«Ворон»

Стефан Грабинский

«Ворон»

Stefan Grabiński

«Kruk» (1920)

Из дневника Казимежа Бжоста

Стояла золотистая послеобеденная пора. Ржавое, приглушенное осенней дымкой солнце пускало солнечные зайчики сквозь густые заросли неподвижных деревьев. В ореоле лучей купались верхушки кипарисов, упивались грустью заката кладбищенские липы. Нервные листья осины, белоствольных берез, охваченные алым приливом, дрожали в потаенном шелесте, щедрые на милость. Тихое кладбище полнилось вечерними предчувствиями. Опутанные пряжей бабьего лета кресты раскрывали свои объятья — указатели смерти. Мраморные надгробия, стройные стелы, украшенные венками, обвеваемые волной лент, отбрасывали вдаль тенистые контуры, а когда изображение залегало и простиралось черным клином, они склонялись над ним, изумленные, с тоской о себе и своей участи. Омытые кровавым пламенем урны, погребальные слезницы погружали в мирскую славу[1] успенный прах — содержимое их вместилищ; отдавались запоздалым поцелуям солнца могильные девы, холодные, безупречные, хранимые от зноя, бесплодные — в осенней нежности…

Бессильный ветерок, который прокрадывался оттуда, через ворота, играл в черных, развевающихся траурных перевязях: скорбная забава кладбищенских часов…

Где-то на уже давно отцветшей, омертвелой ветви жасмина пташка щебетала песенку — маленькая бедная пташка. Как вдруг, испуганная, она смолкла; со стороны калитки двигалась похоронная процессия и, напевая, исчезала там вверху, где так много тополей. Salve Regina[2]…

Я шел вдоль тенистой, насаженной в два ряда кленовой аллеи. Надо мной потемневшая небесная лазурь, под ногами желтый песок. Шел я спокойный, в осеннем хороводе листьев, которые с шелестом ниспадали по мне на землю. Схватил один из них мимоходом, пока он не упал увядший, и положил его на ладонь; а он, испещренный кирпичным румянцем, изогнулся дугой в пароксизме боли и прилип концами к моим пальцам. Я бросил больной лист на волю ветра: он закружился вихрем, покачнулся пьяный и скользнул среди прочих на размякшую почву…