аксель нацепил шлем, сел на мотоцикл и окунулся в пьянящее чувство опасности, скорости и свободы, которых ему так не хватало. Он вел мотоцикл уверенной рукой, зная, что его резина прекрасно подходит под такую дорогу, а все автомобилисты города включили аварийки, верные привычке показывать огни при опасной погоде или ситуации. И все, конечно, сбросили скорость.

Мощный мотор мотоцикла ревел, переднее колесо прорезало лужи, поднимая ураган брызг. Вода была всюду. Температура понизилась к ночи, но детектив не чувствовал холода. Адреналин разгонял кровь, предельная концентрация на дороге лишала возможности думать о чем-то еще. Это было перерождение и освобождение. Он просто отпустил себя, доверившись шестому чувству. Не планировал дорогу, не строил маршрут, не искал ответов на вопросы по следствию. Он слился с мотоциклом, радуясь, что залил полный бак перед тем, как ехать к Хоулу, и прощался с Сарой. С женщиной, которая пусть совсем ненадолго, но показала подростку, что он все-таки кому-то нужен. То, что потом все сломалось, сейчас не имело никакого значения. Тогда она помогла ему принять правильное решение и стать тем, кем он являлся по сей день.

Аксель остановил мотоцикл у кофейни Энн. Заведение было закрыто, но он подошел к двери и постучал. Подождал минуту. Постучал еще раз. Темные окна вспыхнули. Энн спустилась со второго этажа, открыла дверь. Посмотрела на него с легким удивлением. Он молча пошел внутрь, скинул куртку. Провел рукой по мокрым волосам. Она так же молча заварила чай. Темно-медные волосы собраны в густую косу, на шее — кулон, который он подарил ей несколько дней назад. Мягкий домашний свитер и такие же брюки. На ногах — тканевые тапочки с резиновой подошвой. Энн налила кипяток в термос, взяла с собой заварку из запаса кофейни и выключила свет. Аксель молча шел за ней.

Они ничего не говорили друг другу. Энн заварила чай. Темный, тягучий, с древесными нотками. Напиток согрел мужчину, и тот почувствовал, насколько на самом деле устал. Они сидели на полу на мягком ковре, прислонившись спинами к кровати. Аксель медленно сполз, положил голову ей на колени. Он не заметил, как провалился в сон.

Маленькая квартира с темно-синими шторами на грязных окнах в старых деревянных рамах. Аксель стоит в дверном проеме своей крохотной детской, куда переехал из детдома, и смотрит в сторону кухни, совмещенной с комнатой Сары. На фоне темного ночного окна он видит черный силуэт женщины, которой когда-то был благодарен и которую любил, а потом потерял ее доверие. Женщина смотрит на улицу. Она дергает за ручку рамы, и окно распахивается, впуская в квартиру морозный воздух. Залетает несколько снежинок. Одна падает ему на руку, обжигая холодом и тут же исчезая. Он не решается стереть образовавшуюся каплю с горячей кожи. Скоро она высохнет сама. Он смотрит на женщину, которая уже стоит одной ногой на подоконнике. Он должен подойти к ней, остановить. Должен что-то сделать. Женщина не оборачивается, делает шаг вперед и летит в темноту.

Аксель наконец срывается с места. Он оказывается у окна через мгновение, прыгает на него, смотрит вниз, и замирает от ужаса. Он видит синее опухшее лицо с впалыми щеками. Женщина держится синими руками за кирпичи и смотрит ему в глаза.

— Ты предал меня, Аксель Грин. Искупи свою вину. Поймай убийцу.

Сара расслабляет пальцы и позволяет гравитации увлечь ее к земле. В темноте ночи Аксель не видит, как она достигает земли. Он вообще не уверен, что здесь есть земля.

Он делает шаг вперед, но останавливается, чувствуя, что кто-то тянет его за рукав.

Вздрогнув, детектив проснулся. Комнату заливал тусклый свет. Он не сразу понял, где находится. Деревянная кровать с тонким матрасом, какие-то странные украшения на стенах. Пахнет эфирными маслами. Спальня Энн. Но самой девушки здесь не было. Аксель медленно сел на постели и потер ладонями виски, отгоняя видение. Сара повесилась потому, что увидела сообщение в газете о возвращении Душителя. И теперь пришла к нему во сне, чтобы заставить действовать. Это просто дурацкий мираж, после которого остаются головная боль и горечь разочарования.

Детектив протянул руку, чтобы включить свет, и случайно сбил с тумбочки фото Энн в мягкой кожаной обложке. Обложка отлетела в сторону, и на ковер выпала открытка. Свет зажегся. Аксель поднял фотографию, открытку, намереваясь вернуть их на свое место, но замер, изумленный. Он держал в руках выцветшую от времени открытку со знакомой картиной, на которой был запечатлен рождественский вечер. Подарки, дети, Христос. Перевернув картонку, Аксель увидел знакомую до боли печать детского дома Треверберга. Такие открытки дарили каждый год всем сиротам. Каждый год свой рисунок. На печати стояла дата: 1989 год.

Тот, кого в полиции прозвали Рафаэлем, наблюдал за потоками людей. Видел кафешки напротив, многочисленные столики, бокалы, в которых искрился свет ламп, видел, как посетители заходят в огромный бизнес-центр. Он и сам приходил туда. На первом этаже там находилась маленькая кофейня, в которой варили исключительного качества кофе. А дважды в месяц ему нужно было подниматься на один из верхних этажей, чтобы встретиться с психотерапевтом, к которому он ходил уже несколько лет.

Он следил за тем, как толпы людей поднимаются по священным ступенькам Центрального Дома Художника, чтобы прикоснуться к искусству. Именно здесь он увидел Ангела, которого так безнадежно испортил глупой ошибкой с крыльями и отвратительным фоном. Он идиот, раз не смог сразу правильно пришить крыло. И вдвойне идиот, что испоганил простейшую технику нанесения мазков. Рисовать облака нужно легкой рукой. А он был возбужден. Его слишком будоражил сам процесс. «Процесс — иллюзия, если ты не стремишься к концу, — сказала тогда сестра, сверкая глазами. Она пила кофе из большой кружки, пока он рассказывал, что наконец создал что-то совершенное. — Ты сделал картину, но она стала фальшивкой, потому что ты работал плохо. Ты должен повторять до тех пор, пока твоя картина не станет совершенством».

Единственным совершенством, которое ему послала судьба, была сестра. Рафаэль искал ее в прохожих, в своих работах, в природе, в каждом прожитом дне, но не находил. Она была идеальна и превосходила его во всем. А он лишь пытался нарисовать такую картину, чтобы пережитое ею горе распалось и исчезло. Он приносил ей эскизы будущих работ. Десятки эскизов на обрывках шершавых альбомных листов из плотной бумаги. Он в точности зарисовал картину, учел ошибки. Она разозлилась, а он сошел с ума от осознания собственной никчемности. Тогда нужно было действовать быстро. Ощущение плохо сделанной работы уничтожало его изнутри. Он курил больше, чем обычно. Он даже не разговаривал со своей женщиной. Он мог думать только о том, что срочно должен исправить ошибки.

И тогда он увидел его. Второго ангела. Он был с женщиной-фотографом, которая приехала ради репортажа в новый корпус Центрального Дома Художника, где выставлялись современные художники. Ангел покорно сидел на скамье и наблюдал за ловкими действиями матери. Он поймал заинтересованный взгляд Рафаэля, и тот понял, что вот он, шанс. Шанс все исправить.

С совершенной куклой. Эта кукла подходила под его замысел еще больше, чем предыдущая. Он решился быстро. Он знал эту женщину-фотографа, знал, где она живет. И прекрасно знал, как действовать.

И вот теперь прошло уже столько времени, а он до сих пор чувствовал потрясающее ощущение наполненности. Даже самый грязный секс не приносил столько удовлетворения. И так долго.

Его прозвали Рафаэлем. Как величайшего художника эпохи Возрождения. Они признали его. Признали, хотя не признала она. Счастье поглощало его, искажая восприятие. День вспыхнул нестерпимо яркими красками. Ему пришлось прикрыть глаза, на которых выступили слезы. Они признали его. Он помнил тот день, когда взял в руки газету, нашел статью про себя, написанную гениальным журналистом Ангелой Сарс, как изменился его мир от осознания, что он теперь — Рафаэль. Его картины войдут в историю города. Дьявол. Его картины несовершенны! Он должен стараться лучше. Стараться больше. Счастье испарилось, уступив место горечи разочарования и острой боли от осознания, что он только в начале пути. Его рука должна быть легкой, а разум чистым! Он должен работать с куклами, как работает с любым материалом. Черт возьми, он должен переписать картину. И на этот раз сделать все хорошо. Рафаэль уставал от корректировок, но пример, стоявший перед внутренним взором, не давал покоя. Он понял планку слишком высоко. Но у него нет права на ошибку, нет права отступить. Он уже сделал больше, чем любой из современных художников. Он сделает еще больше. Донесет свое послание, создаст совершенную картину.

Рафаэль потушил сигарету. Он хотел вернуться в ЦДХ, но замер, пораженный в самое сердце.

Он снова увидел Ангела. Эта кукла была девочкой. Она ловко скакала по ступенькам, держа за руку какого-то мужчину. Рафаэль поздоровался с мужчиной. Тот ответил с улыбкой, спросил, как дела. Глупый треп. Рафаэль реагировал на светские фразы, улыбался, даже смотрел собеседнику в глаза, но шестым позвонком он чувствовал, что должен создать новую картину.

«Я снова нарисую ангела.»

Глава девятая. Самуэль Мун

25 июня 2001

Треверберг

Кристианна поднесла мундштук к накрашенным помадой цвета свежей крови губам, сделала затяжку и выдохнула дым, запрокинув голову. Она собрала волосы в строгую прическу, выбрала платье-футляр и выглядела так, будто только что сошла с красной дорожки. Когда она позвонила ему сегодня утром, Самуэль честно работал. Он готовил новую картину и был погружен в нее. Алкоголь помог снять напряжение и наконец прогнать мысли о маньяке, полиция его не трогала, возвращение Теодоры вдохнуло силы. Вместе с силами вернулось привычное желание приключений, и звонок помощницы художник воспринял как самый благоприятный знак из всех, что только можно представить. Сэм летел на встречу, окрыленный предвкушением. Он десятки раз прокручивал в голове предстоящий разговор, пытался вспомнить, какой в выбранном для встречи ресторане туалет, можно ли там уединиться. Или, может, рядом есть уютный отель, который не принадлежит Барт и ее семье? Видеонаблюдение, которое в городе начали устанавливать не так давно, почему-то художника не беспокоило.

Увидев Кристианну, он обомлел. Помощница выглядела великолепно. Она чуточку поправилась, лицо обрело выражение легкой надменности, в каждом ее жесте сквозила уверенность в собственной неотразимости. Что бы с ней ни делал Магдер, это пошло ей на пользу. Но в самой глубине глаз Мун заметил то самое выражение, которое так любил отражать на некоторых своих картинах. Страх, неуверенность, предвкушение. Жгучая смесь, которая оттеняет наслаждение, делая его абсолютным. То, что чувствуешь, изменяя. Ты получаешь запретный плод, ты испытываешь стыд, ты боишься, что тебя раскроют и придется объясняться, но ты идешь на это осознанно — ведь оргазм, которого ты достигаешь с чужой женщиной, невозможно сравнить с тем, что получаешь со своей. И тот и другой прекрасен, но один полон энергии и мощи, как жизнь, а другой манит загадкой и освобождением, как смерть.

— Я очень скучала по тебе, — наконец произнесла Кристианна. Она стряхнула пепел в хрустальную пепельницу и доверительно заглянула ему в глаза. — Прости за те слова. Я должна была отстраниться, побыть наедине со своими мыслями, чтобы понять, как жить дальше.

— И что ты поняла?

— Что хочу жить так же, как раньше.

— Изменять мужу со мной и чувствовать себя жутко счастливой потаскушкой?

Кристианна слабо улыбнулась. Она взяла бокал, в который несколько минут назад художник налил великолепного сухого вина, сделала глоток и блаженно зажмурилась.

— Если тебе нравится так думать, пусть будет так, — спокойно проговорила она. — Сколько лет мы вместе?

— Сколько лет мы трахаемся? Много. Как ты пришла ко мне работать, так и начали.

— Я бросила институт ради тебя.

Сэм пожал плечами.

— Ничего, ты же в итоге получила образование. А еще опыт. И меня.

— И твоих бесконечных жен.

— Жены никогда нам не мешали.

— Это правда, — она наклонила бокал к нему так, будто хотела коснуться его.

Сэм улыбнулся. Он пил кофе с коньяком и чувствовал себя совершенно счастливым. Ему нравилось отпускать шуточки, видеть, как ее щеки заливаются румянцем. Он уже думал о том, как бы сломать ее прическу, как вытащить из нее все шпильки, распустить волосы, потом расстегнуть платье и добраться до груди. У этой женщины была чудесная грудь, которая идеально ложилась ему в руки. Он все хотел ее зарисовать, но почему-то не мог сосредоточиться на эротике, когда брал руки в кисти. В итоге картины получались мрачными, реалистичными и очень дорогими, а перед мысленным взором стояла простая красота женского тела. Молодого женского тела.

— Твоя выставка прошла великолепно, — продолжила помощница, не дождавшись ответа. — Мы много заработали, окупили затраты на организацию в несколько десятков раз. Все довольны.

— И твой муж?

— И мой муж.

— Он достаточно старался, чтобы отблагодарить тебя за то, что ты организовала ему такой финансовый поток?

Кристианна ухмыльнулась. На мгновение ее лицо стало ехидным, черты — тонкими.

— О, он очень старался. Во многом он старательнее тебя.

— Но не лучше?

— А я лучше Теодоры?

Сэм побледнел. Вопрос застал его врасплох. Он не сравнивал своих женщин между собой. Уж точно не в категории «лучше/хуже». Кристианна была пламенем. Он молодел рядом с ней, ему хотелось творить безумства. А рядом с Теодорой он мог просто расслабиться и не играть никакой роли. Он часто сравнивал невесту с богиней Герой. Вековечная мудрость, покой, сдерживаемая сила, которая в любой момент могла затопить его, весь город и даже планету. В постели с Теодорой он просто отключался и потом почти не помнил, что было. Это было прекрасно, но как именно, описать и даже представить не получалось. А все, что происходило между ним и Кристианной, сохранялось в памяти в мельчайших деталях.

— Я бы не сравнивал, — наконец выдал он.

— Тогда никого не стоит сравнивать, Сэм.

— Договорились. Что еще у тебя происходило?

Кристианна подцепила тонкой вилкой кусочек тунца из тарелки и обворожительно улыбнулась.

— Я работала, отдыхала, занималась любовью, приводила в порядок новый дом (мы переехали, теперь мы с тобой почти соседи).

— Я слышал что-то об этом. Почему купили особняк не у меня?

— Алексон хотел конкретный дом с конкретной историей и в конкретном месте, — пожала плечами Кристианна. — Я итак приношу тебе кучу денег. Не жадничай.

Официант принес художнику стейк из мраморной говядины. Стейк средней прожарки, листы салата и тонко порезанный картофель в качестве гарнира. Острый соус. Художник надрезал стейк, проверил степень прожарки, попробовал маленький кусочек и удовлетворенно кивнул. Официант испарился, удостоверившись, что все хорошо.

— Если и есть место, где в Треверберге умеют готовить мясо, так оно именно здесь, — блаженно закрыв глаза, промурлыкал Сэм. — Я сотни раз пытался повторить рецепт, но ни черта не получалось. То слишком сухо, то нет нужной корочки, то не те оттенки вкусов. Здесь мясо идеально.

— Мой тунец тоже великолепен.

Несколько минут они ели в полной тишине. Им выделили VIP-комнату, полностью закрытую от основного зала. Музыку гости попросили выключить, чтобы иметь возможность насладиться друг другом. Официант приходил только по звонку или в случае готовности заказанного блюда. Идеальное место для тайных встреч. Сэм скользнул взглядом по мягкому дивану, но передумал. Секс на диване в VIP — комнате его не возбуждал. Нужно что-то более пикантное.

— Так ты что-то говорила про выставку?

— Твоя личная выставка закончилась. Мы продали все, что хотели продать. Ты заработал несколько миллионов, можешь не беспокоиться еще полгода.

— Почему же, — прервал Сэм. — Я почти закончил давние проекты, скоро тебе отдам, продавай.

— О, наш гений ушел в работу?

— Это страшные картины. Они связаны с тем, что происходит в городе.

Кристианна помрачнела.

— Кстати, насчет твоей безумной идеи с ангельской выставкой. Зачем тебе это нужно? Ты загрузил моего мужа бесполезной работой.

— Поясни? — удивился Сэм.

— Ты в курсе, что Алексон лично просматривает каждую присланную работу? — бросила помощница. — Не просто просматривает. Он их все привозит домой. Раскладывает эскизы вокруг себя, смотрит, сортирует. Выбирает, какие брать, какие нет, куда вешать. У меня дом превратился в галерею! Одни ангелы вокруг.

— Есть что-то интересное?

— Дикая куча пародий на Рафаэля во всех возможных вариациях, — грустно улыбнулась молодая женщина, отправляя в рот еще кусочек тунца. — Но есть пара интересных работ. Жаль, что имени автора к ним не приложили.

— Выставка анонимная. Идея в том, чтобы дать возможность любому прислать свою работу и быть услышанным. Многие стесняются показывать то, что делают. Боятся насмешек и критики. Это благотворительный проект для талантов. Мы же не ошиблись? У тебя глаз-алмаз.

Кристианна смягчилась.

— Нет, не ошиблись. Работ действительно много. На следующей неделе начнем застройку.

Сэм кивнул и вытащил из внутреннего кармана эскиз, который сам рисовал некоторое время назад.

— А были ли там работы, похожие на эту?

— Стилем или сюжетом?

— Сюжетом.

Кристианна отодвинула от себя пустую тарелку, сделала еще глоток вина и протянула руку к эскизу. Сэм не без трепета отдал ей клочок бумаги и вернулся к стейку. Почему-то он все время носил этот эскиз с собой. Как важную улику или напоминание о чем-то сокровенном. Если первые дни рисунок сводил его с ума, то теперь художник свыкся с ним настолько, насколько это было возможно. Он чувствовал себя Бильбо, которого заставили отдать кольцо Всевластья в зачитанной до дыр трилогии «Властелин колец».

— Да. Несколько таких эскизов есть, — наконец произнесла Кристианна.

Ее тонкая кожа стала бледной, взгляд потемнел. Губы приоткрылись, но отнюдь не от предвкушения или удовольствия. На лице застыл страх. Живой страх человека, который сталкивается с неизведанной низостью другого человека. Конечно, молодая женщина слышала про убийства в городе. Пусть полиция не выдавала глубинных секретов следствия, все знали, что появился маньяк, который убивает детей, рисует их кровью и оставляет в фойе родного дома. Все знали, что это связано так или иначе с ангельской тематикой, а самого маньяка следствие прозвало Рафаэлем. Диванные критики и эксперты строили свои теории о том, кто это и почему он так поступает. Кто-то отмалчивался. Кто-то взял детей и на лето уехал подальше из города. Месяц покоя миновал, снова погиб ребенок, снова из него сделали ангелочка, но это был не Рафаэль. Город зашумел и успокоился. Сэм показал Кристианне эскиз, понимая, что тем самым выдал ей саму идею выставки. Она умна и сообразит, зачем Мун настаивал именно на таком формате, зачем искал способ заставить всех художников поверить в то, что они могут быть услышанными. И она достаточно умна, чтобы понимать: об этом говорить не следует.

— И никак нельзя выяснить, кто их прислал?

— Я думаю, можно. Магдер должен был об этом позаботиться.

— Будь другом, Крис, найди мне их адреса.

— Подожди, Сэм. До открытия выставки всего ничего. Давай соберем все работы. А потом найдем все адреса и имена. Но только если ты меня как следуешь попросишь.

— Я буду самым старательным в мире художником. Нашел здесь небольшой отельчик. Оценим уровень комфорта?

— Конечно, — ее рука потянулась к кнопке вызова официанта. — И отправимся туда прямо сейчас.

29 июня 2001, 14.34

— Я отправил вам отчеты, у нас все под контролем.

Управляющий, нанятый Рафаэлем почти сразу после создания агентства по предоставлению услуг нянь обратился к нему по имени, но тот не услышал. Он смотрел на мужчину, чуть наклонив голову и думая только о том, что тому следует скорее отправиться на обед. Тогда у Рафаэля появится возможность спокойно дойти до комнаты, где хранятся дубликаты ключей. У него не было времени подготовиться, как обычно. Раньше он брал ключ ночью, уезжал в другую часть города, где снимал копию, и возвращал ключ до того момента, как в офисе появлялась первая няня. Его агентство хранило копии ключей от домов клиентов в сейфе, к которому был доступ только у высшего руководства агентства. И у его хозяина.

Конечно, имени Рафаэля — ни одного из его имен — не стояло на документах конторы. Мужчина, который сейчас лебезил, боялся и пах, как старый трусливый пес, подписывал каждый чек, каждую бумажку. И для всего города он был единственным ответственным лицом. Человек добропорядочный, всю юность и зрелость проработавший в детском доме, ответственный и добрый. Он оказался хорошим руководителем. Рафаэль основал агентство сразу, как приехал в Треверберг. Он понимал, что должен выбирать только идеальных кукол, и нуждался в возможности отсмотреть товар. Идея с агентством нянь, горничных и прочей обслуги пришла сама собой.

После Вены Треверберг показался ему огромным и мрачным. Именно таким, каким должен быть город, которому суждено увидеть высшее проявление творчества. Тогда Рафаэль еще готовился. Он пробовал себя, выбирал способы, смотрел разных детей. Он уже был уверен в том, что это дети до пяти лет — пока еще сохраняется пухлость. И уже почти был уверен в том, что это дети до кризиса трех лет. Дети, которые еще не осознают себя как отдельную личность, которые еще не превратились в сущих демонов, орущих на улице и в торговых центрах и требующих игрушку. Рафаэль считал, что красота младенческого возраста заключена не только во внешнем совершенстве, но и в том, что эти дети действительно ангелы. А потом что-то идет не так. Образование психоаналитика он получил параллельно с художественным. Вена — лучший город на земле для тех, кто способен видеть, чувствовать и творить.

— Я хочу взглянуть.

Управляющий надулся.

— Я потерял ваше доверие?

Рафаэль покачал головой, изобразил улыбку, искренне надеясь, что она не похожа на оскал.

— Просто дайте мне поработать. Я не займу ваш кабинет надолго.

Управляющий кивнул.

— Хорошо, я спокойно пообедаю.

Рафаэль кивнул и сделал вид, что занят документами. Он активировал компьютер, вбив незамысловатую комбинацию букв и цифр в качестве пароля, пробежал холодными глазами строчки отчетов. В офисе постоянно находился только директор и секретарь.

Няни приходили и уходили, проводя здесь не более получаса. Как правило, они приносили ключи, деньги от клиентов, получали заработанное и нужные документы и выписки. Рафаэль сидел неподвижно минут пятнадцать.

Он выбирал куклу и тщательно изучал распорядок дня всех, кто имел к ней отношение. За несколько лет он открыл несколько фирм, которые заняли примерно треть рынка обслуживания Треверберга. Няни, уборщицы, разнорабочие. Его люди занимались сантехникой, электрикой, делали простой ремонт (у него даже был подписан контракт с ведущими застройщиками города). Он работал с теми, кто жил в частном секторе или хотя бы в таунхаузах, не терпел жителей многоквартирных домов. Куклы, которых содержали в домах и рядом с природой, лучше подходили его замыслу. Выбрав куклу, Рафаэль определял, каким образом может к ней подобраться. Если способа не находилось, он напивался и заставлял себя посмотреть на другую куклу. А тогда, когда устроился работать в Центральный Дом Художника, понял, что пришло время для картин. Потому что здесь он увидел лучшие куклы. Он наконец обнаружил в них то, что не мог в других районах — аристократичность, чистоту, загадку, обещание. В последнее время ему везло. Все куклы, на которые он обращал внимание, находились в доступе. У него была возможность сделать копию ключей домов, где они жили. И он мог спокойно и достаточно подробно изучить распорядок их домашних. Он знал, как работает система видеонаблюдения, если она была, знал, как и где ее отключить и как попасть в дом или поселок, чтобы не остаться на камерах.

Рафаэль встал из-за компьютера. Он успел проверить отчеты, написать карандашом на листке бумаги замечания, отметить время ухода (добавив к нему пять минут) и дойти до сейфа, который стоял в этом же кабинете. Достав из нагрудного кармана маленький ключик, он вставил его в скважину, набрал сложную комбинацию, открыл дверцу и наклонился, изучая маленькие надписи к каждому из десятков развешанных здесь ключей. Ему нужен был ключ от дома Ангела, которого он увидел на ступеньках Центрального Дома Художника. Увидев знакомую фамилию, он улыбнулся, протянул руку, затянутую в латексную перчатку, и взял ключ, подписанный фамилией «Мун».

Глава десятая. Аделия Ковальская

29 июня, 13.48

Бизнес центр «Треверберг», деловой квартал

— Это что такое, Энн?

Аделия строго смотрела на помощницу, которая уже десять минут стояла посреди кабинета, опустив голову и выслушивая замечания.

— Я в кои-то веки открываю журнал и вижу, что все расписание перепутано.

— Прошу прощения, я все поправлю.

— Хорошо хотя бы, что Мун с Магдером не подрались и каждый приехал в свое время. Но не понимаю, как так вышло, что у нас в записях Мун был утром, хотя я жду его только через тридцать минут, а Магдер будет сейчас, хотя на самом деле был утром. Ты только этих двоих путаешь? Или формируешь алиби для Муна, чтобы он сказал своей невесте, что был у нас, а сам мог развлекаться с любовницами?

Энн Лирна отложила журнал и улыбнулась.

— Это моя ошибка. Больше не повторится.

— Не допускай ее пожалуйста. Мне не нужен помощник, который все запутывает.

— Но ведь пациенты приходят строго к своему времени?

— Да. Не представляю, как тебе это удается, когда в записях такой кавардак. И как я теперь покажу журнал полиции? Грин меня сожрет живьем.

Аделия взяла журнал и просмотрела аккуратные строчки, пролистывая страницу за страницей. Она не могла увидеть, как изменилось лицо Энн в момент, когда Ковальская упомянула Акселя Грина. Молодая женщина побледнела и даже помрачнела.

— Детектив запросил наш журнал?

— Я подписала соглашение о неразглашении и не могу с тобой это обсуждать. Исправь расписание, приведи его в соответствие с действительностью и верни мне журнал. А потом, — Аделия подняла на нее глаза, — у меня есть просьба. Личного характера.

Энн улыбнулась. Она забрала журнал и замерла, глядя на начальницу.

— У меня важная встреча после Муна. Она может затянуться на несколько часов. Не могла бы ты посидеть в это время с Меган?

— Моя дочь. Я дам тебе кредитку. Сходите куда-нибудь, покажи ей Треверберг. Сможешь?

В зеленых глазах Энн проступило странное выражение, которое Аделия никак не смогла расшифровать. На долю секунды показалось, что вместо молодой прекрасной женщины в этой комнате оказалось потустороннее существо. И добром от него явно не веяло. И без того бледная кожа приобрела восковой оттенок, даже губы потемнели. Аделия удивленно подняла бровь. Взгляд Энн сфокусировался на ее лице и изменился.

— Да, с удовольствием. У меня свободный вечер.

— Я заплачу.

— Не нужно, мне это в удовольствие, — севшим голосом проговорила Энн. — А сколько лет девочке?

— Почти пять. — Аделия расплылась в улыбке. — Я ни разу не привозила ее сюда, но сейчас у нее такой период, когда лучше не разрывать контакта с матерью. И я решила сделать исключение.

— Я не знала, что у вас есть дочь.

— Об этом никто не знает. Надеюсь, и не узнает?

Энн покачала головой.

— Только не от меня. Пойду позвоню Муну, напомню о сеансе.

Аделия кивнула. Когда помощница вышла из кабинета, психиатр встала с места и потянулась, разминая затекшую спину. Мун был третьим пациентом за день, обычно она выдерживала и большую нагрузку, но сегодня странное чувство тревоги мешало сосредоточиться. Она приехала вчера ночью, заселилась в отель, и из-за дочери не стала проводить привычные ритуалы с шампанским и отдыхом в ночных клубах. Вместо этого пришлось рисовать, читать книги, есть мороженное с мармеладом и смотреть странные мультики, которые сама Аделия терпеть не могла, но делала восторженный вид ради Мадлен. О дочери доктор никому не говорила. О ней знали только близкие родственники и друзья в Варшаве. Ее отец оставил их, и Аделии пришлось справляться самой. Она всегда справлялась сама.

Мадлен не мешала матери строить карьеру, а мать уделяла ей слишком мало внимания. Она пересмотрела свои взгляды вот только что. Когда к ней на прием пришла женщина сорока лет, которая полностью растеряла контакт с детьми. Эмоционально тяжелый случай и целая череда принятых женщиной решений, которые ударили по врачу мощным резонансом, заставили ее обратиться к супервизору за помощью и в свою очередь сделать невозможное: вырваться из сценария, который она себе наметила. Аделия поняла, что через десять лет не простит себе то, что допустила столь распространенную ошибку занятого родителя. Нужно научиться совмещать любимую работу и ребенка. Она справится. Она всегда справлялась.

Доктор выглянула из кабинета и бросила на стол помощницы пластиковые карты: кредитку и ключ от номера.

— Мадлен в отеле на седьмом этаже, номер написан на карточке. На кредитке есть пара тысяч злотых [1], этого должно хватить, чтобы прекрасно провести время даже с учетом курса. Мун ответил?

— Уже в фойе, — привычно мягким голосом ответила Энн. — Вы уверены, что доверите мне дочь?

Аделия улыбнулась.

— Если ты путаешь записи в журнале, это еще не значит, что я должна перестать тебе доверять. Ты хороший человек, я чувствую это. Вы поладите.

— Не сомневаюсь, я всегда отлично ладила с детьми, — кивнула мисс Лирна и вернулась к журналу. — Я оставлю это на столе. Или отвезти в участок?

— Грин пришлет стажера за ним завтра. Спасибо, Энн.

Аделия вернулась в кабинет. Тревога вроде бы улеглась, но отголосок ее еще шептал о чем-то, пытаясь пробиться к интуиции. Они с Энн работали несколько месяцев, и девушка ни разу ее не подвела, хотя владела собственным маленьким бизнесом, который требовал внимание подобно ребенку. Лирна говорила, что хочет стать психотерапевтом, и решила посмотреть, как на самом деле строится работа этих специалистов, чтобы окончательно принять решение. Образование Энн получила педагогическое, но работать в школе долго не смогла. На собеседовании она рассказала Ковальской трогательную историю о том, что ей мало контакта с учениками и не нравится говорить то, чего требует бюрократия. Энн преподавала историю и была вынуждена уволиться в тот момент, когда наотрез отказалась признавать США победителями во Второй мировой войне. Сама Ковальская историю двадцатого века не любила и дискуссии на тему политики не терпела, но уважала людей с принципами.

Энн зацепила ее тем, как подавала себя, простой и понятной позицией относительно будущей работы и самим фактом того, что у нее есть кофейня. Аделии нужен был человек приходящий, на тот момент она бывала в Треверберге всего пару раз в месяц, и не могла платить полную ставку. В общем, они сошлись целиком и полностью. И Ковальская начала доверять ей настолько, что теперь попросила остаться с дочерью. Обычно доктор не смешивала личное и рабочее, но в этом городе все шло наперекосяк.

Телефон на столе ожил. Аделия вздрогнула от неожиданности и нажала на кнопку громкой связи.

— Доктор Ковальская, к вам Самуэль Мун.

— Пусть заходит.

Аделия набрала воздуха в грудь, задержала дыхание на три секунды и выдохнула. Последний рывок, и можно будет перед встречей зайти в душ, сбросить с себя усталость. Она должна была увидеться с доктором Марком Карлином, знаменитым специалистом по профилированию серийных убийц, который пережил катастрофу, потеряв ребенка, но нашел в себе силы заниматься расследованием дальше. Марк позвонил ей вчера и сказал, что нуждается в помощи психиатра, но не может обратиться к ней официально — следствие не имеет достаточно данных для запроса через управление. Ковальская, которая прочла все его статьи, диссертацию и следила за его профессиональной деятельностью, с удовольствием согласилась. Перед встречей она волновалась, как перед свиданием, и поэтому решение спровадить дочь с Энн показалось ей максимально логичным и простым. Почему бы, собственно, и нет?

Самуэль Мун прошел в кабинет, устало улыбнулся врачу, дождался приглашения и сел на кушетку. Ложиться он не стал. Он выглядел помятым, Аделия почувствовала слабый запах алкоголя. Серо-зеленые глаза художника стали прозрачно-серыми, потускнели, скулы ввалились. Трехдневная щетина оттеняла лицо темными пятнами. Волосы давно было пора постричь. И при этом на нем был идеально отглаженный костюм из молочного хлопка, рубашка на загорелой груди расстегнута на две верхних пуговицы, а отросшие волосы расчесаны идеально.

— Я прошу прощения, пил, — вместо приветствия сказал Сэм. — Я снова спал с Кристианной. А потом пришел домой и спал с Теодорой. И опять не помню ничего, что было между мной и Тео. Скажите, доктор, может, она опаивает меня каким-то зельем, чтобы я ничего не помнил? Может, это так ужасно, что моя психика просто защищается от нее? Или так прекрасно, что я настолько дорожу воспоминаниями, что прячу их от самого себя?

— Если хотите, мы можем попробовать гипноз, — спокойно предложила Ковальская.

— Я пока не готов к гипнозу, доктор, — покачал головой Сэм. — Я просто хочу понять, что происходит, понять, что мне с этим делать. Я помню, как целую ее, помню, как выглядит ее тело, как пахнет ее кожа, помню, какая она на ощупь, что она прохладная, холоднее, чем у меня. Но я не помню, как владею ей. Все, что идет за прелюдией, растекается. Будто и не было. Будто этой женщины нет в моей жизни, и я все себе придумал.

— Массовых галлюцинаций такого рода не бывает, а я часто вижу новости о Теодоре Барт. Если та женщина, которую показывают по телевизору, и та, которую вы видите дома, одно и то же лицо, значит, она реальна.

— Как убедиться в том, что это именно она? — улыбнулся Сэм.

Аделия смягчилась.

— Что вас беспокоит, Сэм? Что вы не помните секс с Теодорой? Или что вы изменяете ей, потому что хотите все помнить и контролировать это?

— Я изменяю ей не потому, что хочу что-то контролировать. Это… это другое.

— Я так живу, — пожал плечами Мун. — В последнее время мне сложно рисовать.

Ковальская промолчала. Он резко переключился, а это значит, что подавлен и потерян. Мун отвел глаза. Он будет скакать с темы на тему, немного успокоится, а потом опять уйдет в запой. Он не поддавался терапии и не хотел прорабатывать ничего внутри. Он хотел просто говорить и балансировать на этих разговорах, как делает большинство. Но он щедро платил ей, а она не имела ничего против того, чтобы за хорошее вознаграждение послушать нытье известного человека. Хотя прекрасно понимала, что это не ее клиент.

— Я боюсь подходить к картине, боюсь снова нарисовать ангела или увидеть его в деталях. Сны стали гуще, мысли мрачнее.

— Вам станет легче, когда маньяк будет пойман?

Мун поднял глаза на доктора.

— Когда он будет пойман, я вздохну спокойно. Ведь только так я на сто процентов буду уверен, что это не я.

Глава одиннадцатая. Говард Логан

29 июня 2001

14.21, Центральное управление полиции Треверберга

Говард допил кофе (пятую кружку за этот день), прицельным броском отправил смятый стаканчик в урну и посмотрел на Карлина, который с независимым видом вытянулся в большом кожаном кресле. Они оккупировали кабинет Грина. Сам Грин отсутствовал. Аксель пропадал у шефа, отчитываясь о проделанной работе. Каждый час он возвращался к команде и требовал информации, Логану приходилось держать оборону. Они в ускоренном темпе искали сведения о пропавшем Александре Мирдоле и его сестре, но пока не могли пробиться. Война за правду шла несколько дней, и все порядком подустали, пока Лок не психанул и не кинул запрос своему старому другу-хакеру. Что, естественно, было возможно сделать только неофициально. Грин рассвирепел, но успокоился, когда Логан пообещал потом свести концы с концами для руководства.

Говарда мелко трясло от кофеина. Зрачки расширились, словно он обкурился. Молодой полицейский даже подумывал о том, чтобы взять у Лока пару косячков, но так и не решился заговорить с ним о перерыве. Или времени не нашел. Рэй в свою очередь не вылезал из архива, перепроверяя списки учеников Штерна и надеясь, что найдет еще что-то. Будто они могли что-то упустить.

Они точно что-то упустили. Говард поднял затуманенный взгляд на некогда белую стену. Еще месяц назад здесь висело три с половиной фотографии, линии еще не были прочерчены. Сейчас стена напоминала аппликацию больного шизофренией. В ней присутствовала определенная гармония, но в целом эта паутина фотографий и взаимосвязей, реализованных с помощью красной шерстяной нити, стала совершенно нечитаемой. Последней каплей стал момент, когда они попытались вписать в эту картину жертв Душителя. Убийства наслаивались друг на друга по датам, но между ними не было никакой связи. Или они ее не видели.

Если предположение Марка верно, и Душитель — это женщина, Эдола Мирдол, то связь должна быть. Они друг друга вдохновляли. Или же у следствия не все дела, которые можно отнести к Рафаэлю. Они точно установили, что маньяк учился и смелел. Его след начал прощупываться только в прошлом десятилетии, когда он начал делать наброски, связанные с ангелами. Позы, атрибутика. Но что было до того? Что он делал предыдущие семь лет, когда ушел из детского дома и переехал в Прагу, а оттуда в Вену? Что он делал, когда жил в Треверберге? Говард был уверен — тренировался на кошках. В буквальном смысле. Потом на детях. Но кто первый убил?

— Эдола Мирдол, — в десятый раз начал он вслух. Марк вскинул голову и посмотрел на него. — Родилась 25 марта 1973 года в Праге. Мать — Акация, господи, Мирдол. По отцу данных не нашли, судя по всему он умер, когда Акация была беременна дочерью. Эдола младше брата на восемь лет. Алексона определили в Тревербергский детский дом. А Эдолу перевели сюда в 1976, когда ей исполнилось три. До 1976 она жила в доме малютки в Праге. Александр покинул Треверберг в 1983 году, когда ему исполнилось восемнадцать. Мы знаем, что он общался с Акселем, хотя и был существенно старше. Для подростков три-четыре года — это целая жизнь. Эдола жила там до 1992 года. В 1992 году она устроилась работать в дом малютки нянечкой. Примечательно, что в 1990 году у нее умерла дочь.

— От чего?

— Муковисцидоз. Задохнулась, не спасли.

— Ее собственный ребенок задохнулся, потому что его легкие наполнились слизью, и она начала убивать, — проговорил Карлин. — Когда открыли дело Душителя?

Говард приподнялся, чтобы взять нужную папку. Аккуратно раскрыл ее и разложил листы, отпечатанные на машинке в поисках нужной даты.

— 25 декабря 1990 года, Рождество. Мюррей Артель. Убит на территории заброшенной фабрики Адама Рояля.

— Жаль, что бизнес Адама рано умер. Он делал великолепные часы.

Говард удивленно изогнул бровь и отложил бумаги.

— Я не разбираюсь в часах.

— У меня есть одни, я тебе как-нибудь покажу. Они считались швейцарскими часами, потому что второй офис фирмы находился в… а, неважно, извини. Что там по поводу Мюррея?

— Повесили, украсили.

— То есть, это тоже в какой-то мере картина?

— Если это делала Эдола, это, скорее, дань памяти, уважения, заботы. Лучше смерть, чем та жизнь, которую знает Мирдол.

Карлин медленно кивнул.

— Иногда я думаю, что действительно лучше смерть, чем та жизнь, которую нам приходится жить, Говард. Что еще известно об Эдоле?

— У нас есть ее характеристика от Сары Опервальд-Смол.

— И что пишет Сара?

— Что Эдола подвергалась насилию сексуального характера в детском доме, поэтому нуждается в дополнительной заботе. О, ей выплачивали стипендию в течение двух лет после того, как она повзрослела и покинула детский дом. Я знал, что в Треверберге хорошая программа для сирот, но не настолько же.

— У предпринимателей социальная сфера на хорошем счету для инвестиций и обеления собственного имени. Детский дом тянула семья Кеппелов, британских аристократов, которые построили половину города. Возможно, у администрации был проект по поддержке особо трудных подростков, чтобы им было проще социализироваться. Жаль, что почти не осталось свидетелей.

— Только Аксель. Сара погибла.

— Сара не смогла бы ответить на вопросы, — грустно улыбнулся Марк. — Она была не в себе.

— О, — Говард откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. — Сара дает Эдоле хорошую характеристику, возможно, помогает со стипендией. А Эдола убивает ее ребенка?

Карлин выпрямился и посмотрел на стажера. Его лицо приняло странное выражение взволнованного удовлетворения. Темная челка упала на лоб, глаза блестели.

— А такое часто бывает. Если психика нестабильна, если стерты границы, и человек начинает жить в собственной системе координат, он не способен чувствовать чужую боль, зачастую он даже не способен понять, что делает что-то плохо. Возможно, Эдола искренне считала, что таким образом она спасает ребенка. Эмпатия на нуле.

— В моей голове что-то не сходится, — развел руками Говард. Он протянул руку и взял со стола смятую пачку сигарет. Закурил. — Я не могу представить юную девушку, которая душит детей.

— Но ты легко можешь представить юную девушку, которая украшает этих детей?

— У меня взрывается голова от всего этого, — пожаловался Логан.

— Самый мощный взрыв ты испытаешь в момент, когда установишь настоящую личность преступника. Ты чувствуешь, как щекочет мозг от осознания, что разгадка близка?

— Вы что-то узнали?

В кабинет вошел Грин. Аксель сменил кожаную куртку на джинсовую, под которую надел светло-синюю рубашку. Голубые джинсы странным образом удлиняли его ноги, придавая всему образу некую игривость. Но строгие кожаные туфли завершали образ, возвращая в суровую действительность полицейского. Грин собрал волосы в хвост. Синие глаза смотрели прямо и устало. Он закрыл за собой дверь, молча прошел на свое место и сел. Говард смотрел ему в лицо.

— Я жду результата с минуты на минуту.

— Бери телефон и звони.

— У него нет телефона.

— Тогда бери компьютер и пиши.

— Пойду к мисс Ти, — пробурчал Говард. — Сеанс связи возможен только из ее отдела.

— Без имени преступника не возвращайся.

Говард кивнул, бросил выразительный взгляд на Карлина, докурил сигарету, отправил окурок в пепельницу и с недовольным видом вышел из кабинета. Он не любил доставать людей. Если задача дана и сроки обозначены, то не стоит лезть и названивать с требованием сделать что-то быстрее. Этого не любит никто, а айтишники — в особенности.

Говард зарулил в столовую, взял две чашки кофе и поднялся на этаж, где располагался отдел Камиллы Тейт и архив. Ему чудом удалось не расплескать горячий напиток, когда в открывшийся лифт хлынул поток. Говард закусил губу, думая о том, что он чувствует себя маленьким мальчиком на границе потрясающего открытия. Он как ученый, у которого внезапно отобрали все измерительные приборы. Есть гипотеза и есть чутье, что он прав, но нет ни грамма доказательств. Он понимал, что следствие приняла мысль, что Александр Мирдол и Эдола Мирдол — брат и сестра-убийцы, которые издевались над городом уже десять лет, скорее от недостатка данных, чем от того, что эта гипотеза верна. Начнем с того, что девушка, которая вешает детей — история скорее из детективных романов в мягких обложках, которые продают по доллару на вокзалах, чем реально живая версия для серьезных детективов. Связь Штерна и его учеников с Рафаэлем очевидна благодаря картине. А если маньяк просто увидел это полотно на какой-то из выставок? Выставлялось ли оно? Но даже если Рафаэль действительно ученик Штерна, какая гарантия в том, что это Мирдол?

Месяц назад Грин откинул мысль, что убийца — это Мерт или Мун. У Муна не было конкретного алиби, но его психологический портрет не соответствовал тому, что делал Рафаэль. А у Мерта, у которого, очевидно, снова поехала крыша, и были все шансы убивать, оказалось железное алиби. 3 апреля он был на работе во время убийства, и это смогла подтвердить целая дюжина не связанных друг с другом людей.

— Мне кофе несешь?

Говард вздрогнул от неожиданности и чуть не уронил оба стаканчика. Перед ним стояла Мира. Если бы ему задали вопрос, помнит ли он, спала ли она сегодня с ним в постели, он бы не смог ответить. Не помнил. Голова кипела от напряжения и чувства ответственности за то, что Рафаэль может убить в любой момент. Он просто готовится. Снова готовится, Говард был уверен в этом!

— Прости, надо было взять третий, не думал, что встречу тебя здесь.

— Ну понятно, все для его величества Рэймонда Лока. Кофе ему не повредит. Он уже два часа спит на диване в архиве.

— И как его не прогнали?

— Майкл добрая душа.

Майкл Сид, бессменный единоличный правитель архива, не отличался добротой. Но Мира ладила со всеми в этом огромном здании.

— Пойду разбужу.

— Ага. Только осторожнее. Будет обидно, если тебя случайно убьет взбешенный криминалист. Я еще не все успела попробовать.

Она рассмеялась и повернулась, чтобы уйти. Говард развел руками, удерживая в них стаканчики с кофе.

— Ты придешь сегодня вечером?

Мира обернулась.

— Я приду.

Логан кивнул и отправился к архиву. По меньше мере, Лок на месте, а разбудить его — дело десятое. Конечно, никто в здравом уме не стал бы подходить к Рэю в такой момент, но выхода не было. Грин зверствовал (а это означает только то, что Старгард сдирал с него шкуру), нужно найти ответ на заданный вопрос. Говард пинком открыл дверь и прошел в мрачное помещение архива. Здесь стояли бесконечные компьютерные столы, с противоположной от входа стороны находилась огромная дверь, за которой скрывался бумажный архив. У нее стоял стол Майкла, которого сейчас в помещении не было. Лок дрых на диване, положив руки под голову и забросив ноги на подлокотник. Молодой полицейский остановился, против воли рассматривая его лицо, которое во сне приняло незнакомое почти величественное выражение. Четко высеченные черты, высокий лоб, тонкие губы, обычно насмешливо выгнутые, сейчас легко улыбались. Он будто помолодел и одновременно выпал из времени. Говард отвернулся, поставил кофе на стол и подошел к офицеру. Коснулся его плеча. Рэй открыл глаза и нахмурился.

— Какого черта ты тут делаешь?

— Я принес тебе кофе.

Рэй опустил ноги на пол, сел и протер глаза. Потом протянул руку. Говард подал ему стакан с кофе и сам наконец с удовольствием пригубил напиток. Рядом с Локом ему было спокойно, несмотря на взбалмошный характер последнего. Конечно, работу в полиции Логан представлял себе не совсем так, но пока не разочаровался. Даже бумажная волокита и бюрократия не портили настроение. И гнев Грина казался чем-то вполне допустимым и естественным.

— Зачем ты меня разбудил?

— Грин велел немедленно получить данные по Мирдолу. Я думаю, что у тебя лучше получится выбить их у…

Лок сделал несколько глотков, возвращаясь в реальный мир. Он провел рукой по волосам, приводя их в порядок, помял щеку, сжал лоб. Говард следил за ним молча, ожидая, пока он примет какое-то решение или пошлет все нахрен и лично скажет Грину, что нужно еще время. Но вместо этого криминалист подошел к ближайшему столу с компьютером, включил его и сел в кресло. Поставил кофе на стол и потянулся.

— Умеешь ты достать, Логан.

— Что ты рассчитываешь найти в этом компьютере?

Лок не ответил. Он активировал нужную программу и вытащил данные, которые удалось собрать по Мирдолу. У них не было ни одной фотографии. Только записи из детского дома, с границ государств, из академии, выписки с мест, где он жил. Конечно, хорошее фото дало бы немногое, но его можно было бы показать по телевидению, разместить в газетах и призвать на помощь общественность, как всегда делало следствие в подобные моменты.

— Ты не хочешь написать своему… хм… другу? — проговорил Логан, снова привлекая к себе внимание коллеги.

— Если он не пишет, значит, нечего сказать, — отрубил Рэй, включая почтовую программу. — Но я, конечно, проверю. Грин озверел, что мешает людям работать?

Говард присел на край соседнего стола и улыбнулся.

— На него давит шеф, на шефа давит администрация и пресса. У нас параллельно два дела, а следствие не дает никакой версии. Завтра пресс-конференция, и мы должны выдать что-то серьезное. А серьезного у нас нет. Конечно, мы можем заявить на весь мир, что убийца — Мирдол, но если это не так? И, что хуже, если это так, и он узнает себя и затаится. Тогда мы его никогда не поймаем.

— Он снова убьет и обязательно ошибется.

— Не хочется за свою нерасторопность расплачиваться жизнью детей.

Стажер промолчал. В конечном счете как бы следствие не нуждалось в дополнительной информации, каждая ее частица — чья-то смерть и чье-то горе. Лок изменился в лице, когда увидел, что в его ящике есть непрочитанное письмо. Говард заглянул в монитор, затаив дыхание. Криминалист медленно открыл письмо. Там оказалась ссылка на какой-то сайт. Рэй нажал на нее, и оба замерли, не веря своим глазам. Это был скриншот экрана, на котором была открыта таблица Excel с большим количеством строк и столбцов. Здесь находились имена людей, данные их документов. Журнал, в котором кто-то с кропотливостью маньяка фиксировал, кому он делал поддельные документы. Строчка номер семнадцать была обведена красной линией. Рядом значился комментарий, напечатанный прямо на скрине: «он воспользовался картой на имя Мирдола уже после того, как объявил себя Алексоном Магдером».

Глава двенадцатая. Кристианна Магдер

29 июня 2001, 15.32

Старый Треверберг, особняк Алексона Магдера

Кристианна выключила воду в ванной, поднялась, потянулась и взяла полотенце. Вытащив изящную ножку из воды, она тряхнула ей, чтобы сбросить капли и осторожно поставила на пол. Улыбнулась своему отражению в запотевшем зеркале и закуталась в полотенце. Взяла другое, поменьше, и обернула им волосы. Парикмахер Лиза состригла добрую половину длины, и Крис чувствовала себя обновленной. Ей остро не хватало Самуэля в те полтора месяца, что они не виделись. Муж вел себя странно, секс стал отрывистым и коротким, и молодая женщина, полная сил и желания, начала сходить с ума. Да, она пошла к начальнику и буквально предложила ему себя, но мгновение унижения стоило того, чтобы наконец почувствовать полное удовлетворение. Кристианна знала, что Алексона не будет весь день и весь вечер, а она, пользуясь положением, может устроить себе выходной. И даже — чем черт не шутит — снова пересечься с Муном.

В Сэме была настоящая магия, которая не позволяла девушке посмотреть на других мужчин. Замуж она вышла по расчету, Алексон был еще молод, привлекателен и весьма обеспечен, он не гулял, не позволял себе резких слов или неуважения в адрес жены, и женился, скорее, из необходимости, чем по желанию. Их союз был прост и гармоничен. Кристианне нравились его простые, прохладные ухаживания, его отчужденность, замкнутость, нравился его социальный статус и фамилия. Ей понравился его дом. Она не хотела ничего менять и не жалела о своем выборе. Она стала замужней женщиной, у которой был великолепный любовник. И в этом ключе ее положение более выигрышное, чем у Теодоры — Кристианне никто не изменял. Конечно, она не рассказывала Алексону о своих похождениях. Она вообще ему мало что рассказывала. Да и он ей. Она встречала его дома в шелковом халате, заказывала или готовила еду, они ужинали, потом занимались любовью и засыпали рядом на постели без объятий. Алексон спал удивительно тихо, во сне будто молодел. Именно увидев его спящим, Кристианна подумала, что вот с таким мужчиной она не пропадет. Спокойный, зрелый, уравновешенный и добрый. Жесткий с подчиненными, со своей женой он был сущим ангелом. Он не требовал от нее рожать (более того, они ни разу не говорили о детях), не требовал сидеть дома и превращаться в домохозяйку. Ему нравилось то, что его женщина успешна, работает с известным художником и молода. Если он и подозревал, что Кристианну и Самуэля связывают не только рабочие отношения, то виду не подавал.

Молодая женщина протерла кожу лица тоником, улыбнулась. Она сняла полотенце с волос, слегка их промокнув, и они рассыпались влажным водопадом по плечам. Кристианна отбросила пряди с лица, взяла крем. В теле звенело предвкушение и мольба. Она проснулась уже после того, как Магдер ушел на работу, сделала несколько важных звонков, подтвердила очередной смотр картин Муна и отправила Самуэлю сообщение о том, что соскучилась. Тот ответил не сразу, и полученный ответ ей не то чтобы понравился. Художник сообщал, что днем он очень занят, а вечером договорился поужинать со знакомой. Еще через несколько минут пришло сообщение, что у него будет окошко в районе шести, и она может подъехать к мастерской. А прям перед тем, как Кристианна отправилась в ванну, Мун написал, что сам приедет в отель в десяти минутах езды от дома Магдера. Ей нравилось его непостоянство, нравилось, что художник хочет ее также сильно, как она его.

Она закончила с лицом и взяла в руки фен. Она должна выглядеть лучше всех, лучше самой себя. Лицо уже сияет свежестью и чистотой. Скоро волосы, сейчас короткие, едва достигающие лопаток, обретут нужный объем и форму. Она выберет брючный костюм с топом и сексуальным приталенным пиджаком.

Кристианна вышла из ванной комнаты через двадцать минут. Она нанесла легкий макияж, уложила волосы, выбрала новый комплект белья цвета грозового неба, который прекрасно сочетался с золотистой кожей ее длинного тела. Она обладала внешностью модели и прекрасно знала это. Она привыкла к вниманию мужчин, которыми пользовалась, едва осознав себя как женщину. В четырнадцать лет она впервые позволила мужчине к себе прикоснуться. Она выиграла городской конкурс красоты, и поняла, что ее внешность — это деньги. Чтобы не обидеть мать, Кристианна поступила в институт и даже неплохо училась. Но основной заработок шел от модельного бизнеса. А потом появился Мун. Сейчас Кристианна стала одним из самых успешных агентов в Европе. Она каждый день получала предложения о работе и всем отказывала. Ее приглашали на конференции, открытые лекции, призывали поделиться опытом, рассказать, как за пять лет можно поднять продажи в десять раз. Она отшучивалась. Как она скажет на весь мир, что любовь делает невозможное?

Кристианна вышла в гостиную. Дом был большим, но удивительно теплым. Никакой влаги и сквозняков, присущих большим домам и замкам. Девушка огляделась, прекрасно зная, что сейчас здесь никого нет. Горничная ушла, Магдер вернется домой ночью, и все же что-то привлекло ее внимание. Что-то необычное. Крис накинула на плечи махровый халат, пересекла гостиную, вышла в длинный коридор. В эту часть дома она не заходила. Здесь находился кабинет мужа, а он не любил, когда его беспокоили. А у нее не было особого интереса к тому, что он делал. Войдя в коридор, она поняла, что именно ее удивило: дверь в кабинет Алексона была приоткрыта, несмотря на высунутый язычок замка. Видимо, он торопился и не проверил, закрыл ли кабинет. В комнате было темно из-за плотно задернутых штор. Влекомая скорее интуицией, чем любопытством, молодая женщина вошла в кабинет, стараясь ни к чему не прикасаться. Перед ней раскинулась огромная комната на двадцать или тридцать квадратных метров. В противоположном от входа конце находился просторный стол из древесного массива, на нем лежали какие-то бумаги, письменные принадлежности (Магдер любил перьевые ручки и с удовольствием принимал их в дар). Справа от входа находился уголок для отдыха. Мягкое кожаное кресло, торшер и столик. Видимо, здесь Алексон читал или пил кофе. Слева — большой книжный шкаф из темного дерева. Настоящая галерея из биографий и работ самых различных художников. Неудивительно, он же директор ЦДХ, должен разбираться в искусстве.

Удивило другое. Справа от рабочего стола она заметила скрытую дверцу. Такие делают фотографы, чтобы отделить лабораторию от рабочей зоны и избежать засвета пленки. Во рту стало горько, голова взорвалась искорками боли, но Кристианна прошла вперед. Сердце тяжело билось в груди и внезапно остановилось, когда она пересекла кабинет и прикоснулась к двери, толкая ее вовнутрь. Она оказалась в маленькой комнатке. Девушка включила тусклый свет и потеряла дар речи от увиденного. Стена справа зашита полками. На них расставлены акварели в рамках. Кристианне не нужно было присматриваться, чтобы узнать руку Самуэля Муна. Две стояли отдельно, они были побольше. Незамысловатый пейзаж. Мун рисовал их во время строительства поселка Художников и дарил тем, кто покупал дома. А несколько лет назад начал дарить их всем заказчикам его фирмы по ремонту домов. Зачем Магдеру понадобились картины Муна? Такие несвойственные ему. Шутка ли для художника его образа — акварель. Кристианна опустила взгляд и увидела старый мольберт. На вид ему было лет двадцать. На нем был размещен клочок бумаги из скетчбука. Эскиз изображал маленького ангелочка. Ребенок смотрел в небо, на губах застыла спокойная улыбка, волосы аккуратно уложены. Присмотревшись, она поняла, что ребенок на рисунке мертвый. Кристианна сделала шаг назад и уперлась спиной в косяк двери, вскрикнула от неожиданности — ей показалось, что кто-то вошел в кабинет. Но нет. Все было тихо, спокойно и мертво.

Она нашла сотни эскизов. Они были развешаны по стенам, лежали на столе здесь же. Один и тут же сюжет в разных вариациях, разные формы облаков, разные прически у ангелов, разное расположение крыльев. Будто он искал ту совершенную форму, которую сможет запечатлеть и сохранить в веках. Она как завороженная перебирала эскизы, до конца не понимая, что все это значит. И что означают собранные работы Самуэля Муна.

Мертвенную тишину дома пронзила оглушительная трель. Кристианна вздрогнула всем телом, уронила рисунки, которые держала в руках, и обернулась. Телефон вопил в гостиной. Она не взяла с собой сотовый, на котором забыла поставить тихий режим, и теперь он надрывался на весь дом. Так можно стать заикой. Молодая женщина выругалась, выключила свет в тайнике мужа, скользнула в кабинет и бегом побежала к телефону. Она не успела, аппарат замолк, высветив незнакомый ей номер. Через несколько мгновений экран погас. Кристианна села на диван, взяла телефон в руки. Надо позвонить Сэму. Она нажала на 8, подержала кнопку, и экран вспыхнул, показывая, что аппарат набирает номер художника. Пошли гудки. Первый. Второй. Третий. Кристианна бросила взгляд на часы. Почти четыре часа дня. Где он может быть? Она нажала «отбой» и бросила телефон на диван. На глаза навернулись слезы. Жгучие слезы непонимания.

Хотя кого она обманывает. Она поняла все в тот момент, когда увидела потайную дверь. Это невозможно, это страшно, неочевидно и странно, но интуиция вопила дурным голосом, требуя соблюдать осторожность. Телефон снова заорал. Крис улыбнулась, смахнув слезы, надеясь, что это Сэм, но нет. Все тот же незнакомый номер.

— Кристианна Магдер, слушаю вас.

— Детектив Аксель Грин, мадам, — ожила трубка незнакомым мужским голосом. — Полиция Треверберга.

— Чем могу помочь? — Она знала, чем.

— Мы ищем вашего мужа. Где он может быть?

— На работе, на встрече с кем-то из партнеров. А что случилось?

— Я не могу сказать.

— Детектив, — она выдохнула.

Кристианна закрыла глаза, прислушиваясь к дыханию незнакомого и явно взволнованного мужчины, который ждал ее слов. Они знают. Они все знают.

— Я только что нашла дома странные рисунки и целую коллекцию акварелей Самуэля Муна, которые он дарил своим клиентам по строительным делам. Не знаю, что это означает.

— Я пришлю к вам криминалистов. Ничего не трогайте.

— Но я уже трогала рисунки.

— Больше не трогайте. Никого не впускайте в дом, кроме полиции.

— Детектив. Это он? Мой муж — Рафаэль?

— Я не могу комментировать. Будьте осторожны и не покидайте дом. Мы скоро приедем.

— Это значит, что Самуэль Мун не виноват?

Если Аксель и улыбнулся, то виду не подал.

— Мы обязательно с вами обо всем поговорим после того, как найдем вашего мужа. Полиция будет у вас через семь минут. Если вспомните, куда он мог пойти, пожалуйста, позвоните мне.

Глава тринадцатая. Аксель Грин

29 июня 2001, 16.25

— Его нет дома. Где он может быть?

Логан посмотрел на начальника глазами затравленного зверька. Грин смерил его ледяным взглядом.

— Если предположить самое плохое, то он сейчас убивает какого-то ребенка, — тихо сказал стажер. Спесь с него слетела, уступив место больному чувству ответственности: любая следующая смерть от рук Рафаэля автоматически становится возможной по вине следствия. — Или работает. У него много встреч как в Треверберге, так и за его пределами. Он может быть где угодно.

— Позвоните Ковальской, уточните, был ли Магдер у нее сегодня и если был, то во сколько ушел, — бросил Грин.

— Минуту, — откликнулся Рэй, который до этого момента сохранял поразительное спокойствие, не ввязываясь в перепалку.

Криминалист вызвал Грина сразу, как только они прочли письмо и узнали имя. Аксель влетел в архив, внимательно посмотрел скриншот, изучил вложенный файл, помолчал несколько минут, а потом отдал короткое распоряжение: достать ему номер Кристианны Магдер и отправить группу в Центральный дом художника. Группа уехала через тринадцать минут (нужно было дождаться ордер на арест от шефа), а номер Акселю принесла сама мисс Ти еще через пять минут. Камилла вручила ему стикер с цифрами, сообщила, что он ничем не будет ей не обязан, если поймает эту тварь, и скрылась в своем кабинете.

— Зато мы точно знаем, что Рафаэль и Магдер — одно и то же лицо, — неожиданно спокойным тоном проговорил Грин, следя за тем, как Рэй достает из кармана телефон.

Говард и Лок дружно посмотрели на детектива в ожидании продолжения. Аксель сел на край стола, медленными движениями собрал волосы в хвост и посмотрел на них тяжелым взглядом, в котором сейчас проступало странное волчье выражение. Он изменился. Ни Говард, ни Лок не работали с ним над подобными делами и не могли видеть этой трансформации в момент, когда следствие достигает финальной черты, за которой начиналась охота на волков. В голове Акселя картина сложилась полностью, паззлы вставали на место с ураганной скоростью, поэтому внешне он казался заторможенным и спокойным. Темно-синие глаза потемнели, речь стала отрывистой.

— Мадам Магдер нашла в доме эскизы. Он рисовал ангелов, тренировался. Рэй, ты можешь отправиться туда и лично проследить за изъятием доказательств?

Лок прохладно улыбнулся.

— Позвоню Ковальской и поеду. Логан со мной?

— Нет, — покачал головой стажер. — Я должен найти Эдолу Мирдол. Они оба убивают и оба здесь. Если мы поймаем Рафаэля, но не поймаем Душителя, облажаемся, и он — она — продолжит убивать.

Аксель кивнул.

— Я согласен. Ищи, — он сел за стол.

Рэй дозвонился до приемной Ковальской, где ему сообщили, что Магдер был утром и уже ушел. Лок напомнил, что они ждут журнал, на это ему ответили, что журнал сама Аделия передаст в руки Марку Карлину, с которым встречается сегодня. Криминалист передал информацию Грину и вышел, чтобы отправиться к Магдеру домой. Ордер на обыск они получили несколькими минутами ранее: Старгард обеспечил команде зеленый коридор и пространство для маневров.

Вот бы всегда так.

Грин прикрыл глаза.

— Говард, давай поразмышляем, — сказал он, когда за криминалистом закрылась дверь. — Предположим самое плохое. Алексон Магдер сейчас занят не вопросами выставок и денег. Он не у мэра, не у кого-то из своих покровителей, он не в Париже и не в Вене. Он в Треверберге, и занят тем, что выбирает жертву или идет к ней. Или убивает ее в эти минуты.

— То есть, самый плохой сценарий.

Грин кивнул, не открывая глаз. Он выглядел предельно собранным. Высокий лоб бесконечно спокоен и чист, брови неподвижны. Четко очерченные губы мягко сомкнуты. Легкая небритость оттеняет скулы, придавая его лицу демонический вид. Тонкий нос вздернут, лицо обращено к потолку.

— Самый плохой сценарий. Он выбирает тех детей, которых видит. Выбирает их глазами. Ребенок должен походить на идеальный образ, который светится в его больном мозгу. Он должен полностью соответствовать картине Штерна и тем полотнам, которые рисует сам Рафаэль. Он художник. Да… выбор только глазами. Возможно, он фильтрует возможных жертв с позиции того, легко ли к ним подобраться. Подобраться так близко, как это случилось с …

Он осекся. Сел, взял в телефон и набрал комбинацию из трех цифр — внутренний номер кого-то из сотрудников.

— Камилла Тейт, — ожила трубка. — Что тебе надо, Аксель?

— Капитан, мне нужна ваша помощь. Снова, — вежливо отреагировал он. — Это не ваша специализация, но у вас работают лучшие специалисты, которые могут найти информацию быстрее других.

— Я вся внимание.

— Я думаю, что у Магдера есть подставной бизнес. Или у него самого, или у кого-то из его окружения. Вряд ли он там светится юридически, но вы сможете найти концы.

— Это слишком размыто.

— Проверьте его связь со службами нянь, бытовыми услугами — садовники, сантехники, любой ремонт — горничными. С компаниями, которые обслуживали дома Барка и Карлина в первую очередь.

— Принято, детектив, — по голосу было слышно, что Камилла улыбается. — Я пришлю к тебе кого-то, когда выясню.

— Лучше звони. Вопрос срочный, а я могу уехать. Спасибо, я в долгу перед тобой.

Аксель переключался между «ты» и «вы» в общении с Камиллой неосознанно. Капитан ставила определенные границы с сослуживцами, как и сам Грин, и о взаимоотношениях друг с другом после той стычки из-за Марты они так и не договорились. Грин бы не обращался к ней сейчас, но Камилла обладала нужной экспертизой, ресурсами и выдержкой, чтобы в критической ситуации отработать лучше других.

Грин положил трубку и посмотрел на Логана. Тот рисовал на белом листе бессвязные знаки, как делал всегда, когда размышлял.

— Итак, он выбирает жертв глазами. Те, кто приходят в галерею, проходят рядом, — начал Аксель. — Мерт жил рядом с ним, сейчас работает рядом с ним. Сын Карлина был в Центральном Доме художника накануне смерти — Урсулла работала и взяла его с собой. Он смотрит на детей до четырех лет.

— Он затаился на месяц, потому что реализовал свое желание. Он исправил ошибку и успокоился, — проговорил Говард. — Возможно, он затаится еще на несколько месяцев прежде, чем определит новую жертву. К этой картине он шел десять лет.

— И она до сих пор не соответствует эталону — картине Штерна, — возразил Аксель, протягивая Грину фотографию полотна, которую сделал Карлин. — Поза та, отрисовка та, но волосы уложены недостаточно тщательно, крылья смещены по оси, а фон слишком поспешен. Он добился совершенства с позой ребенка, с его образом, понял, как правильно сливать кровь и с чем ее смешивать, чтобы она не сворачивалась слишком быстро. Но я уверен, убийства не закончатся. Все только началось. Сейчас он раскладывает их на ватмане, плитке, земле. Через какое-то время он начнет их подвешивать. Начнет строить рамы. Рисовать на холсте.

— Для этого часа недостаточно.

— Да. Он будет искать способ расширить себе пространство для маневра.

— Ты предлагаешь проверить всех детей, которые приходили в Центральный дом художника с даты смерти сына Карлина?

Аксель посмотрел на стажера странным взглядом.

— Нет. Это тысячи и тысячи детей, это ничего нам не даст. Мы предполагаем сейчас самый плохой сценарий. Возможно, мы найдем его уже вечером, когда он вернется домой. Но если отталкиваться от предположения, что он убивает сейчас, давай также предположим, что ребенка он знает.

— Мун, — неожиданно выдал Говард.

— Дочь Самуэля Муна, София. Она подходит по возрасту. И дом Муна подходит — белое просторное фойе. И наемная няня.

— Бьюсь об заклад, из того же агентства. Где сейчас Мун?

— Понятия не имею.

— Так звони! — воскликнул Аксель, вскакивая с места. — Поезжай к нему домой, немедленно.

Детектив достал телефон, проводил Говарда взглядом и неожиданно для себя набрал номер Теодоры Барт. Бизнес-леди ответила не сразу.

— Слушаю, — услышал он ее уставший голос.

— Аксель Грин, полиция Треверберга. Мне нужно несколько ваших минут.

— Я рада вас слышать, детектив. Я в Праге, вернусь через два дня. Что-то случилось?

— Где мистер Мун?

— Не знаю. У любовницы или в мастерской.

Грин замер. Почему-то это «у любовницы» вызвало глухую животную ярость. Он не терпел измен в отношениях и не одобрял их. А если сталкивался с чем-то подобным, предпочитал не замечать. И уж точно он не позволил бы себе изменять такой женщине, как Теодора Барт. Любой своей женщине.

— Хорошо, а где находится мастерская?

— Так что случилось, детектив?

— Я могу ошибаться, — выдохнул Грин. — Жестоко ошибаться. Но предполагаю, что в эти самые минуты над дочерью мистера Муна нависла опасность.

— Над Софи? Она с няней.

— Вот в этом-то и проблема. Спасибо, мисс Барт. Я позвоню, как что-то узнаю.

— Мне стоит беспокоиться?

Он хотел сказать «нет», но почувствовал, что лгать этой женщине не может.

— Вообще-то да. Вам лучше вернуться.

— Смогу приехать только через пять часов.

— Выезжайте.

— Если вы зря меня…. Ладно, пустое.

— Если я ошибся, найду способ загладить вину, — улыбнулся Аксель.

Теодора тихо рассмеялась и повесила трубку. Детектив выключил телефон. И что все это было? Он сорвал резинку с волос, расчесал пряди пальцами, чувствуя адреналиновую пульсацию в висках. Картина сложилась с глухим щелчком, он увидел всю ее целиком. Мальчик-сирота, брошенный матерью, отвергнутый сверстниками, творческий и чуткий, впечатлительный, с больным чувством вины перед сестрой, рано столкнувшийся со смертью и омертвевший изнутри, не признанный единственным человеком, который мог вдохнуть в него жизнь, Штерном, решил, что должен создать такую картину, которая затмит все, что делали в Вене. Он получает образование. Сначала художественное, потом психологическое. Потом меняет личность, защищает магистерскую по социологии, начинает строить карьеру в Треверберге. Он блестяще разбирается в живописи и хорошо чувствует деньги. Он нравится администрации за спокойный нрав и деловую хватку. Его утверждают. Днем он известный деятель искусств. Ночью — серийный убийца-психопат. Он даже женился. Какая распространенная история. Как часто люди не знают, с кем живут. Как часто полицейским приходится слышать это «да вы что, мой муж не мог никого убить, он такой добрый!». Такой добрый и нежный убийца.

Акселя пробила дрожь. Против воли в сознании встали мрачные картины секретных миссий в армии. Они охотились на опасных людей, которых и людьми-то назвать нельзя. И вершили суд тогда, когда правосудие оставалось бессильным. Они исключали бюрократию, позволяя возмездию действовать без препятствий. Если бы сейчас был рядом его командир, Эдриан Клиффорд, он бы сказал, что такому, как Рафаэль, не стоит давать шанс попасть на лечение в клинику или сесть пожизненно. Такому, как Рафаэль, приготовлена самая большая сковорода в аду, если он существует. И задача каждого солдата и офицера — приблизить эту встречу.

Грин снова стянул волосы резинкой, чувствуя, как дрожат пальцы. Говард ушел. До Муна он дозвониться не смог и решил отправиться к нему домой, чтобы лично проверить гипотезу. Грин остался в офисе и теперь чувствовал себя раненным зверем, которого загнали охотники. Вокруг сплошные красные флажки, за спиной — стена, а перед глазами клинки врагов. Интуиция наконец проснулась, и теперь отчаянно вопила, предупреждая детектива о чем-то ужасном. О чем-то таком, что он не захочет потом вспоминать. Что он выбросит из памяти, как выбросил армию и пережитую боль. Как выбросил Элизабет. Как сейчас выбрасывал Сару, оставляя только светлые и радостные дни из далекого прошлого.

Телефон ожил. Без удивления Грин увидел имя стажера.

— Что случилось? Ты нашел Муна?

— Сейчас еду туда. Аксель, — стажер осекся.

Детектив поморщился. Говард впервые назвал его по имени, и голос звучал крайне испуганным.

— В чем дело, стажер?

— Я выяснил, кто такая Эдола Мирдол.

— О, ты почти заслужил свое звание офицера, — оживился Грин. — Выкладывай.

— Она переехала в Треверберг пять лет назад. Ты знаешь ее под именем Энн Лирна.

Аксель выронил телефон.

Глава четырнадцатая. Марк Карлин

29 июня 2001 года, 17:30

Ресторан «Треверберг Plaza»

Марк выбрал свой самый нарядный и самый стильный костюм из темно-синей ткани, белую рубашку, побрился, уложил волосы, открывая высокий лоб. Про Аделию Ковальскую он много слышал. Она считалась сильным экспертом, много лет занималась проблемой взрослости и старения в психологии, а потом резко переключилась на диссациативные расстройства личности и творческие кризисы. Психиатр, психотерапевт и психоаналитик, она всю жизнь училась, брала самые разнообразные случаи, но совершенно отдалилась от науки. Зато она оставалась «в полях» тогда, когда многие ученые забывали, что такое обычная консультация. Карлин себя к психиатрам не относил. Его узкий профиль, связанный с серийными убийцами, требовал знаний определенной структуры, и иногда он чувствовал острую потребность в том, чтобы пообщаться с кем-то из более приближенных к психологии коллег. Аделия практиковала в Треверберге уже несколько лет, Карлин о ней слышал и даже думал о том, чтобы сходить на сеанс и потолковать о семейных дрязгах, но затянул и лишился семьи. Говорить было не о чем, но так вышло, что все психи, связанные с этим делом, работали с Ковальской. Это было подозрительно, и Марк решил проверить ниточку.

Может, что и раскрутится.

Он заказал столик в лучшем ресторане близ бизнес-центра, где практиковала Аделия, пришел за десять минут до назначенного времени, попросил официанта принести воду со льдом и теперь смотрел в окно, думая о своем. Нельзя было сказать по его красивому и спокойному лицу о том, какая буря еще недавно бушевала в груди. Он не походил на мужчину, в одночасье потерявшего сына и жену. Он казался тем, кем и был на самом деле — видным ученым, специалистом, человеком высокого социального положения и неплохого достатка, который пользуется вниманием у женщин и востребован на работе. Темные глаза Карлина равнодушно скользнули по зале, отмечая знакомые и незнакомые, но характерные лица. Губы остались спокойными. Их тронула улыбка лишь тогда, когда в зале показалась Аделия. Для встречи она выбрала строгий брючный костюм бордового цвета. Черные лодочки, небольшая сумка на плече, а в руке папка формата А4. Видимо, тот самый журнал, за которым приехал Карлин. Увидев Марка, Аделия улыбнулась и приблизилась.

— Рада видеть вас, доктор Карлин. Польщена.

— Доктор Ковальская, — вернул ей вежливость Марк, вставая. Он помог женщине сесть и позвал официанта. Тот принес меню, спросил, нужен ли аперитив, получил отрицательный ответ и скрылся.

Марк занял свое место.

— В этом ресторане готовят лучшие морепродукты. Вы любите тунец? Их стейки из тунца выше всяких похвал.

Аделия бросила на него заинтересованный взгляд.

— Я люблю тунец.

— Отлично. Я взял на себя смелость заказать вино. Надеюсь, вы оцените его по достоинству.

Аделия не ответила. Марк аккуратно рассматривал ее точенное лицо и подведенные алым губы. Ковальская провела рукой по волосам, убирая их от лица, снова улыбнулась. Официант вернулся с вином, налил Карлину несколько капель, чтобы тот мог подтвердить выбор, дождался удовлетворенного кивка, и разлил ароматный напиток по бокалам. Принял заказ и испарился.

— Лучшее обслуживание в Треверберге, — проговорила Аделия.

— И отменная кухня. Спасибо, что согласились встретиться. — Карлин поднял бокал. — Я не могу официально принимать участие в текущем расследовании. С одной стороны, это сковывает. С другой, у меня развязаны руки, и я могу задавать вам самые непристойные вопросы.

Аделия рассмеялась.

— Ваш звонок меня заинтриговал, доктор Карлин…

— Хорошо, Марк. Я бывала на ваших лекциях, читала ваши статьи и книги. Профилирование — невероятно интересная штука.

— Не хотелось применить на своих пациентах?

Она слегка нахмурилась. Вино оказалось отменным. Чуть терпким, но богатым на вкус и аромат. Они сделали по глотку и отставили бокалы, глядя друг на друга так, будто находились на свидании. Но на самом деле эти двое вели сложную многошаговую игру, изучая друг друга. Через флирт можно пробить любую оборону, если оппонент не знает техник.

— Мои клиенты, а не пациенты, доктор, я не веду практику психиатра в Треверберге, приходят ко мне не за лечением, а за тем, чтобы я помогла им найти ту единственную правильную мысль, которая заставит их действовать. Действовать, чтобы выйти из кризиса. Действовать, чтобы измениться и изменить свою жизнь.

— Как вам удается работать в качестве психотерапевта, обладая степенью по психиатрии?

— Психология — отдушина, доктор. Я отдыхаю в Треверберге. И не хочу это менять.

— То есть, я правильно понимаю, что вы не анализируете своих клиентов здесь?

— Если только отчасти. Несмотря на нашу неофициальную беседу, Марк, я не все смогу вам рассказать, — тихо, но строго сказала она. — Этику никто не отменял, мои клиенты доверяют мне самые мрачные секреты своих душ. Если бы я узнала о них что-то противозаконное, и полиция пришла бы с официальным запросом, я бы ответила. Но такого не произошло.

— Полиция не пришла — или вы не узнали?

Вернувшийся с тунцом официант позволил Аделии не отвечать. Марк откинулся на спинку кресла, изучая ее со спокойной улыбкой. Официант расставил блюда, обновил вино в бокалах, убедился, что гостям больше ничего не требуется, и ушел. Следующие десять минут они молчали. Обменялись только короткими репликами о том, насколько восхитительно готовят тунца в Треверберге. Аделия явно собиралась с мыслями, а Марк смотрел на эту потрясающей красоты женщину и с бесстрастной ясностью понимал, что он ничего не чувствует. У него нет никаких желаний, сожалений, ожиданий. Он спокоен и собран и почти мертв внутри. Хотя на самом деле жив. Живее всех живых.

Официант забрал тарелки. Аделия заказала десерт, Марк попросил кофе.

— Полиция не пришла, — наконец сказала Ковальская. — Задавайте вопросы прямо, Марк, я вам отвечу. Но объясните, что происходит.

— Больше пяти лет в нашем городе действует маньяк. Его жертвами стали дети известного вам Александра Мерта. Он убил моего сына. Вследствие поверхностного анализа мы нашли как минимум семь жертв этого человека.

Аделия побледнела.

— Этот человек связан с художественным миром Треверберга. Возможно, он несостоявшийся художник. Он учился в Венской академии художеств у профессора Штерна. У него есть сестра. Он сменил имя и документы и успешно заметал следы. Но он убивает детей одного типа. В этом городе.

— Причем тут я?

— С этим делом связан Александор Мерт, Самуэль Мун. Оба ваши пациенты.

— Мун не маньяк.

— Нет, — покачал головой Карлин. — Я этого и не утверждал. Я говорил, что они связаны.

— Доктор, я работаю в Треверберге уже несколько лет. Ко мне ходят не последние люди в этом городе. На них большая ответственность, у каждого свои проблемы и неоправданные ожидания. И их так много, что мне пришлось нанять помощницу, представляете?

— Да, я знаю. Энн Лирна. Она держит кофейню рядом с участком, ее знают все детективы.

— Милая девушка.

Аделия помрачнела, прикусив губу.

— Милая девушка, но?..

— Иногда она ведет себя странно. Если честно, я бы рекомендовала ей пройти терапию.

Марк выпрямился в кресле и посмотрел на собеседницу более внимательным и собранным взглядом.

— Она выглядит одинокой, но вполне самостоятельной и цельной единицей.

— Она хорошая, да, но сегодня на мгновение мне показалось, что я совсем не знаю ее. Даже жалею, что попросила ее посидеть с Меган.

— Простите, с кем?

— А… Меган, — повторила Аделия. — Моя дочь. Я не смогла оставить ее в Варшаве, пришлось взять сюда. И на время нашей встречи решила, что лучшим вариантом будет оставить ее с кем-то взрослым. Всяко лучше, чем смотреть мультики в отеле.

Телефон Карлина пискнул. Он перевернул аппарат, извинившись, и, прочитав короткое сообщение от Говарда Логана, изменился в лице: «Убийца Магдер. Еду к Муну, возможно, он там». В голове зашумело, на мгновение мир померк. Алексон Магдер. Как это вообще возможно?

— А Магдер тоже ходит к вам на терапию?

— Алексон? Прекрасный мужчина, глубоко несчастный, но изо всех сил борется с внутренними демонами. Он не пропустил ни одной встречи за год.

— Вы не замечали ничего странного, Аделия?

— В поведении Алексона? Нет.

— О чем вы говорили на терапии?

— В основном об его отношениях с женой. Детали рассказать не могу. А в чем дело?

Аделия отзеркалила позу Карлина и улыбнулась. Но она не могла обмануть его — Марк чувствовал, как женщина напряглась. Так вели себя свидетели, которые не хотели давать показания против близких. Так же вели себя те, кто до последнего отрицал очевидное. Это не помощь, не покрывательство. Это близорукость. И если для обычного человека подобное простительно, то для психиатра и психолога — нет. Видимо, Ковальская догадывалась о том, что на самом деле представляет из себя ее подопечный, но не решалась заглянуть за глухую стену, которую он воздвиг.

— Он никогда не рисовал на терапии?

— Я не арт-терапевт, Марк, не люблю эту методику. Вы объясните, к чему этот допрос?

— А Мерт рисовал?

— Мерт не рисует. Мы прорабатывали с ним момент разрыва с творчеством. Для него это тяжелее, чем потеря детей, поверьте. Рафаэль — не он. Он не способен и солнышко нарисовать. Не работает даже гипноз. Александр поставил на все, что связано с творчеством, железобетонный блок.

— А Мун не говорил что-нибудь необычное?

— Не более того, что рассказал вам. Он же признался в убийствах, которых не совершал? — парировала Аделия.

Марк обезоруживающе улыбнулся.

— Право, если бы мы находились в других обстоятельствах, я бы пригласил вас на свидание.

Он хотел сказать что-то еще, но не успел. Телефон снова запищал, на этот раз уведомляя не о сообщении, а о звонке. Экран отразил имя Акселя Грина. Марк нехотя взял трубку, уже зная, что ничего хорошего детектив ему не скажет. Грин не любил телефонные разговоры и предпочитал не звонить, а писать или разговаривать лично. Если он взял телефон для того, чтобы набрать чей-то номер, случилось нечто. Учитывая предыдущее сообщение Логана, надеяться на мир во всем мире не приходилось.

— Я знаю о Рафаэле, — вместо приветствия сказал Карлин. — Я на встрече, извини.

— Я знаю, — отрезал Грин. — У Ковальской. Эдола Мирдол — это Энн Лирна. Она работает у Ковальской, и сегодня должна быть на смене. Ты должен ее найти.

— Черт… — Марк бросил на Аделию помрачневший взгляд.

— В чем дело? — бросил в трубку детектив, судя по всему, он садился на мотоцикл. Через мгновение взревел мотор.

— Ее здесь нет. Найди ее, Аксель.

Марк отключился. Аделия следила за ним с вежливым и напряженным любопытством. Ее красивое лицо потемнело, глаза заблестели. Женская интуиция и наблюдательность психолога заставили ее собраться, словно перед ударом.

— Соберитесь, Аделия, — проговорил Марк, — и ответьте мне на вопрос. Куда Энн Лирна могла отвести вашу дочь?

Глава пятнадцатая. Говард Логан

29 июня 2001

18.11, Старый Треверберг

Так опасно Говард не вел машину ни до, ни после того дня. Он бегом сбежал по лестнице участка, не заметил, как пересек фойе, нашел свой автомобиль, припаркованный в дальней стороне парковки для сотрудников, завел его и, не дожидаясь, пока мотор разогреется, рванул с места. Машина не ожидала такой наглости, некоторое время отфыркивалась и дергала коробку, заставляя полицейского на чем свет стоит поносить автомат.

Он вырулил со стоянки, бросил авто в сплошной поток, потом попытался вырваться на пути объезда, но столкнулся с непреодолимыми трудностями в виде суженной до одной полосы из-за припаркованных машин дороги. Пришлось вернуться на кольцевую автодорогу, овалом опоясывающую весь город, соединяющую самые разные районы. Проблема в том, что Мун жил в Старом Треверберге. И попасть туда можно только по мостам, которые бессовестно устарели и наглухо стояли даже не в часы пик. А он ехал в самое нагруженное время.

Как он понимал Акселя, который предпочитал мотоциклы.

Смирившись с тем, что добраться до дома Муна он сможет не раньше, чем через сорок минут, Говард проверил, включена ли рация, и достал телефон. Мозг лихорадочно решал, что делать. Он мог поднять на уши всех полицейских города, заставить кого-то доехать до дома художника раньше него и проверить, как там обстоят дела. Но у него не было ордера и реальных оснований для такого поступка. В Треверберге каждый день происходят ограбления и убийства, и ложная тревога повлечет за собой чью-то смерть, которой можно избежать благодаря неусыпному надзору полицейских.

Логан пытался убедить себя в том, что все его беспокойство не стоит и выеденного яйца, но голос в голове твердил о другом. Находясь в глухой пробке на центральном шоссе, он был полностью уверен в том, что нарисованный Грином самый негативный сценарий происходящего в эти минуты разворачивается в особняке художника. Позвонили люди Камиллы, сообщили, что несколько дней назад Сэм приезжал в Центральный дом художника вместе с дочерью и няней. Магдер пропал сегодня. Сначала он был у Ковальской на терапии, потом должен был вернуться на работу, но не вернулся. Позвонил секретарю и сказал, что уехал на встречу, чтобы его не ждали. В городе было еще мало камер наружного видеонаблюдения, и его не смогли отследить после выхода от Ковальской. Старгард поднял на уши Интерпол, требуя доступ к их системе отслеживания, чтобы подключить все городские камеры, и найти Магдера, как только он засветится перед любой из них, но бюрократия способна убить любое начинание. Доступ они не получили. Пока не получили.

Несколько минут назад отзвонился Лок, который попал в такое же положение, как Говард, застряв на пути к дому Магдера. Он опережал стажера минут на пятнадцать и уже успел добраться до Южного моста, где, как всегда, случилась авария, и из четырех полос намертво встало две. Логан ругался себе под нос, ненавидя этот город, всех этих людей, которые куда-то зачем-то едут, и себя за то, что так и не поставил проблесковые маячки на авто, хотя вряд ли они смогли бы серьезно помочь.

Машина плелась в потоке, Говард подпрыгивал от нетерпения, и когда миновал мост, подумал, что заплачет от счастья. Влетев в Старый город, стажер безошибочно свернул в неприметный проулок, который соединял два шоссе, и наконец оказался на свободной дороге, ведущей к району, где жил Мун. Замелькали роскошные особняки. Логан поймал себя на мысли, что перестал дышать. Он взял телефон и набрал номер Грина.

Тот ответил не сразу.

— Я почти на месте, — сказал стажер.

— Я рад за тебя.

— Какие у тебя новости?

— Мисс Лирна взяла дочь Аделии Ковальской по просьбе самой Аделии и скрылась в неизвестном направлении.

— Позвони мне, когда проверишь дом. Муна не нашли?

— Нет. Он не берет трубку.

— Да, сэр.

Говард отключился, почувствовав, как восстанавливается внутреннее равновесие. Разговор с Грином вдохнул в него силы. Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и сбросил скорость. Дом Муна мягко выплыл из череды других. Логан остановил машину в пятидесяти метрах, заглушил мотор, подождал пару минут. Достал пистолет, проверил патроны, предохранитель, пожалел о том, что забыл про бронежилет, и вышел из авто. Он бесшумно подошел к дому с темными окнами. Дверь была закрыта. На первый взгляд ничего не происходило. Говард хотел постучать или позвонить, но какая-то сила заставила его этого не делать. Он будто почувствовал шевеление в глубине особняка. Потянулся к ручке двери, но так ее и не коснулся. Если Рафаэль там, то он точно находится в фойе, а это значит, что любое движение за его спиной услышит. И сможет принять меры.

Говард мягко двинулся по часовой стенке, обходя дом. Окна оказались занавешены, с улицы невозможно было увидеть, что происходит внутри. Это странно, потому что при прошлом посещении этого дома полицейский видел, что шторы распахнуты. Мун явно не любил лишней тьмы, ему хватало ее в картинах и в душе. Говард передвигался боком, не отрывая взгляда от окон безлюдного дома. Он бы отдал все на свете, чтобы научиться видеть сквозь плотную ткань. Надо было взять тепловизор. Узкая тропинка вела прочь, огибая здание. Проект дома оказался типовым, и, как и ожидалось, с обратной стороны обнаружилась маленькая дверь. Выход из кухни. Рядом с ней расположилась уличная печь с барбекю. Говард приблизился к двери, вспоминая планировку. Кухня находилась ближе к фойе, чем хотелось бы, но лучшего места, чтобы попасть в дом, могло не быть. Действовать нужно предельно аккуратно. Да, он взломает замок и влезет в особняк самого известного в Треверберге художника. И потом будет отвечать головой за то, что сделал, но интуиция твердила, что это единственно правильный выход. Говард прикоснулся к ручке двери и вздрогнул от неожиданности — она была ледяной. В доме что-то грохнуло. Стажер резко выпрямился, вскинув пистолет, и замер. Послышалась возня и приглушенный ропот. Там точно кто-то был. Конечно, это может быть пьяный Мун, который разбил бутылку с виски или перевернул стол. Но что-то подсказывало Говарду: это Рафаэль.

Воспользовавшись тем, что находившийся внутри человек сосредоточился на чем-то другом (по-прежнему слышалась возня), Говард присел перед дверью и попытался открыть замок. Нацепить глушитель на ствол и прострелить его к чертям или взломать отмычкой? Он окинул взглядом стену, ища другие пути входа, но вернулся к черному ходу. Подвала в этом доме не было (или он не обнаружил вход), больших и открытых окон на первом этаже тоже. В доме снова что-то грохнуло, послышалась ругань. Логан выдохнул, встал, приставил глушитель к пистолету и прострелил замок.

Ногой распахнул дверь.

— Полиция Треверберга, ни с места! — крикнул он в пустоту, пересекая короткий коридор, кухню и вылетая в фойе.

От увиденной картины стажер едва не уронил оружие. И дело не в том, что его интуиция не подвела, и перед ним действительно стоял Рафаэль, вернее, Алексон Магдер собственной персоной, а в том, что Грин оказался совершенно прав. Маньяк пошел дальше. Посреди огромного просторного фойе стояла не собранная до конца рама два метра в длину и метра полтора в ширину. Ее наклонили под углом в сорок пять градусов, сделав упоры из дерева. Судя по всему, падал как раз один из таких упоров. Под рамой на полу валялся ребенок. Оторванные у рамы нити и разорванная на плечах и бедрах кожа свидетельствовали о том, что ребенок сорвался с креплений и упал на пол, когда маньяк укреплял свою картину.

— Не с места, — предупредил стажер, почувствовав, что Рафаэль собирается изменить положение.

Магдер был облачен в плотный хирургический костюм, ноги в бахилах, обвязанных скотчем, на талии резиновый ремень, удерживающий не самую комфортную одежду, на руках — хирургические перчатки белого цвета, в левой руке скальпель. На голове шапочка, на глазах — прозрачные очки. Костюм заляпан кровью. У ног стоит ведро с ней же, рядом разбросаны кисти. Под ребенком на полу лежит измазанный холст. Он пытался создать картину нового типа, но что-то пошло не так.

— Я должен дорисовать, офицер Логан, — неожиданно спокойным голосом проговорил убийца.

Говарду не удавалось поймать выражение его глаз, очки надежно скрывали эмоции, ослепляя полицейского. Скальпель против пистолета вряд ли поможет, но стажер вполне отдавал себе отчет в том, что он не имеет достаточно опыта, чтобы остановить маньяка, если тот подготовлен чуть лучше, чем студент академии.

— Урок рисования окончен, — сказал Говард. — И ваши состязания с Эдолой тоже.

Алексон покачнулся.

— Эдола? Что с ней?

— Сдалась. Раскаялась перед своим мужчиной и будет проходить лечение.

Он блефовал. Нагло врал этому человеку, нащупав ту тонкую нить, которая позволит перехватить инициативу и заковать его в наручники. Сестра — единственная женщина, которая была ему дорога, и единственный человек, кто имел на него влияние. Убийца упал на одно колено, глухо застонал. Пнул раму, от чего она слетела с упоров и рухнула на тело ребенка. Взмахнув рукой, он сделал резкий жест, который Говард не сразу смог опознать. Лишь тогда, когда на белом воротнике костюма проступила кровь, он понял, что случилось. До того, как Логан подскочил к убийце и вырвал у него из рук скальпель, ударив по пальцам, тот успел чиркнуть лезвием еще раз. Кровь брызнула во все стороны — он перерезал сонную артерию.

Логан отбросил в сторону скальпель, попытался зажать рану, но Рафаэль пнул его с неожиданной силой. Полицейский отлетел назад и ударился спиной об арку, ведущую на кухню. На мгновение потемнело в глазах. Тряхнув головой, он вскочил, вернулся к слабо дергающемуся маньяку, снова попытался зажать рану. За эти несколько секунд кровь залила фойе. Рафаэль дернул ногой, случайно попал в ведро, и приготовленная им смесь для рисования, опрокинулась на незаконченную картину, его самого, Говарда, который коленом прижал убийцу к полу, а сам держал его шею что есть сил, пытаясь спасти ему жизнь. Чтобы он мог предстать перед судом и ответить за то, что делал. Чтобы помог найти других детей. Рассказал обо всем, что творил в течение почти десяти лет. В помещении едко, тошнотворно пахло кровью и страхом. Мужчины молча боролись за жизнь, но Логан проиграл. Маньяк затих. Его руки, вцепившиеся в пальцы полицейского в попытке оторвать их от шеи, расслабились и упали на пол, он почти перестал дергаться, очки сбились на переносицу. Небольшие колючие глаза застыли, не сводя потустороннего взгляда со стажера.

Говард выругался. Он чувствовал себя никчемным ребенком, который только что провалил самое важное задание. Освободив одну руку, он вытащил из кармана телефон и набрал номер диспетчерской, вызвал наряд, «скорую», бросил телефон на пол, посмотрел на Рафаэля. Снова попытался зажать рану, но понял, что это бесполезно — уж слишком глубоко вошел скальпель. При таких ранениях спасение — чудо. Рафаэль, видимо, чуда не заслужил. Стажер облажался. Он рассчитывал выбить почву из-под ног маньяка, но вместо этого лишил его смысла существования. Картина сломана, «краска» потеряна, ребенок покалечен, сестра предала его, сдавшись полиции. Он просчитался, потянув не за ту нить. Но не ошибся, когда определил, где находится маньяк и что он делает.

Магдер с трудом поднял руку и прикоснулся к пальцам полицейского. Тот дернулся в сторону.

— Не обижайте… — прохрипел Алексон. — Эдолу…

Глава шестнадцатая. Аксель Грин

29 июня 2001, 18.25

Наверное, верхом наивности было заявиться в кофейню. Но Грин пришел именно туда. Он добрался до до боли знакомого здания, посмотрел на запертую дверь, на табличку «закрыто», сел на лавочку рядом и закурил. Сигареты показались отвратительно горькими, но он упрямо затянулся, закашлялся и снова затянулся. Энн не было на месте. Он уже позвонил ей три раза, но аппарат оказался выключенным. Позвонил Камилле, которая активировала программу отслеживания и с горечью сообщила, что данных нет. Карлин сказал, что Энн забрала четырехлетнюю дочь Ковальской и скрылась с ней. И весь сюр ситуации заключался в том, что Ковальская сама попросила ее посидеть с девочкой.

Нет. Аксель рассмеялся. Горько и зло. Весь сюр ситуации в том, что он, детектив Грин, спал с ней. И ему это нравилось. И он, знаменитый полицейский, распутавший ни одно трешевое дело, не понял, в чем подвох. Конечно, интуиция твердила ему о чем-то, но рядом с Энн внутренний голос затыкался, а сам Аксель терял голову. Его тянуло к ней магнитом, впервые в жизни он не мог совладать с влечением, которое осознавал как ненормальное. Иррациональное. Больное. Он нашел открытку и должен был понять, что Энн — это Эдола. Но вместо этого начал думать, что она тоже жила в детском доме.

Он спал с психопаткой. С 1990 года она задушила больше десяти детей.

Уму непостижимо. Аксель сделал еще одну затяжку. Глубокую, мощную. Поперхнулся от дыма. Посмотрел на телефон, который совершенно неожиданно сообщил, что у него осталось десять процентов батареи, и открыл книгу контактов, думая, кому позвонить. Ему нужно было с кем-то поговорить. Говард и Рэй стояли в пробке. Толку от них в этой ситуации мало. Ему нужно вычислить, куда могла отправиться Энн. В прошлом Душитель использовал самые разные места города. Заброшенные старинные здания, парки, кладбище. Такие места, где труп, украшенный и приодетый, смотрелся как часть картины.

Гребанные визуалы.

Аксель выбрал контакт «Марк Элиран Карлин» и нажал кнопку вызова. Смысл сидеть и думать о психике убийцы, если для этого есть специальный человек? Карлин ответил не сразу. Он по-прежнему находился рядом с Аделией в ресторане, успокаивал ее и вытаскивал недостающие элементы мозаики. Все это важно, конечно. Но девочка, может быть, еще жива. Если Аксель поймет, куда Энн могла ее отвезти, и приедет до того, как она вздернет ребенка на каком-нибудь особо эстетичном суку. Сука.

— Да, я слушаю. Ты нашел ее?

— Нет. Марк, нужна помощь.

— Я не один.

— От этого зависит, смогу ли я спасти дочь твоей собеседницы или нет. Мне нужно понять, куда могла поехать Э… Эдола, — назвать убийцу «Энн» он просто не смог.

— У нее есть деньги, машина, она прекрасно знает город…

— И ни разу не убивала в одном и том же месте. Помнишь мою карту в кабинете? Пересечений нет. Самые разные районы, разное время.

— По ходу она тоже рисует картины, только, в отличие от брата, не совершенствует один-единственный сюжет, а ищет новые пейзажи.

— Я пока не уверен в том, что это именно картины, — осторожно возразил Аксель. — Скорее, это дань уважения и извращенного сострадания по отношению к ребенку. Ее собственная дочь задохнулась и рано умерла, а ее детство было невыносимым, видимо, Эдола решила, что Ангела, так звали девочку, выбрала для себя наилучший сценарий, и ее, Эдолы, задача — сделать так, чтобы как можно больше несчастных и одиноких детей обрело покой. Она украшает тела, следит за внешним видом, потому что только красивый ребенок может стать ангелом и упокоиться с миром. А душит их, потому что не выносит крови и не считает это убийством. Это вознесение или подарок, или… может, она спасает их от взрослой жизни.

— Мне сложно поддержать или опровергнуть эту теорию. Но если ты считаешь, что это уважение, спасение, благое дело, то выбирать она будет такое место, которое нравится ей самой. И оно будет точно из новых.

Аксель хотел что-то сказать, но осекся. Перед внутренним взглядом вновь встало нежное лицо Энн с ярко-зелеными глазами. Она редко красилась, но выглядела так, будто только что сошла с обложки модного журнала. Он пропадал в этих глазах. Ведь каждую секунду, дурак, чувствовал, что что-то не то. В ее взгляде он иногда замечал нечто знакомое, темное, но отбрасывал догадки в сторону, как только оказывался рядом. Ее внутренняя тьма прекрасно маскировалась, и детектив был рад обманываться.

— Я понял, где она, — сказал он Марку. — Позвони Старгарду. Мне нужна «скорая» и наряд у Лесного озера, запиши координаты.

Грин продиктовал коллеге ориентиры и маршрутные точки, выбросил недокуренную сигарету и бегом бросился к мотоциклу. Он понял, куда Энн повезла ребенка. Она не может перемещаться на мотоцикле, значит, едет на машине. От офиса Ковальской по таким пробкам до Озера ехать два часа. При плохом раскладе как минимум уже тридцать минут она там наедине с ребенком. Это значит, что у Акселя максимум двадцать минут. Или Мадлен уже мертва, а убийца скрылась. Грин прыгнул на свой CB 400, надеясь, что мощный и верный железный конь не подведет его и в этот раз. Впрочем, нареканий к Honda у знатоков и любителей не было, и сейчас жизнь ребенка во многом зависела от мастерства мотоциклиста и от надежности двигателя.

Аксель на лету застегнул шлем и пригнулся к рулю мотоцикла. Улицы, машины и прохожие слились в единый размытый поток. Ему кто-то сигналил, он дважды или трижды пролетел на красный, бесчисленное количество раз перестроился в плотных рядах, сбрасывая скорость до шестидесяти километров, но через мгновение снова уходил в сто двадцать, сто восемьдесят, двести двадцать. Вылетев за пределы кольцевой городской дороги (КГД), Грин оказался на пригородном трехполосном шоссе. Дополнительная реверсивная полоса была отдана потоку на выезд из города, и детектив вылетел на нее, чувствуя внутри себя слабую надежду на то, что он все-таки успеет.

Двигатель ревел. Аксель уже ничего не слышал, а весь мир сузился до черно-серого полотна асфальта, которое вело его к месту назначения. Будто перед смертью перед внутренним взором проходили картинки, связанные с Энн. Ее губы, запах ее волос, странное, пьянящее ощущение, которое отключало его инстинкт самосохранения в моменты близости, ее голос, слова, которые она говорила ему. Некоторое время назад она призналась ему в любви. Не ожидая от него ответного признания и ничего не требуя. Они сидели на шкуре рядом с кроватью, пили вино. Энн укуталась в просторный шелковый халат, прижалась к его облаженному телу, повернула голову и вдруг прошептала, что очень сильно любит его и не знает, что ей с этим чувством делать. Аксель ответил, что в нем нет ничего постыдного или плохого, на что Энн заметила, что она до этого момента считала, что влюбиться неспособна. Тогда он принял это за кокетство, но сейчас понял, в чем дело. Энн — это Эдола Мирдол, которая забеременела в детском доме от постоянного сексуального контакта (насильственного) со стороны одного из работников, а потом потеряла этого ребенка, который умер в мучениях, задохнулся. Она лежала в психиатрической клинике, где ее приводили в чувства. И в тот же год она впервые убила. Что происходило в ее голове? Почему она не справилась с собственной болью, и пошла на такое?

Аксель до крови закусил губу. Он так задумался, что чуть не пропустил нужный поворот. Крутанув руль, он заложил вираж, выровнял мотоцикл и резко сбросил скорость. Он не стремился скрыть свое появление. Энн, если она там, точно услышала, что кто-то съезжает с трассы. До озера оставалось метров пятьсот. Аксель снова набрал скорость, встав над седлом, чтобы ногами нивелировать кочки. Тяжелые кроны деревьев расступились, и он вылетел на знакомую поляну. Дорога кончилась. Он остановил мотоцикл, развернув его боком к озеру, сбросил с головы шлем и окинул поляну замутненным взглядом. Увидев Энн и до конца не соображая, что делает, он снова тронулся с места, пролетел вдоль озера до дерева, где она стояла рядом с подвешенным на каком-то шарфе ребенком, спрыгнул с мотоцикла, оттолкнул ее в сторону, и обернулся к девочке.

Та еще дергалась на удавке. Аксель подхватил ее на руки, поднял, чтобы шарф Энн ее больше не душил, высвободил правую руку, выхватил небольшой охотничий нож, который всегда носил с собой, и перерезал ткань. Уложил девочку на мягкий мох, снял шарф, приложил ухо к груди в попытке поймать дыхание. Дыхания не было. Аксель расстегнул пальто (жарко на улице, видимо, Эдола его надела, формируя композицию), вырвал из волос ребенка какой-то цветок, и приступил к реанимации, моля всех известных и неизвестных богов, чтобы она выжила. Чтобы продержалась до приезда «скорой». Мадлен была совсем крохой, слабой домашней девочкой. Сколько она провисела в петле? Сколько минут человек может провисеть в петле и не погибнуть? Шея не сломалась. Эдола что-то вколола ей? И поэтому девочка не сопротивлялась, и поэтому выглядела столь спокойной? Время утекало, ничего не менялось. Аксель делал искусственное дыхание и массаж сердца, он чувствовал, что она жива. Шестым или десятым чувством — на кончиках пальцах покалыванием отдавались электрические импульсы ее сердца, которое пыталось снова забиться в полную силу. Аксель ничего не видел, не слышал, ни о чем не думал, он забыл про убийцу, которая вполне могла сбежать, пока он занят ребенком, не думал о том, как ему придется жить дальше, он думал только о том, что во что бы то ни стало должен спасти девочку.

Снова прислушался к дыханию и к сердцебиению. Еле слышное колебание отдавалось в барабанной перепонке. Аксель зарычал, размахнулся, и нанес короткий удар в область сердца. Они делали так в армии. Когда рядом нет ничего для реанимации. Последний шанс. Наклонившись к ребенку, детектив с облегчением услышал слабые удары. Еще через пару мгновений он увидел, что она дышит. Возможно, он сломал ей ребра. Аксель сбросил кожаную куртку, укрыл ею ребенка, и сел рядом. Головы он не поднимал.

В нем что-то изменилось. Не смотря вокруг себя, не поднимая глаз, он чувствовал, что происходит вокруг. Будто включилось какое-то неизвестное до сего момента зрение. Как летучие мыши «видят» все с помощью эхолокации, так он внутри своей головы видел всю поляну целиком. Деревья, озеро, даже рыбу в его глубине. Энн, которая почему-то не ушла. Убедившись, что с ребенком все в порядке, Грин наконец поднял голову и посмотрел туда, где по ощущениям должна была находиться женщина, которую на самом деле звали Эдола Мирдол. Она действительно была там. Невесть откуда поднявшийся ветер раскачивал ее тело, висевшее на толстом суку в двадцати метрах от Грина. Вскочив, он подбежал к ней с ножом в руках. Обрезал веревку, уложил на землю, задохнулся от нахлынувших чувств и омертвел — шея сломана. Энн мертва. Ее платье было мокрым, но он не чувствовал запаха, лицо посинело. Волосы растрепались. Он аккуратно сложил ее руки на груди, понимая, что придется объяснять криминалистам, как здесь что висело, и он еще долго не сможет пойти домой, и достал из кармана телефон.

Экран засветился, показывая непринятые сообщения. Сердце пропустило один удар, когда Аксель открыл первое из нескольких. «Я надеялась, что ты не узнаешь. И я знаю, что ты не простишь. Я люблю тебя больше жизни. И жизнь без тебя мне не нужна. А измениться не смогу. Я та, кто я есть, но сохрани в памяти Энн».

Глава семнадцатая. Самуэль Мун

Две недели спустя

Дождь методично стучал по крыше и стеклам, свет уличного фонаря отражался в каплях, придавая им причудливые формы. В них проступали знакомые и незнакомые лица и силуэты. Казалось, стоит чуть повернуть голову — и картина оживет, войдет в комнату, и мир навсегда изменится. Навсегда исчезнет боль, заберет с собой пустоту, и останется только игра электрического света на ночном окне, залитым летним дождем. Сэм зябко поежился и сложил руки на груди, просунув тонкие ледяные пальцы под предплечья, согревая их теплом своего тела. Свитер грубой вязки не спасал. Художник мерз уже несколько дней. Это было первое ощущение, которое проступило после пропасти пустоты и одиночества, в которую он свалился в тот момент, когда Тео нашла его пьяным в мастерской, растолкала, сунула под душ (и откуда в ней такая сила), а потом отвезла в отель. Потом были бесчисленные звонки следственной группы, запрет на вход в собственный дом (в этот раз маньяк наследил, и группа хотела собрать все улики, чтобы включить их в отчет). Сэм не спрашивал, что Магдер сделал с его дочерью. Ему было достаточно того, что Софии больше нет. И того, что смерть пробралась в его дом через нянечку. Не лично через Марианну, конечно, но потому, что он, Сэм, ее нанял. Что такого, взять няню ребенку, мать которого умерла. Это естественный шаг для занятого мужчины. Но эта логика, этот нормальный подход лишил ее жизни. А самого Сэма — маленькой, но очень важной части души.

Две недели в прессе не утихал скандал. Имена и фото Акселя Грина, Говарда Логана и Марка Карлина не сходили с первых полос. Город гудел, как растревоженный улей, переваривая полученную информацию. С одной стороны, всем стало легче — полиция поймала сразу двух серийных убийц. С другой стороны, если Энн Лирну никто не знал, то Алексона Магдера знали почти все, и установление личности преступника вызвало шок у общественности.

Сэм хотел встать и взять травяной настой, который ему сделала Теодора, но передумал. Шевелиться по-прежнему не хотелось. Сама мысль о перемещении тела в пространстве причиняла почти физическую боль. Художник бросил взгляд на камин.

Этот дом он оформил на себя пять дней назад. Он был больше и находился ближе к магистрали, здесь установили передовую систему видеонаблюдения и подключили выделенную группу охраны. Фойе было не белым, а серым, а замок на двери слыл чудом техники и открывался с помощью отпечатка пальца. Камеры были расположены так, что во дворе не осталось ни единого слепого пятна. И при этом дом не просматривался в случае, если опускались жалюзи.

Теодора, которая все это время была рядом, не спорила с его решением переехать. Она взяла на себя бытовые вопросы, проследила за перевозкой необходимых вещей. В этом доме находилась и просторная мастерская, и художник решил сдать свое помещение рядом с ЦДХ, стремясь оказаться как можно дальше оттуда.

Он не повернул голову, когда послышался шорох. Теодора легко спустилась со второго этажа. На ней был длинный и тяжелый бархатный халат, который сокращал ее и без того малый рост. Черные волосы женщина собрала в небрежный хвост на затылке, и они падали на спину тяжелыми локонами. Сэм почувствовал, как теплеет в груди. Если бы не она, он бы не выжил.

— Пора спать, дорогой, — прошептала она, садясь рядом с ним на диван. — Почти четыре утра.

— Я ничего не чувствую, Тео. Как теперь я буду рисовать?

Она протянула руку и коснулась его небритой щеки.

— Ты будешь рисовать лучше всех. Потому что ты Самуэль Мун. Когда уляжется горе, когда ты снова сможешь дышать, ты вернешься к работе, и мир узнает нового тебя.

Он слабо улыбнулся.

— Я смогу дышать, если ты будешь рядом.

Темно-синие глаза Теодоры блеснули.

— Я рядом, Сэм.

— Тео, выходи за меня, — выпалил он. — Хватит играть в эти кошки-мышки, мы вместе, любим друг друга. Я не смогу без тебя справиться с…

— Тссс… — Она прижала палец к его губам и улыбнулась. — Хорошо. Если для тебя это так важно, выйду.

— А для тебя не важно? — вспылил художник. — Я предлагаю тебе руку и сердце! Я хочу, чтобы ты стала моей женой, хочу разделить с тобой…

Он осекся, глядя на ее улыбку.

— Сэм, я поняла, — мягко проговорила Теодора. — Я согласна. Единственная просьба — сделай так, чтобы я не знала о твоих любовницах.

Обед следующего дня

Самуэль приехал в мастерскую в состоянии, близком к обморочному. Кристианна позвонила утром и попросила о встрече, он решил не сопротивляться, хотя не знал, о чем говорить. Он предположить не мог, что Теодора в курсе его похождений, и теперь, несмотря на то, что виноватым себя не считал, не понимал, как ему себя вести в новой реальности. Новизна реальности заключалась в том, что мисс Барт не закатила ему истерику и не поставила ультиматум. Она всего лишь попросила скрывать измены более тщательно. Он не понимал, как действовать в этой ситуации.

Мастерская встретила его унылым полумраком. Еще месяц назад Сэм бы сказал, что освещение загадочное и вдохновляющее, но сейчас оно нагоняло тоску. Тоску настолько беспросветную, что первым делом он дошел до бара, достал оттуда бутылку коньяка и плеснул в рокс. Сделав несколько коротких глотков, он закашлялся. Перед глазами еще стояло строгое, но спокойное лицо Теодоры и ее слова. Мысли путались, алкоголь должен был внести какую-то ясность в происходящее, но коньяк лишь разбередил чувства. Грудь пылала, хотелось броситься в воду, но Сэм сдерживался. Из последних сил.

Он чуть не уронил бокал, когда услышал скрип двери. Прошел ближе к выходу, опомнился, поставил бутылку на стол, рядом рокс, повернулся и натянул на лицо безразличное выражение. Кристианна застыла на входе. Сэм запоздало сообразил, что не брился уже несколько дней, а она не привыкла видеть его в таком состоянии. Наверное, он выглядит на все шестьдесят. Он даже не попытался улыбнуться, лишь махнул ей рукой, мол, проходи. Она тоже изменилась. Похудела, осунулась. Макияж был не в состоянии скрыть почти черные круги под глазами — свидетельство бессонных ночей и слез. Раньше при виде помощницы у него начинала бурлить кровь, но сейчас их объединило мрачное прошлое, и при мысли о сексе с ней становилось не по себе.

Молодая женщина аккуратно закрыла за собой дверь.

— Они нашли твои акварели из всех домов, где были убиты дети. Из других домов он брал то, что хотя бы отдаленно напоминало живопись, — проговорила она, медленно проходя в глубь помещения. — А еще сотни, сотни, сотни рисунков. Я никогда не заходила в его кабинет. Ох, если бы я сделала это раньше! София была бы жива.

— Ты не виновата, — с трудом проглотив комок в горле, пробормотал Сэм. — Виноват только один человек. И он уже ответил за все.

— Я пришла сказать, что не могу больше оставаться в Треверберге. Меня здесь ненавидят. Тычут пальцами и смеются. Обвиняют во всех смертях, — Кристианна выдала это на одном дыхании. Увидев коньяк, она подошла к столу, налила себе несколько глотков и выпила. Задержала дыхание, поднеся рукав ко рту, посмотрела на Муна увлажнившимися глазами. — Я не могу здесь находиться. И не смогу с тобой работать.

— Я продолжу продавать твои картины в Европе и США, но здесь, в Треверберге, тебе придется найти другого помощника. Прости.

— Я понимаю, — бесцветно проговорил Сэм. — Я все понимаю.

— Ты женишься?

Он кивнул. Забрал у нее бутылку, рокс, налил себе порцию, выпил, чертыхнулся, налил еще, выпил и посмотрел на нее.

— Значит, ты не будешь один, — тепло улыбнулась молодая женщина.

Сэм упал на диван, не сводя с нее глаз.

— Это важно, — наконец сказал он, продираясь сквозь навалившееся опьянение. — Никто не должен быть один в момент, когда он только что похоронил дочь, зверски убитую мужем его любовницы.

Он рассмеялся чужим, отчаянным и злым смехом.

— Убитую мужем его любовницы, — повторил он, глядя на побледневшую Кристианну. — Это так смешно, боже. Крис, о нас должны написать книгу. Обязательно! Мрачную и трагичную историю про двух идиотов, которые так хотели друг друга, что забыли про весь остальной мир и каждый понес свое наказание. Ты — изгнание, а я — потерю вдохновения, музы, моего… черт, я даже слово «ангел» использовать не могу.

Он отвернулся, чтобы скрыть блеснувшие слезы.

— Мне очень жаль, — проговорила Кристианна, не решаясь приблизиться. — Мне очень жаль.

Сэм не ответил. Женщина выпила еще коньяка, вернула бутылку на стол, провела ладонью по волосам, расчесывая их, оглядела мастерскую, в которой провела столько счастливых и не очень моментов, посмотрела на мужчину, которого страстно любила, и пошла к двери. Сэм знал, что видит ее в последний раз. Она не будет работать с ним, не станет продавать его картины, она просто уедет. Поменяет имя, жизнь, историю, уедет из этого чертового города для того, чтобы попробовать заново обрести себя там, где ее никто не знает. Он ненавидел ее в этот момент. Ненавидел и завидовал ей. Завидовал черной завистью, потому что он не мог так поступить. Ему не хватило бы духу так поступить. Он женится. Он возьмет паузу в творчестве, благо, строительная фирма приносила достаточно денег, он восстановится. А потом, может быть, когда-нибудь он возьмет в руки кисть и создаст самый прекрасный, светлый, волшебный портрет дочери. Она будет в розовом платье с белыми цветами в руке, за ней будут пастись единороги, а на деревьях расцветут нежнейшие цветы. И картина эта будет единственной в своем роде, ни до ни после он не возьмется за столь воздушный сюжет. Он нарисует Софию, сохранит ее и наконец сможет это пережить. Когда-нибудь.

Глава восемнадцатая. Аксель Грин

14 июля 2001, 12.31

— Кофейня, которой владела мисс Лирна, перешла администрации в виду отсутствия наследников. Ее выставят на торги. Не хочешь купить? У нее все необходимое оборудование, поставщики подтвердили, что будут работать с новым владельцем на тех же условиях, что с ней. Администрация готова дать двадцатипроцентную скидку, если проявит интерес кто-то из своих. Да и сейчас это всего десять тысяч долларов. Для подобного помещения это не деньги, а пшик. Два этажа, почти шестьдесят квадратных метров. Да еще и до работы десять минут пешком. Срок окупаемости меньше года. Это не предложение, а подарок.

Аксель поднял на Карлина холодный взгляд пронзительно-синих глаз.

— Ты серьезно? — проговорил он. — Выкупить квартиру Энн. После всего, что произошло.

— А что такого, — продолжил Марк, почти доказывая собеседнику, что он не в себе. — Ты живешь далеко, твоя квартира меньше. Здесь ты будешь рядом. Да еще и дополнительный заработок появится. И проработаешь все свои неурядицы.

Грин фыркнул и взглянул на экран компьютера. Они закончили расследование, восстановили те факты, до которых смогли дотянуться, и он готовил отчет для руководства, зная, что увидят его в первую очередь не Найджел и Боннар, а кто-то из Интерпола, который уже несколько лет активно вмешивались в дела Треверберга. Отчет давался тяжелее, чем обычно. Аксель чувствовал, что потерял что-то бесконечно дорогое и хрупкое и навсегда изменился. После смерти Энн его начали преследовать, постепенно проникая в реальность, странные кошмары. Слух и зрение обострились, он чувствовал себя как на войне. Снова. В голове то и дело возникали обрывки странных мыслей. Он стал иначе видеть людей и порой ловил себя на мысли, что различает непонятную, неосознанную, но очевидную корневую разницу между некоторыми из них. Знакомые лица искажались, проступали детальнее, а кто-то не менялся. Ночи превратились в сущее безумие — он слышал шепот ветра, видел перед собой мертвую Энн и умирал под грузом осознания, что на самом деле произошло и какую чудовищную ошибку он совершил. Марк его успокаивал. А Аксель думал о том, что он должен был раньше понять, что с этой девочкой что-то не то. Ведь говорила ему интуиция, но он не слушал, сходя с ума рядом с Энн. Идиот.

— Я не хочу вспоминать о ней.

— Сделай там ремонт.

— Это выльется еще тысяч в пять. Хочешь, сам купи. А я на кофе даже смотреть не могу.

И это тоже было правдой. Грин бросил курить и пить кофе. Проснувшись на следующее после смерти убийцы утро, он привычно сварил себе крепкий эспрессо, подготовил сигарету, но не смог сделать ни глотка, ни затяжки. Ему почему-то пришла мысль, что эта атрибутика должна умереть вместе с прошлым, а прошлое закончилось вчера. Он проснулся обновленный, хотя в первые минуты подумал, что переел кислоты. Будто кто-то сорвал с его головы пыльный мешок, через который он смотрел на жизнь последнее время. Все время с тех пор, как вернулся из армии. Мир проступил и навалился, сбивая с толку. Грин взял выходной, пообещав шефу сделать все отчеты в двухнедельный срок. Он позвонил Локу, Логану, отдал распоряжения, написал Карлину, что с ним все в порядке, но нужно побыть одному, выключил телефон, взял мотоцикл и уехал.

Двое суток он провел с палаткой в глухом лесу. Купил суточную лицензию на охоту и устроился с ружьем в засидке на кабана. Аксель не любил кровь и убийство, как не любит любой нормальный человек, прошедший через войну, но в тот момент почувствовал, что охота — единственное, что соберет его в кучу. В целом так и произошло. Детектив вернулся в Треверберг практически спокойным. Он вышел на работу, погрузился в привычный процесс закрытия дела. Готовить его для передачи в прокуратуру не пришлось из-за гибели главных подозреваемых, но полный отчет по обоим расследованиям составить было необходимо. Аксель решил закрыть все белые пятна, попытаться понять, что двигало обоими, и по мере того, как спускался в прошлое Эдолы и Александра, припоминал какие-то вещи из собственного детства, чувствовал, что земля уходит из-под ног. Он прошел войну, он прошел спецназ, служил в тайной организации, не указанной ни в одном документе, ни в одном, даже самом секретном, архиве, и практически не терял самообладания. Но сейчас ему становилось дурно. Потому, что он не понял, кто перед ним, в первое мгновение (а с Энн он был знаком давно). Потому, что не смог спасти ей жизнь. Ее, как и ее брата, нужно было изучать. Нужно было понять причины формирования такого отклонения, чтобы иметь возможность не допустить их в будущем.

— Это просто нужно пережить, — сказал Марк сам себе. — Ты спал с убийцей. Ее брат убил моего ребенка. Магдера знали в городе и любили за общественную деятельность. Никто и подумать не мог, что он способен на подобное. А Энн… да к ней за кофе ходил весь участок. Ты не виноват, Аксель. Иногда маньяки выглядят нормальнее нас.

— Мы не можем быть нормальны, раз служим в полиции.

Они восстановили жизнь брата и сестры с момента, как их отпустили из детского дома. Эдола несколько лет работала санитаркой в перинатальном отделении госпиталя имени Люси Тревер. В это же время развернулось дело Душителя, которое никто не мог связать с Эдолой в первую очередь потому, что искали мужчину. Она убивала в выходные (работала два через два, иногда менялась), не оставляла улик. Грину удалось найти характеристику юной Эдолы от непосредственного руководителя в госпитале, и написанное его не удивило: мисс Мирдол представлялась как образец благочестия, грусти и нежности, который благодаря личной трагедии смог вознестись над простыми проблемами, откинуть собственную боль и оказывать неподражаемую помощь брошенным и больным детям.

Она исчезла через три месяца после последнего убийства в Треверберге в 1995 году. К сожалению, архивы детского дома не сохранились, три года назад там произошел страшный пожар, который уничтожил все личные дела сирот за всю историю, и глубже заглянуть Эдоле в душу не вышло. Выписка из психиатрической лечебницы, где она проходила лечение после смерти дочери, не говорила ни о чем, кроме глубокой депрессии и неуточненной шизофрении, которую особо не исследовали, списав все состояния на стресс. Читая эти записи, Аксель подумал о том, что будь врачи чуточку внимательнее, всего этого можно было бы избежать.

Энн Лирна появилась в Треверберге без шлейфа прошлого. Документы оформила официально, получила вид на жительство, открыв кофейню. По подтвержденной фальшивыми, но весьма качественно сделанными бумагами, легенде она получила наследство в Чехии, продала квартиру там и купила в Треверберге. Кофейня не ахти какой бизнес, и внимания молодая бариста к себе не привлекла.

С ее братом все было интереснее. Он закончил Венскую академию Художеств. Закончил Венский институт психоанализа, где познакомился с Аделией Ковальской, которая проходила там переподготовку. Они поженились, прожили вместе два года и развелись. Аделия вернулась в Варшаву, Александр остался в Вене. В 1990 году он пропал, чтобы появиться в Треверберге под именем Алексона Магдера весной 1994.

Допрос Ковальской показал, что она так же не раскусила своего мужа, но «он ее пугал». Факт их брака следственную группу удивил. Даже изумил. А Ковальская попала в незавидное положение, которое заставило ее быстро свернуть деятельность в Треверберге. Доказать ее причастность к убийствам или хотя бы то, что она что-то знала, не представлялось возможным, но молва все решила за следствие. Несколько десятков человек даже вышли к бизнес-центру, протестуя против женщины, связавшей свою жизнь с маньяком.

Аксель отпустил ее в Варшаву, но связался с польскими коллегами и попросил последить за ее дальнейшими действиями. Мадлен, дочь Аделии, пришла в себя. Об инциденте у лесного озера она ничего не помнила. Возможно, память вернется всполохами ночных кошмаров, но тут уж мать-психиатр поможет. По меньшей мере тем, что вовремя обратится за помощью, а не станет тянуть.

Кристианна Магдер уехала из города. Грин подозревал, что она, как все в этом дебильном деле, сменит имя и затаится где-нибудь в глубинке, чтобы переждать волнения и ненависть жителей Треверберга. Александр Мерт вышел из больницы, но попал туда снова, узнав о том, что дела раскрыты. И о том, кто скрывался за личностью маньяка — они с Алексоном дружили.

— Я думаю, что нужно воспользоваться предложением шефа, и отправиться в отпуск, — снова нарушил тишину Карлин, заметив, что Грин отвлекся от чтения готового отчета. — Как ты считаешь, может быть, нам рвануть на Гавайи?

— Мне больше по душе Мальдивы, но я не против отдохнуть. На полную катушку. Только сдам этот дебильный рапорт.

Грин кивнул на компьютерный стол. Карлин посмотрел на стену, с которой уже сняли все фото, нити и карты. Им действительно следует отдохнуть. Взять две, а то и три недели. Или, может, даже целый месяц. Не думать о том, что остается в прохладном и недружелюбном Тревреберге, не искать ответы на вопросы, на которые их найти нельзя, не проклинать себя за ошибки и невнимательность.

Аксель пустил документ на печать. Ему и команде удалось раскрыть два громких дела за полтора месяца. И это расследование перевернуло душу. Каждую ночь он вспоминал армию и Эдриана Клиффорда, под чьим руководством служил последние три года. Вспоминал тайные миссии, охоту на опасных и странных людей. Вспоминал, что чувствовал тогда и ловил себя на мысли, что хотел бы вернуться. Вернуться хотя бы на год, чтобы вычистить мысли и душу. Если Клиффорд его примет, ведь Аксель комиссован по ранению. Он не помнил, что случилось, ему сказали, что вытащили буквально с того света. Но после окончания расследования прошлое проступило в сознании, и ему не нравились те образы, которые полезли в душу как черти из табакерок. Он инстинктивно тянулся к тому, кто ассоциировался с беспрецедентной силой. Решение созрело в груди. Грин бросил на Карлина мутный взгляд и заглянул в ящик стола. В кожаной визитнице лежало несколько десятков карточек важных людей со всего мира. Он достал нужную и посмотрел на выцветшую бумагу. Прошло столько лет. Актуальны ли контакты?

— Я подожду тебя в кафетерии, — неожиданно выдал Карлин.

Аксель кивнул. Когда за другом закрылась дверь, он протянул руку к сотовому и набрал знакомый номер. Клиффорд ответил на третьем гудке. Значит, не на задании.

— Эдриан Клиффорд.

— Это Аксель Грин, сэр.

— Грин. Что случилось?

— Я бы хотел с вами встретиться.

— Ты в Треверберге?

— Да. И со мной происходит что-то странное, — Аксель затаил дыхание, до конца не осознавая, что за странное чувство абсолютного доверия к этому человеку заставляет его пороть чушь.

— Я знаю, Грин, — неожиданно смягчился Клиффорд. — Знаю. Читал новости.

— Я хочу вернуться к вам. Ненадолго. Если можно.

— Это серьезное решение. Обдумай его еще раз. Раскрой еще одно дело. И если ничего не поменяется, позвони мне.

2 мая 2002 года

Художник Самуэль Мун прошелся по новой мастерской, удовлетворенно кивая. Он выложил целое состояние за здание конца девятнадцатого века, которое было заброшено, восстановил его по кирпичику, сделал современный ремонт, но сохранил исторический облик. Получил очередную грамоту от мэра и устроил в нем собственную мастерскую и микро-галерею «для своих». Он даже не называл ее галереей, но Теодора, его молодая жена, с улыбкой замечала, что это первый шаг к арт-бизнесу. Мун отпирался со словами, что галерея здесь нужна только для того, чтобы встречаться с высокопоставленными клиентами и заключать самые выгодные в Европе сделки. Мун продавал свои картины дорого. Раньше его полотна часто мелькали на аукционах, но несколько лет назад началась мода покупать их из его рук или рук его помощников. Так что торги проводили не в зале аукциона. А до него. На встречу к Самуэлю приезжали те, кто давал наивысшую ставку. Художник узнавал имя покупателя на встрече. А после нее его личный счет пополнялся кругленькой суммой. Бизнес по строительству домов полностью обеспечивал офис, и доход с картин Мун делил только с ассистенткой. На смену Кристианне пришла не менее красивая и сообразительная Магдалина, чье имя привело художника в такой восторг, что он даже не стал погружаться в детали резюме и нанял ее на работу. За шесть месяцев совместной работы он с ней не переспал, хотя видел, что девушка была бы не прочь. Как и любая на ее месте. Но в сентябре прошлого года мисс Барт стала миссис Мун-Барт, и Сэм твердо решил ей не изменять.

Провалы в памяти исчезли после свадьбы. Аделия перестала практиковать, и Мун остался без психоаналитика, поэтому был вынужден вырисовывать свои мысли и сомнения, чтобы не поехать головой, но даже из творческого угара он понимал, что проблемы с памятью были связаны со стрессом. Когда он потерял дочь, а потом чуть не потерял себя, когда спустился на самое дно, он понял, что дальше дороги нет. Теодора ответила «да», и он воскрес. И осознал, насколько тонкими, насколько невообразимыми были моменты их близости. Она стала для него всем. Лишь однажды он был так влюблен, женился и потерял эту женщину, и теперь решил, что Тео послана ему судьбой, и он просто обязан сохранить эти отношения, пока дышит. Он поклялся себе в том, что даже если начнет тянуться к чужому телу, никогда не перестанет любить синеглазую красавицу и никогда ее не оставит. Миссис Мун-Барт на это заявила, что подобные обещания звучат, как угроза, но Сэм был неумолим. Она — его судьба.

Их жизнь шла своим чередом. Тео почти отказалась от командировок. За шесть месяцев лишь однажды она уехала в Штаты всего на несколько дней. Ее бизнес в Треверберге рос и требовал внимания. Ее муж требовал внимания. Кажется, она изменилась, стала мягче и наконец согласилась с его желанием быть вместе каждую свободную минуту. Иногда он ловил на себе ее странный прохладный взгляд, но, заметив, что он на нее смотрит, Тео улыбалась и теплела. Мун запретил себе думать о плохом. Он был счастлив. Ведь все познается в сравнении, и только из самого темного угла он смог разглядеть настоящий свет.

Сегодня был особенный день. Первый клиент в новой галерее. И какой. Два дня назад он получил письмо от Кристианны. Она написала, что теперь живет в США и случайно нашла покупателя на портрет миссис Мун-Барт. Объяснила, что понимает, что Сэм не хотел продавать картину абы кому, но уверяет его, что это будет лучшая сделка в его жизни. Имени покупателя она не указала, но назначила дату встречи. А также приписала новый банковский счет. «Я тебе верю, Сэм, проценты ты посчитаешь верно. Не благодари». Художник прочитал письмо несколько раз, ответил, что принял информацию к сведению, переслал ей адрес новой мастерской и подтвердил встречу. Гость должен был появиться с минуты на минуту, и Мун испытывал что-то, похожее на волнение. Кристианна всегда любила обставить встречи с клиентами пафосно, ей казалось, что имеет значение каждая деталь. Тщательно ли расчесаны волосы художника, успел ли он побриться, насколько хорошо сидит на нем костюм, правильно ли расставлены чашки для чая. Работает ли кофемашина. Она следила за всем. Магдалина пока соображала не настолько быстро, но Мун ее не винил.

Он бросил взгляд на диван, где сидела Теодора. Мун пригласил ее на обед и уговорил задержаться в галерее на время встречи. Она сопротивлялась, но в итоге сдалась под напором мужа. Для рабочего дня миссис Мун-Барт выбрала чудесный брючный костюм бежевого цвета, темно-синий топ, подвеску из белого золота с сапфиром. Волосы уложены крупными локонами, не стеснены прической, спускаются до талии. Их иссиня-черные кончики чудесно контрастировали с кожей дивана и нежной тканью брюк. Тео что-то печатала на клавиатуре ноутбука, слегка сжав губы и сощурив подведенные черным глаза. Красилась она неярко, но даже легкая тень проявляла ее лицо, подчеркивая его и без того совершенные черты. Почувствовав, что муж не сводит с нее глаз, Тео отвлеклась от работы и улыбнулась. Она не выглядела так, как любая другая женщина должна выглядеть на ее месте. Но ему даже нравилась эта сдержанность и холодность. В постели она не была ни сдержанной, ни холодной, она превращалась в разъяренную львицу, и при мысли об этом художник почувствовал, что волнение трансформируется в возбуждение, и еще пара минут — и он закроет мастерскую, и овладеет женой прямо на этом диване. Сообщить ей о своем намерении Мун не успел. Дверь отворилась, и на пороге показался покупатель. Художник обернулся.

В последние десять лет он видел это лицо с завидной долей постоянства. О миллиардере Патрике Хофманне писали все, кому не лень. Американский бизнесмен, он начинал как парфюмер, создал один из знаменитейших парфюмерных домов в мире, о котором говорили исключительно «очень дорого для тех, у кого действительно есть вкус», а потом переключился в фарму. Про его Hofmann Pharmaceutical Industries не говорил только ленивый. Мун мысленно отметил, что нужно сказать Кристианне «спасибо». Бог знает, как она вышла на такого покупателя. И как убедила его перемахнуть океан ради картины.

— Мистер Хофманн, — поздоровался Сэм, расплываясь в почти что искренней улыбке.

Миллиардер закрыл за собой дверь, сложил черный зонт (на улице шел дождь), поправил и без того идеально уложенные светлые волосы, и посмотрел на художника с открытой улыбкой. Обманчиво открытой улыбкой — Муна прострелил ледяной взгляд серо-голубых глаз. Атмосфера в помещении изменилась настолько, что художнику захотелось обернуться и посмотреть на жену.

— Ваша бывшая помощница показала мне некачественные фото вашей первоклассной картины, и я решил, раз уж дела привели меня в Тревеберг, стоит познакомиться с вами. Рад встрече, мистер Мун, мисс…

— Позвольте представить вам мою жену, — прервал Сэм. — Миссис Мун-Барт.

— Мы знакомы, Сэм.

Мун вздрогнул и все-таки обернулся. Теодора стояла в шаге от него. На ее лице играла странная улыбка. Художник взял себя в руки быстрее, чем кто-либо мог заметить его замешательство. Он безучастно отметил, каким спокойным и уверенным жестом Хофманн приблизился к ней, старомодно поцеловал ей руку и улыбнулся.

Широким жестом художник предложил всем сесть за круглый белоснежный стол, тронул колокольчик (Магдалина материализовалась в помещении, спросила всех о предпочтениях в напитках и ушла их готовить, не забыв покрасоваться перед Хофманном, который одарил ее приветливой улыбкой), а сам отошел к картине, которая стояла на демонстрационном мольберте, покрытая тканью.

Мистер Хофманн держался просто и независимо. Странно, что с ним нет его верного прихвостня, этого адвоката Брэндона Нильса, или кого-то другого из охраны. Скорее всего, вся бригада стоит на улице и ждет своего вожака. Как же иначе. Когда ты достиг такого положения, как Патрик Хофманн, ты не имеешь возможности просто заехать за картиной. Твой день расписан, твоя жизнь предопределена и подчинена работе. Хофманну исполнилось тридцать шесть. Он стал участником сразу двух списков Forbes. В двадцать пять он заработал свой первый миллион и получил заветную строчку в списке «миллионеры до тридцати», а к тридцати пяти стал миллиардером и вошел в десятку самых богатых людей планеты. Он превосходно выглядел, переспал со всем модельным миром США и Европы, тяжело работал, неприлично много зарабатывал, а о вечеринках у него во Флориде ходили легенды. Высокий блондин с прозрачными холодными и цепкими глазами, он всего добился сам.

Если бы Сэм был журналистом, он бы убил за возможность взять у Патрика интервью. Но Сэм был художником. И этот мужчина, завидный холостяк, собирался купить у него портрет Тео. Портрет его жены. Зачем он ему, черт возьми!

Магдалина принесла напитки, закуски и испарилась. Хофманн откинулся на спинку стула.

— Миссис Мун-Барт, — протянул он.

— Зачем тебе мой портрет?

Мысленно Мун поблагодарил жену за этот вопрос. Он бы не рискнул спросить из-за страха потерять сделку.

— Я не знал, что это твой портрет, — Патрик подчеркнул слово «твой». — Одна леди рассказала про тайную картину самого известного в Европе художника, и я решил, что если кто и должен ее приобрести, так это я. Она описала картину: очень красивая, холодная и опасная женщина с синими глазами, — показала фото, и я решил, что тут не о чем думать.

— В таком случае, взгляните на нее, — перехватил линию разговора Сэм. — И решите, стоит ли она своих денег.

Он сорвал полотно, повесил его на согнутую в локте руку и удержался от улыбки, заметив, как изменился взгляд мистера Хофманна. Глаза потемнели, он утонул в картине, буквально впитывая ее. Сэм видел такой взгляд не раз. Почти каждый, кто соприкасался с его работами, выглядел именно так. Восторг, смешанный с ужасом и отчаянным, сумасшедшим желанием обладать этим произведением искусства.

— Безупречна, — тихо сказал Хофманн, вставая.

Миллиардер оглянулся на Теодору. Та сложила руки на груди и смотрела на него так, как смотрят на старого знакомого. Боже, что еще он не знает о своей жене?! Сэм повесил ткань на спинку своего стула и замер, улыбаясь профессиональной улыбкой. Хофманн ему не нравился. Но Кристианна была права в одном: это полотно мог купить только такой человек.

— Мне говорили, эта картина наводит жути, — проговорил художник.

— Красота всегда удручает, когда она совершенна, — спокойно парировал Патрик, поднимая на него глаза. — Вы создали шедевр. — Он достал из внутреннего кармана чековую книжку, расписался, вырвал чек и протянул художнику. — Сумму впишите сами. Я ее забираю.