«Ожидающая в башне»

Танит Ли

Ожидающая в башне

[The demoness]

Она ждала в своей высокой башне.

Дни шли за днями, а она ждала.

Белая башня опускалась от ее ног к выцветшим дюнам и морю, отливавшему стальным блеском.

Весь ее мир был серым, белым, исполненным полутонов, мерцающим, бесформенным. Бесцветный, абстрактный мир. И она тоже была бела: ее воздушные одежды, ее ступни, ее узкие кисти — все было белым, подобно меловым холмам, убегавшим от моря. Но ее длинные-длинные волосы были алыми, алыми, как кровь, алыми, как выброс магмы из белого вулканического кристалла ее тела. Она не глядела на свои волосы, она неосознанно боялась их вида. Она заплетала их в косы.

Она ждала, не имея понятия, чего она ждет, кого и зачем.

Она не думала ни о своем прошлом, ни о своем будущем, ни о чем вообще. У нее не было памяти, или того, что ее заменяет, лишь выцветшая страница с поблекшими письменами. Она смотрела на чаек, ныряющих в воздушных струях, бросающих на ветер свои пронзительные крики. В должное время она выходила из башни и в должное время вновь возвращалась туда. Как фигурка в часах. У нее не было ни стремления, ни тоски, ни надежды. Он была, в смысле — существовала. Она была — и все.

Проходило время, но время ничего не значило. Вчерашним или завтрашним был день, когда она увидела его, важно ли это?

Он ехал по берегу, спускаясь с холмов, золотой человек, сидящий на золотом коне, убранном алой сбруей с золотыми колокольцами; его копыта вздымали песок. Вид пришельца ослепил ее. На нем были доспехи, не то слишком древние, не то слишком современные, чтобы она могла распознать их. Бахрома свешивалась с его плечей, спутаные волосы блестели как взволнованные струны золотой арфы.

Она взволнованно наклонилась с вершины белой башни. Не его ли я жду? Он выглядел муравьем, ползущим по песку, но уже вскоре въехал в подъездную арку башни. Эхо сопровождало его шаги, громыхавшие по ступеням. Она слышала, как он проходил комнату за комнатой, иногда останавливаясь. Она представляла себе, как он что-то разглядывает. Тем не менее, он приближался. Она повернулась к двери, в которую он должен был войти. Сердце ее колотилось. Не думая, она поднялась и распустила свои косы.

Он неподвижно стояла в дверях, глядя на нее. Он был суров, она хотела, чтобы он улыбнулся. Он взглянул ей в лицо.

— Где Голбрант? — спросил он.

Она прижала руку ко рту. Она покачала головой.

— Он проехал здесь тридцать дней назад, направляясь в Креннок-дол. У него была за спиной арфа, а бровь перекрещена шрамом.

Она снова покачала головой, ее сердце забилось еще сильнее, она взялась рукой за горло и ждала.

— Голбрант, — промолвил он; взгляд его светлых глаз был прям, — мой брат, названый, не кровный. Тот, которому Сестры сказали: “Остерегайся белой женщины, ожидающей смерти в высокой башне над морем.”

Он шагнул вперед, схватил ее за волосы и намотал их на руку так, что боль серебряным обручем охватила ее череп.

— Где Голбрант? — прошипел он, и встретил ее взгляд.

Так это случилось для нее. Его глаза были подобны летнему саду. Она хотела утонуть в глубине их янтарных теней и солнечных бликов, Она желала этих надежд, стремлений, тоски; она чувствовала, что они заполнят ее ее пустоту и тьму своими целями и своим светом. Она изголодалась, она жаждала отражения его жизни, как рыба на суше жаждет воды, как птичьи крылья на земле жаждут ветра. И ее взгляд ожил, ее глаза принялись пить, подобно зверям у пруда, и она охватила руками его шею, приникла к его тяжелому панцирю и крепко прижалась к нему. Он плюнул на нее и попытался стряхнуть с себя ее руки и ее взгляд, но безуспешно. От ее поцелуя его тело исполнилось смертной истомы — кроме чресл, которые устремились к ней. Женщина опрокинула его на себя. Он утонул в ее глазах и теле. Он плыл по течению ее плоти, его уносило прочь и он терялся в бесконечном туннеле наслаждения, которое давала она. Наслаждения, подобного которому не даст ни одна женщина от начала мира до конца его. Не было предела изобилию наслаждению, приготовленного для него. Она была сосудом, содержащим океаны, их первоисточником; он ринулся в бой за обладание ею и вскрикнул, достигнув желаемого.

Но вдруг его тело вновь ощутило себя. Против воли подступило охлаждение, освобождающее его от чего-то бледного, извивавшегося под ним. Он осознал, что должен был бы вскоре покинуть ее, оставив ей истекавшую из него жизнь.

И он откатился прочь, освободил тело от завораживающей силы и обернулся, прищурив глаза, как от губительного сжигающего света.

— Значит, о тебе говорят правду, белая женщина, — пробормотал он в холодной ярости, больше себе, чем ей. — Ты выпиваешь мозги и души своим взглядом и своим лоном. Да, я чувствовал, как они покидали меня, и я должен был опустеть, подобно кости, когда волк сожрет костный мозг. Так ты поступила с Голбрантом?

Ее взгляд тускнел, ускользал. Она лежала на полу. Она ничего не понимала. И вдруг в ее памяти мелькнуло что-то, проплыла тень воспоминания, подобного забытому сну о мужчине на кауром коне, темноволосом, с арфой за спиной, с девичьим лицом и рваным шрамом в виде креста над глазом. Она ждала и его тоже, и он пришел, миновав множество комнат и лестниц башни. Но он не отвернулся, и она забрала его свет. Она подняла глаза на мужчину, которым чуть не завладела, потому что внезапно осознала, что происходит с мужчинами, лежащими с ней. Открытие не потрясло ее, не явилось ни неожиданным, ни отвратительным. Она сочла все это естественным, ибо что знала она о действительном порядке вещей, и как могла ощутить нечто свойственное ей странным, темным, ужасным?

— Он мертв, — мягко сказала, просто сообщила она.

Золотой человек вынул свой меч и размахнулся, чтобы отсечь ее голову с плеч, но не в обычае рыцарей Креннок-дола было убивать женщин, даже в самом великом гневе. Он остановил движение и через мгновение бросил меч обратно в ножны.

— Живи, вампир, — промолвил он, а глаза его сверкнули ненавистью, — но впредь поостерегись забирать людские жизни, не то я все же посмотрю, как выглядит твоя голова на полу.

Это не имело для нее никакого смысла; она не была настоящей женщиной, человеческие порядки и законы были чужды ей. И она уставилась на него и она любила его, потому что он отвоевал у нее свою свободу и не нуждался в ней больше.

Он шел из комнаты в комнату в поисках названого брата Голбранта, но Голбрант также шел из комнаты в комнату, когда его сущность и его рассудок покинули его, и упал в море с высоты башни. Волны понесли его прочь, как холодные зеленые злобные псы, и хищные чайки клевали его и рыбы вырывали из него куски, и сейчас он был скелетом на дне океана, и ничто не указывало, кем он был, кроме золотой арфы, покрывающейся зеленью на песке рядом с ним.

Пока рыцарь оглядывал комнаты женщина шла за ним. Она не могла бы сказать ему, куда делся Голбрант, просто не смогла бы вспомнить, а он, конечно, понимал это. Она глядела ему в спину, глядела ему в лицо, когда он оглядывался. Ее любовь была всепоглощающей; она съела бы его, если бы смогла. Такой была ее любовь.

Но он оттолкнул ее и спустился по ступеням башни прочь от нее. Он вскочил на коня и погнал его вверх по приморской дороге, в меловые холмы, пятнающие берег.

Три дня она бродила по башне. Она не заплетала в косы свои длинные волосы. Она не выходила на балкон над бесцветным берегом. Она больше не ждала. Голбрант и все другие, утонувшие подобно кораблям в ее смертельном поцелуе, потерявшие свою жизненную силу и свой разум в ее глазах и ее лоне, были забыты снова — просто тени ее мыслей, не больше. Но его она помнила — рыцаря на золотом коне, прямой взгляд его сияющих глаз, его огненные волосы, его гнев и его уход.

На исходе четвертого дня она спустилась по башенной лестнице и пошла по приморской дороге вверх, вслед за ним.

Она никогда прежде не покидала башню, ни разу за все годы со дня, когда она стала тем, чем была. Для этого не было причины, теперь она появилась.

Солнце раскололо серое небо; солнце и ее волосы — два ярких пятна на выцветшей земле, которую она покидала.

Через несколько дней цвет земли изменился. Он изменился с белого на черный. Холмы, напоминавшие прижавшихся к земле черных ворон, рядами стояли по обеим сторонам дороги. Небо было темным от штормовых туч. Ноги ее стали алыми, подобно волосам, потому что острые черные камни ранили их, как змеи. Она была из созданий, не нуждавшихся ни в еде, ни в сне, поэтому она просто шла днями и ночами. Она шла по следам лошадиных подков, местами покрытых пеной, там и тут, зацепившись за ветви, висели клочья его одежды; иногда она находила остывшие кострища и перебирала пальцами золу, и облизывала уголья потому что он лежал рядом с ними и согревался от них, когда они еще были живыми три ночи тому назад.

Наконец ей попалась чернеющая в сумерках река. В вышине стояла полная голубоватая луна, выглядевшая почти прозрачной, об нее, как яростные птицы бились тяжелые тучи. На берегу стояла старая дьяволица, сгорбившаяся над напоминаdiей голубое пламя несущейся водой, и погибельным омутом под ее поверхностью. Она была замотана в черные отрепья, из-под которых виднелись только ее глаза, да точали тощие окостеневшие руки. Увидев белую женщину, идущую по берегу реки, она завопила:

— Дорога в Креннок-дол здесь! Здесь! Через реку!

Тут дьяволица бросила свое речное варево, подошла к ней и повернула ее к реке.