«Аромат гниющих лилий [СИ]»

София Серебрянская

АРОМАТ ГНИЮЩИХ ЛИЛИЙ

Последнее, что запомнил Армин — бешеный взгляд женской особи и огромную руку, перехватившую трос.

А потом врезались в грудь и ноги ремни, и резко мотнуло в сторону, перевернуло вверх ногами. Даже не страшно — нет сил бояться, когда в ушах свистит ветер, и с невероятной скоростью приближается широкий карниз, тянущийся по краю крыши. Не страшно — только мозг машинально просчитывает траекторию неудачного полёта. Чуть выше — врежешься головой, снесёт половину черепа. Чуть ниже — сломаешь шею. Да даже если чудом минешь опасный участок — размажет, переломает все кости… Но вместо карниза — сжимающаяся обжигающе горячая ладонь, треск ломающихся костей. Боль. Запоздалый страх — настолько сильный, что лучше бы и вправду сразу размазало.

Пальцы сжимаются. Что там так треснуло — рёбра, рука?.. Перед глазами — перевёрнутый мир. Как же это нелепо — умирать, повиснув вниз головой.

Из пасти женщины-титана пахнет кипящей кровью. И гнилью.

Распахнутая пасть приближается. Кровь приливает к голове, стучит в висках. Перевёрнутый мир окрашивается в мелькающие чёрно-фиолетовые круги. Уже ничего не видно, ничего не ясно. Мелькают только отдельные куски воспоминаний.

Челюсти с хрустом смыкаются. Слышен чей-то крик.

Стальная хватка отчего-то ослабевает. Мелькают этажи — пятый, четвёртый, третий…

Удар об землю. Мысли вышибло вместе с дыханием. Слабый, сдавленный, будто говорящего тошнит, голос сквозь чёрно-фиолетовую пелену:

— Армин! О, Господи…

Потолок с низко нависшими деревянными балками. Свет в окне. Острый цветочный запах — настолько острый, что начинает подташнивать. Чёрно-фиолетовая тень всё ещё пляшет перед глазами, путается в солнечных лучах. Слабые отголоски слов — как сквозь толщу воды:

— … Невозможно восстановить. Необходима операция, иначе не избежать заражения…

Пытаешься подать голос, но чёрно-фиолетовая тень вновь накрывает с головой, топит свет внутри. Давит в зародыше любую попытку хотя бы пошевелиться, садится на грудь и пьёт дыхание — до самого дна, оставляя лишь жалкий хрип.

И, наконец, отпускает.

За окном — вечер. Сквозь неширокое окно видно небо — насыщенно-синее, без единого облака. Только над крышами оно чуть светлее. Кажется, город не разрушен до основания. Тело лёгкое и слабое — настолько слабое, что Армин отвёл взгляд от картины за окном, увидел покоящиеся поверх тонкого одеяла бледные руки. Дышать стало немного легче. Не сожрали. Странно, он ведь был уверен — челюсти женщины-титана сомкнулись… Наверное, шутка больного воображения. Он жив, это точно. Будь на его месте верующий идиот, он бы ещё посомневался — а может, он в Раю? Слишком сильно пахнет цветами и неестественной стерильностью. Но Армин не верил, что загробный мир может быть так похож на обыкновенный госпиталь. Палата крохотная, кажется, здесь только и уместилось, что узкая койка да окно с широким подоконником — наверное, поэтому он здесь один.

Тяжёлая дверь слегка скрипнула, и Армин повернул голову. Пол и потолок закачались, грозясь поменяться местами, в затылке что-то сильно заныло. Но хватило сил различить фигуру сестры милосердия в длинном тёмно-сером платье, с белой повязкой на лице.

— Очнулся.

Голос сухой и бесстрастный. Как и у любого человека, который каждый день любуется на искалеченных, больных, мёртвых. У любого солдата. У любого медика. Если каждую боль чувствовать, как свою собственную, можно попросту рехнуться. И всё же вопрос, волнующий больше всего, сам срывается с губ:

— Когда я смогу снова сража…

Пустой, равнодушный взгляд светло-серых глаз.

— Нужно сменить повязки.

Откинутое одеяло. И странное, полуреальное зрелище. До колена — всё те же привычные, тощие ноги, кое-где оставили багровые следы врезавшиеся в кожу ремни. Ниже — смятая, бело-серая простыня. И граница — бинты, потемневшие от засохшей крови.

Смутные воспоминания толпятся в голове, натыкаясь друг на друга. Смыкающиеся челюсти женщины-титана. Хруст разрываемой плоти. Мгновение боли.

Картинка сложилась, вспыхнула в мозгу особенно остро. Ухмыляющаяся чёрно-фиолетовая тень снова сомкнула душащие объятия.

Госпиталь святой Розалии снаружи смахивал на жилище богатой старухи, которой нечем себя занять, кроме светских бесед и неспешных прогулок: старинное каменное здание с узкими окнами утопало в белоснежных лилиях и кустах сирени. Ещё на подходе в нос забивался дурманящий, слишком сильный аромат. Высокая каменная ограда, увитая зеленью, ажурная решётка ворот, вымощенная белым камнем дорожка, ведущая к дверям.

Шаг за дверь — шаг в иную реальность. Реальность, где лежат вповалку искалеченные люди — не всем хватило кроватей. Солдат, гражданский — войне без разницы, кто попался под руку.

В маленькой душной комнате у самого чердака нашлось место для какого-то торговца, все травмы которого исчислялись лишь жалкими ушибами. Армина же быстро перевели сюда — в общую палату. Бросили в углу, на полу, подстелив застиранную простыню с коричневатыми разводами.

Здесь пахло лилиями — и сладковатой, тошнотворной гнилью. Сиренью и рвотой. Лекарствами, грязным тряпьём и пылью. И больше не было окна. Только глухая стена — и лежащие рядом обрубки людей.

Мысли?.. Чувства?.. Ничего. Только монотонные, серые дни, наполненные своей и чужой болью. Только кошмары — и ничего больше. Смерть. И ярость, глухая ненависть к самому себе, к титанам… Наяву — те же сны. Тени сменяют друг друга, исчезают, тают где-то вдалеке.

Истерично кричащая женщина, отвесившая ему пощёчину:

— Вы должны были защищать нас, а не жертвовать нами! Моя дочь… моя бедная девочка…

Звенящий, режущий голос Микасы:

— Вы хотите их вылечить или похоронить?! Нельзя содержать больных в таких жутких условиях!

— Нам не хватает ни места, ни лекарств. Слишком много жертв. Между прочим, по вашей милости!

Иногда не ясно, приходил ли кто-то на самом деле, или приснился в череде бесконечных кошмаров. А может, приснилась вовсе вся жизнь. Теперь Армин уже сомневался в том, что выжил в бою. Быть может, он уже мёртв, просто места в Раю ему не нашлось.

Быть может, так на самом деле выглядит Ад.

Армин лежал на полу, уткнувшись лицом в стену, и ощупывал её прохладную поверхность — так, словно это была не простая каменная кладка, а крайне любопытная головоломка. Исхудавший. Бледный.

Эрен нервно сглотнул, останавливаясь рядом. Пялиться на чужие увечья по меньшей мере неприлично, но он не мог отвести взгляд, рассматривал снова и снова, пытаясь уложить в голове короткую, безжалостную мысль.

Армин больше никогда не сможет ходить.

Если бы он принял форму титана чуть раньше, если бы смог подавить неуместные эмоции, его лучший друг сейчас стоял бы в строю, а не корчился на полу госпиталя, не замечая никого и ничего. В том числе прихода Эрена.

Голос отчего-то сел. Что сказать? Как говорить теперь?.. Мне очень жаль? Прости? Почему-то казалось — слова придут сами, когда он увидит Армина. Увидев же, он потерял даже те жалкие остатки, что придумывались по пути. В конце концов, он присел рядом и еле слышно шепнул:

— Привет, Армин.

Еле слышно — но тот, кому слова предназначались, услышал и, вздрогнув, медленно обернулся.

Раньше Эрену казалось — он уже знает, что такое страх. Он смотрел в глаза титанам, он видел чужие смерти, он видел всё! Но по-настоящему боялся он сейчас, ожидая от друга детства каких угодно слов. Криков. Обвинений.

— Чем закончился бой? Вы поймали её?

Каких угодно — но не жёсткого, спокойного тона, изо всех сил скрывающего волнение. Эрен нервно сглотнул, подавляя порыв хорошенько встряхнуть друга, привести в чувство. Никогда, даже в самые ответственные моменты, он не говорил так. Один взгляд в глаза — и тут же снова в пол. Нет. Не скажет. Оказывается, на простой разговор может понадобиться больше сил, чем на самую серьёзную битву.

— Чем закончился бой?! — настойчивее повторил Армин, вцепляясь пальцами в край простыни. — Не молчи! Микаса не успела сказать. Вы захватили женскую особь?!

— Тише, — шикнула проходящая мимо сестра милосердия. — Вы здесь не одни. Не мешайте отдыху пациентов.

Шикнула — и снова испарилась, только послышался едва ощутимый шелест серого платья. Эрен молчал, открывал рот, собираясь начать, давился словами — и они слетали с языка в виде невнятного, затянувшегося кашля. Мешали потемневшие повязки, кажется, вросшие под кожу, мешало простое понимание, насколько неисправимо подобное увечье.

— Нет. Я уничтожил оболочку, но… мы не смогли. Она заточила себя в какую-то капсулу, которую никак не могут вскрыть, и…

Если бы в мире существовала справедливость, то сейчас в голову должна была прилететь молния. Лучше — несколько. Или прицельно рухнуть одна из балок, поддерживающих потолок, и раздавить в лепёшку. Да что угодно, лишь бы перестать смотреть на изуродованные обрубки, лишь бы не продолжать.

— «Мы» не смогли? Может, это ты не смог?

Говорят, на правду обидеться невозможно. Враньё. Справедливые упрёки ранят намного сильнее, чем беспочвенные обвинения. Он-то успел наслушаться и того, и другого.

— Я… я смог преобразиться только… только тогда, когда она тебя схватила. Я испугался, что она убьёт тебя, хотел защитить, но, но…

Слова вылетали торопливо, поспешно, одно за другим. И, кажется, не достигали цели. Армин уставился в потолок, словно не слыша. Или попросту не слушая.

— Ты подвёл меня. Всех нас. Всех их.