«Змеиная Академия. Щит наследника. Часть 2»

Аэлрэ Шеллар

Змеиная Академия. Щит наследника. Часть 2

ГЛАВА 1. Дворцовые тайны

У нас всех есть один якорь, с которого, если сам не захочешь, никогда не сорвешься: чувство долга.

Тургенев И. С.

В окно светило яркое солнце, пели птицы, мягко шелестела листва. А безбрежное синее небо казалось таким близким, что хотелось взлететь. Хотя иршасы не летают — это точно известно. Рин зевнула, лениво потягиваясь и щурясь. За те несколько дней, что она провела в целительском покое, тело полностью восстановило силы и начало осваиваться с теми дарами, что достались после вынесения справедливого приговора.

Приговора. Рин передернула плечами, вздохнув. Ши, ты же знал, знал, что так получится, но смолчал. И отец знал, наверняка, но ни словом не обмолвился раньше. После вынесения приговора все изменилось. Тогда она не приходила в себя двое суток, а когда пришла — поняла, что стала ощущать окружающих совершенно по-другому. Она их чувствовала — недовольство, зависть и усталость, обиды и злость — все это маячило на заднем фоне, не давая сосредоточиться. Но, самое главное, она ощущала… как же это назвать? Степень их прегрешений? Замаранности? Правду говорят — во многих знаниях многие печали.

Она не услышала — ощутила всей кожей, что в комнате кто-то есть. Не враг и не чужак — в глубине души тлела теплая искорка узнавания. Родство. И родство довольно близкое. И, что самое главное — родство не только по крови, но и по духу. Даже дар не протестовал — тихо урчал, словно пушистый комочек тилле, свернувшись внутри и не выпуская шипов. Темный дар признавал этого незнакомца и даже благоволил ему, считая своим. Он не хотел его судить. Или не желала судить она? Они вместе?

— Кто ты? — сорвалось с губ раньше, чем Рин успела полностью просчитать варианты, — Я ощущаю тебя, поэтому выйди, если тебе не приказано обратное.

— Нет… не приказано, хотя мне удивительно, что вы меня ощутили, — словно шелест трав и невыразимый холод ночи. Ее укутало вязкое покрывало тьмы — настолько сильна она была в соткавшемся из воздуха незнакомце.

Рин подняла голову — и с трудом сдержала крик, до боли сжимая зубы. Не такое она думала увидеть, не это представляла, слушая истории Ис-Тайше о темных фэйри. Изначально, при рождении, магия лесного народа была нейтральна к миру — и лишь в день совершеннолетия решалось, на чью сторону ступит тот или иной представитель дивного народа. Повелитель — древнейший фэйри (да и фэйри ли в полном смысле этого слова?) сочетал в себе обе силы первородной стихии. Да, только так. Сама суть стихии была им подвластна, а вовсе не то, что называли магией другие народы. Свет и тьма в них не были равны добру и злу — ведь сами лесные духи были воплощением стихии, у них не было таких понятий. Но темные были почти неуправляемы и, часто, если их инициация происходила во время трагических событий или была связана с кровью, насилием и болью, они утрачивали рассудок. Иногда — навсегда, чаще — на время, но, выйдя из кровавой вакханалии, тут же клали свою голову под железный топор. Потому что массовых и жестоких убийств Повелитель не прощал никому. Даже… даже…

Из горла вырвался всхлип — нет, даже не всхлип, а полузадушенный стон. Он понял, все понял, мигом изменившись в лице, резко отвернувшись, но это уже не могло бы прогнать увиденную картину.

Высокий, тонкокостный, высший фэйри. Длинные, чуть заостренные уши и резкие черты хищного лица. Острые когти и крылья — изломанные, изрезанные крылья, свисающие позади плащом. Мощная кровавая аура, пропахшая болью и безумием и глаза… да, под мороком у него были глаза, но дар Палача, смешанный с даром Слышащей, помогал смотреть в суть — прямо в пустые глазницы. Его силы были также искажены и искалечены, как и он сам. Щит наследника. Темный фэйри, которого не убили, но изгнали, лишив зрения и большей части сил.

— Не думал, что подставлюсь… — чужой голос звучал глухо и устало. Как будто каждое мгновение жизни было для него нестерпимой пыткой. Впрочем, так и было… Трудно вообразить, какую боль он испытывает, и отчего еще не сорвался вновь.

— Потому что я не зверь. Да, я помню, то, что творил, и не испытываю никакого сожаления. И все же я изменился… Теперь мой долг и мое служение сильнее безумия моей сути.

Он оправдывается? Перед ней? Рин чувствовала — ждет криков и ужаса. Ждет, что его относительно спокойную жизнь сломают снова. А еще… прищурилась, опираясь рукой о мягкую перину огромной кровати. Фэйри стоял прямо в лучах восходящего солнца, в кружащемся вокруг него облаке сверкающих пылинок, — словно его окутывал ореол светлой силы. Тьма на свету. Свет во тьме. Золотоволосый мужчина с глазами убийцы — теми глазами, что смотрел морок. Это он. Он был в том видении… и оно никогда не должно сбыться — задохнувшись от пугающей боли сердце, поняла Рин.

— Простите мою невежливость, темный дан, — поклонилась, как смогла, — могу я узнать ваше имя? Мое, полагаю, вы уже знаете. Ведь это вы охраняли меня в Академии и переносили к отцу.

— Просто Эрайш? — да, она тоже умеет многозначительно молчать.

Не скажет, ни за что не скажет, да и не время сейчас. Ничего, она подождет.

— Простите мое неуемное любопытство. Позвольте?

Он удивился. Так удивился, что шагнул к постели, позволил до себя дотронуться. Сейчас, когда от силы буквально распирает, она сможет… вот так вот, немножко… коснуться и облегчить боль, укутать своим даром. Знаю, знаю, что жестокий убийца не станет светочем мудрости и доброты, но ты не человек. Не мне тебя судить. Даже обладая моим даром, не мне, не стану.

Они больше не разговаривали — мужчина только передал записку от ал-шаэ, в которой тот просил не выходить из покоев без его позволения и охраны, и обещал к обеду зайти и рассказать обо всем произошедшем.

Эрайш… «дыхание тьмы». Ему подходит.

— Спасибо, — показалось, или темный и правда поблагодарил, растаяв в воздухе без предупреждения.

Пожалуйста. Тысячу раз пожалуйста. Только живи… Не хотела же вспоминать. Рин упрямо стряхнула слезы. Прошлое к прошлому, его не изменишь и не вернешь, а сейчас, в настоящем, надо выяснить, чем окончилась несостоявшаяся казнь, что узнали от Кио после снятия клятвы, попробовать его навестить и обязательно извиниться перед отцом.

И, конечно, совсем неплохо поесть и поговорить с Лэйри…

Рин спустила ноги с постели, с удовольствием зарываясь пальцами в ворсистый ковер. В Академию б такие покои — и оттуда можно было бы не уезжать. Хотя и их домик стал уже настоящим гнездышком, грех жаловаться. О чем только не подумаешь, стараясь не вспоминать чужие сильные руки и жаркий поцелуй. И — другое лицо. Искаженное болью и ненавистью. Такие разные, и такие похожие — не зря они встретились.

Да, в этой комнате хотелось остаться. Она думала, что не любит роскошь, что она ей неприятна… видимо, она просто никогда не сталкивалась с тем, что роскошь бывает не яркой, кричащей, вульгарной, как путана, а строгой, изящной, лаконичной, словно седой дир с тростью. Дом был там — в жаркой южной стране, под палящим солнцем, маленькое семейное гнездышко. Но дом — это не только милые сердцу стены. Ей хотелось остаться не в каком-то месте — а с нелюдем. С дорогим сердцу, нелюдем. И, все же, дворец потрясал. Внизу, как и наверху — бесконечность неба с летающего острова. Летящие внизу птицы и далекие точки и линии — столица.

«Вы же слышали наш разговор?»

Серьга в ухе нагрелась, ловя солнечные блики.

«Не надо на «вы», дочь. Я не отказываюсь от своих слов. Но карри Илшиарден зря так резко на это отреагировал…»

«Я ведь не об этом», — подумала, стараясь делать это как можно тише. Еще не хватало, чтобы императорские менталисты заинтересовались.

«Я понял», — вздох — негромкий, почти неуловимый. И привкус горечи на губах. Его? Ее? — «но что ты хочешь от меня, змейка? Я не волен…»

«И поэтому он не живет, а существует, горя в огне своей ненависти и безумия столько лет?»

«Жалостливая. Ты ведь знаешь, что он сотворил».

«Да, я видела», — Рин невольно вздрогнула, чуть не уронив чисто выглаженный новенький комплект формы на пол. Едва ли она смогла бы такое забыть… — «но знаешь, я не могу его осуждать. Я чувствую родство наших душ. Кто знает, как я поступлю в том или ином случае? И кто гарантирует, что я не залью однажды этот мир кровью во имя той справедливости, которую вижу именно я? Не могу его осуждать… это невозможно, когда видишь кровоточащую от боли душу, которую предали».

«Ты становишься взрослее… Тяжело?» — в голосе фэйри, отбросившего шутовской тон, звучала неизбывная грусть. — «Ты просишь, но понимаешь ли, о чем просишь?»

«Я понимаю, что это не тут случай, когда одним можно пожертвовать», — наверное, прозвучало резко, но она и не старалась. Слишком свежи были воспоминания и яркими новые шрамы.

Ответ собеседника был едва слышен, но она все поняла. Услышала. Приняла к сведению. Что ж, еще не все потеряно.

Спустя некоторое время, плотный завтрак, недочитанную книгу по политике Империи в период ее становления и небольшую разминку за ней все-таки зашли.

Ал-шаэ был спокоен и почти равнодушен — по закрытому маской лицу ничего не прочесть, длинный хвост тихо шуршал по отполированным плитам пола, не выдавая настроения своего владельца.

Посмотрел задумчиво, словно оценивающе, кивнул своим мыслям и только заметил:

— Вы зря не приняли истинную форму, дана, как бы не пропагандировалось равенство всех рас, иршасы — элита. И пребывать во дворце юной девушке в таком виде я бы не рекомендовал.