«Умирающий свет»

Анатолий Махавкин

Умирающий свет

Сегодня звуки дождя, почему то, не успокаивают, как обычно, а навевают смутную тревогу. Стук капель, бьющих о подоконник, приносит мысли о покойнике, который бьёт костяшками мёртвых пальцев в стекло и требует пустить его внутрь. В шорохе небесной воды слышатся потусторонние голоса, на все лады взывающие о помощи. Всё это вынуждает трепетать, ожидая неминуемой беды.

Пытаясь отогнать неприятные мысли, я включаю музыку. Но и тут не всё в порядке. Бах кажется излишне тяжеловесным, Моцарт — напротив, чересчур легкомысленным, а Бетховен не вызывает обычного восхищения. В конце концов, останавливаюсь на Вивальди. «Глория» немного успокаивает расшалившиеся нервы и уже полностью умиротворённый, перехожу к «Временам», начиная почему то с «Зимы».

Однако, глубоко внутри продолжает тлеть огонёк беспокойства. То ли в этом виновен проклятый дождь, то ли непонятное молчание Ольги, которая не даёт знать о себе, вот уже вторые сутки. Пару раз я сам пытался связаться с ней, но холодный отстранённый голос сообщал об отсутствии абонента в зоне доступа.

И эта бабочка тревоги продолжает слабо взмахивать своими траурными крыльями, мешая в полной мере насладиться любимой мелодией. Поэтому я почти не удивлён, когда пронзительная трель дверного звонка вынуждает сердце бешено рваться наружу, выстукивая сумасшедший бит по тонким рёбрам.

Ещё по дороге ко входу, я прислушиваюсь к внутренним ощущениям, анализирую их и понимаю: за дверью — не Ольга. Мало того, человек, который неистово трезвонит в мою квартиру, излучает смутную угрозу. Обычно такая аура присутствует у людей, каким-то образом имеющих отношение к насилию. Военные, полицейские, даже врачи — все они носят с собой ореол далёкой грозы.

— Кто? — спрашиваю я, отворив внутреннюю дверь.

— Полиция, — откликается скрипучий баритон, — Уголовный розыск. Майор Котов. Я бы показал удостоверение, но…

Он бы показал! В своё время подобные замечания немало задевали за живое, а потом я просто приучился воспринимать их с долей иронии. Оля так и вовсе открыла для меня иной мир, в котором эти слова просто трансформировались в нечто, совсем невинное.

Приходится верить на слово, иначе — никак. Но коснувшись замка, понимаю, что ощущение тревоги стремительно усиливается, словно приближается машина скорой помощи и вой сирены начинает перекрывать остальные звуки.

Дверь открыта и тяжёлый приторный запах бьёт в лицо, будто кулак негодяя, который воспользовался моей беспомощностью. Бывало и такое. Кроме аромата дорогого парфюма, ощущаю влагу, промочившую одежду гостя и дрожь адреналинового прихода. Так этот странный момент окрестила Оля, когда мы с ней изучали психотипы людей. Трудно объяснить удивительную смесь из запахов, дрожания пальцев и какого-то внутреннего секрета. Всё это означает одно: человек, передо мной, крайне возбуждён.

— Пётр Егорович, — представляется он, — Руки, как понимаете, подавать не стану. Надеюсь, без обид?

— Нисколько.

— Разрешите войти? Разговор предстоит серьёзный и очень не хотелось бы делать это здесь. Посторонние уши и…глаза.

Пока он не начал развивать тему, чтобы после рассыпаться в унизительных извинениях я отступаю в сторону и смесь ароматов шествует мимо, подобно огромному клубку сцепившихся змей. Я знаю, как выглядит подобный клубок. Ольга показывала.

— Проходите налево, — я закрываю дверь, ощущая противную дрожь в пальцах, — Там — кухня. Я вам сварю кофе.

— Лучше чаю, — голос слабеет, удаляясь за угол, — Говорят, кофе вреден для сердца, а я стараюсь беречь здоровье.

Щелчок замка совпадает с эмоциональным подъёмом музыкальной композиции и когда он спадает, я некоторое время стою, прижавшись к двери, погружаясь в стаккато ливня. Почему-то мне очень не хочется идти на кухню и слушать непонятного гостя. Я точно знаю: новости, которые он принёс, не доставят мне радости.

Как обычно, когда мрак пытается наполнить сердце, я достаю из кармана рубашки шёлковую ленту Ольги и подношу к лицу, вдыхая приятный терпкий аромат. Пальцы скользят по гладкой ткани и я, в который раз, поражаюсь совершенству предмета и мастерству всех, сотворивших его. Да, да и про вас, крохотные гусеницы, я тоже помню.

Лента. Гладкость. Аромат. И всё это, под затухающие аккорды «Лета» и дробь дождевых капель.

Ольга. Мой свет.

— Может вам помочь? — доносится голос полицейского, в котором ощущается непонятная насмешка.

— Нет. Не стоит, — я зажимаю ленту в кулаке и легко касаясь пальцами стены, следую в сторону кухни, — Как говорят англичане: мой дом — моя крепость и я свою крепость знаю в совершенстве.

Насколько я понимаю, Пётр Егорович Котов занял моё любимое кресло у окна и занял вполне сознательно, ибо не понять, что к чему, мог бы только очень глупый человек. Возможно, он пытается рассердить или обидеть меня? Но зачем? Наша группа очень долго и плодотворно работала с органами, пока…

Чайник начинает тонко свистеть, аккомпанируя хору небесной воды и едва различимым звукам «Весны», доносящимся из спальни. Я медленно перебираю коробки с чаем и всё время ощущаю на затылке тяжёлый взгляд полицейского. Это нервирует и обескураживает. Кажется, скорая с ревущими сиренами никуда не уехала, а кружит вокруг, отчего в голове начинает мутиться. К слабому аромату насилия примешивается отвратительный запах гниющего апельсина. Знакомая вонь, но я никак не могу понять: почему? Отключите чёртову сирену!

— Вам чёрный или зелёный?

Котов чем-то шелестит, похоже — бумагой.

— Зелёный, он полезнее и одну ложку сахара, — он хихикает и тут же принимается за расспросы, — Скажите, как давно вы состоите в группе «Призрачный свет»?

— От момента начала стажировки? — насколько я понимаю, он кивает, — Четыре года. Точнее, состоял.

— Да, да, — волны воздуха доносят удушливый аромат одеколона, — Неприятно получилось. А кто вас познакомил с членами группы?

— Ольга Дмитриева, — мой голос срывается, а пальцы дрожат и я просыпаю сахар на стол. Крупинки стучат, точно песчинки в часах, отсчитывающих мгновения жизни. Вопли сирен. Дождь…

Оля, Оля, где ты? Где ты, мой свет?

— Вы, кстати, в курсе, что она прежде была близка с руководителем группы, Антоном Сикорски?

Теперь я точно слышу насмешку и ощущаю откровенную враждебность. Но почему?

— Да. А потом она познакомилась со мной и разорвала прежние отношения.

— Вы уверены? — он принимает чашку и я случайно касаюсь пальцев гостя, поражаясь их космическому холоду. Гниль в апельсине разрастается.

— Абсолютно, — мой голос не дрожит и отступив на пару шагов, осторожно сажусь на высокий барный табурет. Здесь так любит сидеть Оля, рассуждая о непостижимым безднах человеческой души и недостатках музыки Берлиоза, — В силу специфики, мы ничего не способны скрыть друг от друга.

— Ну да, — он булькает чаем и едва слышно бормочет, — Чёртовы экстрасенсы.

Я слышу всё и это мне не нравится. Никто из полицейских прежде не выказывал подобной враждебности. Вонь апельсиновой гнили и вой сирен.

Каждый шумный глоток гостя отдаётся в ушах отвратительным взрывом и становится трудно удерживать дрожь омерзения. Мне очень неприятен этот человек и та аура насилия, которая пропитала воздух вокруг. Покрепче сжимаю шёлковую ленту и ощущаю пульсацию света во мраке — путь, указанный любимой.

— Вы помните, какими конкретно делами занималась группа «Призрачный Свет»? Имена, подробности?

Играет Пятая Симфония. Вообще-то, это — долгое произведение, но Оля, по моей просьбе, оставила лишь центральную часть — любимую. Кроме того, Оля несколько раз повторила аллегро «Зимы», от которого у меня натурально мурашки по коже. Кажется, дождь за окном отступает, подобно хищнику, изготовившемуся к прыжку и лишь скрежет когтей о подоконник напоминает о его существовании.

— К чему эти вопросы? Объясните, в чём цель вашего визита?

Чашка оглушительно грохочет, коснувшись стола и эхо её посадки долго кружит в наступившей тишине. Вой сирен. Гниение. Грохот. И ощущение неприятного давления на лицо.

— Обычная проверка, в свете того, что произошло.

Кажется, он намеренно подбирает самые ранящие слова, но я вновь собран и сосредоточен. Да. В СВЕТЕ того, что произошло. Жаль, но этот самый свет не может открыть причину, по которой кто-то убил пять человек. Убил безжалостно, исполосовав чем-то, бритвенно острым. Убил, невзирая на то, что каждый был сильным экстрасенсом, способным предсказывать будущее и видеть прошлое. Как-то сумел приблизиться к каждому, не вызвав и тени подозрения. А ведь погибшие товарищи значительно превосходили меня по способностям.

И главное — зачем?

— Дело Каменщика, — перечисляю я, — Фёдор Пирогов, который замуровывал жертвы в фундаменте новых построек; Дело Свинопаса — Тарас Оприенко, который кормил жертвами свиней; Дело Таксиста — Семён Почепкин, убивавший попутчиков…Это точно нужно перечислять? Там почти двадцать ублюдков и от каждого меня мутит.

— И всех удалось поймать, используя вещи погибших, — задумчиво тянет Котов, постукивая пальцами по столу и вдруг спрашивает, — А это, ваше…Ваша травма — результат несчастного случая?

Уродство, чёрт побери, он хотел сказать, уродство! Сердце замирает и я крепко сжимаю зубы. Оля, милая, где ты? Ты мне так нужна. Мне просто необходим мой свет! Тьма всё гуще…

— Врождённое, — сухо отвечаю я, — Родовая патология. Но это тоже записано в моём деле. Может быть перейдём к сути?