«Смерть и библиотекарь»

В известное время, в известных случаях он был волен поведать им способ его упредить, — если только им хватало ума прислушаться. Назвать это добротой? Но в конечном итоге предупреждения не спасали. Он не мог изменить судьбы, коей был воплощением, — мог лишь отдалить её. Крылья большого чёрного лебедя, последний задуманный штрих, не были ни настолько большими, ни настолько чёрными, чтобы спрятать его от собственной неизбежности.

И всё же она должна одобрить крылья и то, как поёт и сияет чёрный меч. Вот и восточное крыло, и дверь, за которой библиотека. Он знает комнату за дверью. Стены сплошь в книжных полках, волну книг сдерживает лишь коренастый камин и спускающийся к городу холм в пройме двух солидных французских окон. Двадцать лет назад, войдя в строгой судейской мантии, он с мрачной бульдожьей миной объявил судье Фостеру приговор без права обжалования. Тогда его пальцы были коротки и толсты, а речи бесцеремонны. Он подносит шар — сейчас пальцы длинные и бледные — к дверной ручке. Открыто.

Она подняла глаза от книги:

— Добрый вечер.

Захлопнув бежевый том, она отложила его в сторону, на широкий стол из палисандра и бронзы.

Снежно-белая корона волос украшает лицо с тонкими чертами. Свет лампы в пятнах узора из роз падает на красивые руки, сложенные на коленях, на муаровом платье, — платье, столь богатом оттенками и смыслами чёрного, что траурная раскраска гостя рядом с ним смотрится жалко. В глазах — узнавание без страха.

— Вы меня ждали? — поразился он спокойствию, которое она несла так величаво.

— Когда-нибудь. — Её улыбка по-прежнему могла испепелять. — Разве не таков порядок вещей? — Кресло с высокой спинкой, обитое тёмно-зелёной кожей, тихо вздохнуло, выпуская её из своих объятий. — Отец постоянно твердил, что я попаду в ад, — хотя избил бы до синяков, произнеси я это слово. Ну вот, я его произнесла. Полагаю, туда мне и предстоит отправиться?

Её глаза блеснули, и в воздухе между гостем и ею запорхал призрак прежнего веера.

Лебединые крылья обвисли, потом рассосались вовсе. Наряд сердцееда скукожился в рясу тощего сельского пастора. Не сразу тот осознал, что́ держит в руках, — но вот и меч запоздало и сконфуженно съёжился. Новорождённый ворон, скакнув на плечо священника, возмущённо каркнул, недовольный неуместностью трансформации. По крайней мере шару достало вкуса стать захватанным экземпляром Писания.

— Я… хм… не обсуждаю конечную остановку.

— Даже не скажете, велика ли разница с Фостерс-Глен? — Она умела заигрывать, не опускаясь до пошлой развязности.

— Я… э… мне не позволено. — Выдернув из кармана штанов откровенно неклерикальный красный платок, он потёр пузатые стёкла пенсне.

— Что же тогда вам позволено? Забирать мёртвых?

— Эээ… аа.. души, да. Вот именно: души. — Он водрузил пенсне на нос. — Работа такая, знаете ли.

— Вы делаете её скверно.

Её слова так и сочились ядом.

Ошеломлённый её горячностью, он припрыгнул на месте, проблеяв:

— Мнэ-э?..

Она не замедлила объяснить:

— Если вы собираете души, то делаете это спустя рукава. Вы могли забрать мою двадцать пять лет назад, когда она стала мне не нужна. Но прийти сейчас!.. Пфф. — Она презрительно фыркнула, как фыркала некогда, разбивая сердца воздыхателей.

— Двадцать пять лет на… — Страницы Библии взметнулись и запорхали под его пальцами. Найдя нужную, он снова поднял озадаченный взгляд и осведомился: — Я говорю с мисс Луизой Фостер?

Со вздохом она подошла к ближней стене. Книги, книги от пола до потолка. Странно чарующий букет: затхлый запах старых чернил и бумаги с нотой кожаных и тканевых переплётов, и книжных корешков, и смутных следов всех человеческих рук, что когда-либо трогали эти страницы, объял её, как облако фимиама. Она сняла с полки том.

— Итак, это правда, — сказала она, глядя в раскрытую книгу. — Даже Смерть порой ошибается.

— Но это вы…

— Да, да, — разумеется, я! — нетерпеливо отмахнулась она. — Луиза Джейн Фостер, единственный ребёнок судьи Теофила Фостера, которая, конечно, найдёт блестящую партию, — а если нет, отец с неё спросит. Блестящее замужество или никакого. Отец, как и вы, не оставлял мне большого выбора.

Она поставила книгу на место и взяла другую, которая, точно кукушонок средь благородной стаи соколов с кожаным оперением, была обёрнута в пожелтевший клеёный картон. Из книги на ковёр просыпалась горсть высохших лепестков. Листая крошащиеся страницы, она исторгла смешок, что дрожал почти так же, как её улыбка.

— Вы слышали о человеке по имени Эшер Вейс? Не по работе, то есть. Вы знали, что он был поэт? — Она не удивилась, когда он помотал головой. — Так я и думала. — Она часто заморгала. — И весь остальной мир давно уже позабыл.

— Здесь есть стихотворение, озаглавленное «К Л***». Вряд ли остались в живых даже семь человек, что его читали. Но я, я прочла. Он сочинил его, и я последовала за путеводной нитью слов к его сердцу, как Гретель, выбирающаяся из тёмного леса по следу из камешков и хлебных крошек. — Нагнувшись, она собрала лепестки в ладонь и высыпала промеж страниц. — Не самая блестящая партия. Ни его, ни моя конфессия не пожелали освятить наш союз, и мы обошлись без освящения. И вскоре нам двоим — троим — пришлось на деле узнать, сколь трудно прожить на крошках и камешках.

Она вернула книжицу на полку.

— Можно? — Достав картонное надгробие поэта, он прочёл имя. — Но ведь он умер больше двадцати пяти лет назад!

— И разве возражала я, когда ты его забирал? — парировала она. — По крайней мере, ты оставил мне… другого. — Она поджала губы и, отобрав книжку, пихнула обратно, к сородичам пореспектабельнее. — Какое-никакое утешение, мнилось мне. Живое доказательство, что Бог приклоняет слух не к одним только громовым угрозам отца. Было время, я думала, что узрела лицо бога любви, не отмщения. Всякий раз, глядя сверху вниз в смеющиеся глаза, как две капли воды похожие на глаза его папы… Отменная шутка! — Она выдернула первый попавшийся том и зашелестела им, будто читая вслух с листа. — И как со всеми хорошими шутками, тут главное — рассчитать момент.

Она обдала пастора ледяным взглядом.

— Болезни — тоже твоя епархия? А голод? Или ты только довершаешь их дело? Нагибаясь тогда над постелью, держа его руку, я хотела, чтобы ты забрал меня вместо него. Бог знает, как он выжил бы без меня. Быть может, умягчённое сиротскою долей сердце отца… Но нет. — С горькой улыбкой она покачала головой. — Верить в сказки — удел детей. Я лишь читаю их.

Она подняла глаза.

— Ты любишь детей, Смерть?

Не дожидаясь ответа, она захлопнула книгу.

— Знаю, знаю. «Не задавай вопросов. Склони голову. Смирись». — Она ткнула книгой в сторону портрета судьи над камином, и её голос перешёл в рык. — «Я решу за тебя, девчонка! Твоё дело — слушаться!» — Сжав книгу в ладонях, она рассмеялась. — Я уже должна была выучить свой урок, не так ли, — живя с голосом Всемогущего. Всемогущего… чьё слово и прихоть меняют мир. Знаешь, я ведь не заводила еврея-любовника, не рожала ублюдка. После того, как я не вернулась с отцом из Нью-Йорка, все те годы, что меня не было в Фостерс-Глен, я жила с тёткой, старой девой, в Париже, изучая музыку. Так мне сказали. Для городских я всё ещё леди.

— Но ведь так и есть!

Ворон взмыл к расходящимся лучам лепнины на потолке.

— Значит, ты столь же доверчив. — Она вытянула руку, и птица спикировала на неё. — Прости, здесь нет уютного бюста Афины Паллады, птичка. Отец считал всё языческое искусство греховным, поскольку, как и мой Эшер, немногие из его творений могли позволить себе прилично одеться.

— Э-э-э… — Пастор вдохнул, а выдохнул уже джентльменом во фраке, с розой в руке. Он протянул розу даме, подставил руку. — Ну что, идём?

— Нет. — Засмеявшись, она коснулась губами лоснящегося оперения ворона. — Рано.

— Рано? Но я думал, что… — Он откашлялся и поправил накрахмаленную манишку. — Вы так тепло меня встретили, мисс Фостер, что я решил, вы не побрезгуете сегодня моим скромным обществом.

— Как галантно, — упали сухие, как те древние лепестки, слова. — А я уже не в том возрасте, чтобы отказывать столь учтивому кавалеру. Я не могу отказать. Мне нужна лишь отсрочка.

— Как и всем. Но время вышло.

Она и ухом не повела. Плавной, летящей походкой проплыла к портрету над камином и, до мелочей скопировав кислый лик на портрете: обвисший подбородок, взгляд исподлобья, — прогремела:

— Где эта дрянная девчонка?! Чёртовы женщины! Хоть раз бы явились вовремя!

Свободной рукой она оперлась о холодный мрамор, посмотрела вверх, на картину. Холст, масло, угрюмость.

— Как долго ты ждал в вестибюле гостиницы, отец, прежде чем понял, что я сбежала?

Она перевела взгляд на гостя.