«Все выше, за шпили Адмиралтейства»

Итта Элиман

Все выше, за шпили Адмиралтейства

Пройдет много лет, когда, любуясь широкой автострадой летящих в четыре этажа машин, повзрослевшие дети спросят Леша о том, как все случилось, но Леш сможет вспомнить только те два дня, в которые Великий город укладывал по чемоданам свою жизнь. Вспомнит все — от старых чужих запахов и слов до собственных смешанных чувств и мыслей.

Была зима, и вечер упал на пол рано, огляделся и, поедая пыльные углы, полез наверх. За ним, остерегаясь одного лишь красного абажура, тащилась тьма….

Леш вытянул из-под старого пледа ноги в некогда белых, шерстяных носках и с удовольствием пошевелил пальцами. Рывком встал, скрипнули и подчинились половицы, стукнула коридорная дверь, впустила пахнущий табаком холод.

Кран плюнул желтой слизью и, отчаянно гудя, выдал на протянутые ладони порцию ледяной воды. Вода пахла железом.

Потом через длиннющий коридор — лабиринт Тутанхамона, на ощупь, под привычную песнь половиц, к выключателю.

Лампочка выхватила из темноты нижнюю часть тесного туалета с бесконечно высоким потолком и угрюмыми синими стенами, подернутыми вздувшимися пузырями краски, серыми узорами плесени и ошметками безвестных плакатов. На забрызганном полу — синтетическая циновка. Леш поковырял свои дырочки в штукатурке, стараясь придать им правильные округлые формы, но штукатурка подвела, треснула и серой скорлупой спикировала на коричневый плинтус. Леш плеснул из ведра, за стенкой лязгнули канаты лифта. Починили, что ли?

Вымыть руки не сложилось, кран упрямился и пыхтел. В чайнике вода оставалась, он подергался от перебоев электричества, но закипел. Кухня — двухсекторная кишка, в том секторе, что с окном, жили в прошлом веке врач с дочерью и щеглом. Теперь сюда вмонтировали мусороотвод и холодильную доставку, своей выступающей частью прикрывающей вид на Николу, чудом втиснутую в просвет между домами.

Леш сполоснул чашку из чайника, и, сунув в нее ложку, какая попалась, потащил кипяток в свое логово с красным абажуром, старыми фотографиями и двумя картами Ни с Кем Не Объединенной Австралии на стене.

Поперек коридора, чьей-то дизайнерской рукой благословленный, стоял старый-престарый шкаф, теперь бы стоил кучу денег, если б у кого они были. Впрочем, шкаф все равно был чужой.

Общежитие Межзвездного оркестра отошло под Управление Переселением. Давно отошло, как заварили всю эту кашу с Луной. С тех пор Леш обосновался здесь и дешево и просторно, а что ванны нет, приспособился. Шланг — в кран, сам — в тазик, что пролил — полы помыл. В Общежитии Межзвездного оркестра тоже ванны не было.

Кларнет лежал на столе разобранный, ждал привычно и даже охотно. Давно полюбил эту ежедневную хирургию.

Дверь отошла от косяка, Леш бережно придвинул ее на место и подпер стулом. В службе доставки грохнуло и зашелестело. Леш удивленно выпрямился. Редкая почта, болтаясь в гордом одиночестве, постукивала попеременно в каждую стенку трубы и громким шлепком вылетала в дверь нужной квартиры. Это было событие, и все, кто обитал выше получателя, при встрече вежливо интересовались, как, мол, что за новости? Не оттуда ли? Не свезло ли? Все ждали. Пока не свезло никому.

Постукивания участились. Подгоняя друг друга, зашелестели десятки писем. То и дело грохали язычки почтовых щелей. Леш замер. Один в мрачном царстве под сводами высоких потолков, стиснутый узкими коридорами, ниже среднего ростом, уже полноватый, уже усталый, но еще молодой, внимательный, ждущий… Леш не хотел на Луну.

Однажды, еще маленьким синеглазым мальчиком с оттопыренными ушами, на площади, перед сквером, где через одиннадцать лет застанет его первая любовь, Леш увидел музыканта, играющего перед толпой зевак. В его воспоминаниях это была лишь темная фигура с белыми пятнами вместо лица и рук. Однако всю жизнь снились ему видения золотых замков, необъятных площадей, точно снегом усыпанных голубями, и елей, растущих в подножье городских стен, и флагов, танцующих на ветру под острую музыку кларнета. С того дня Леш твердо знал, чего хочет.

Рука дрогнула, плеснула из чашки на свитер. Леш выругался, разжал пальцы: чашка покатилась, подпрыгивая на шпалах половиц, и пустилась в пляс нацарапанная на фарфоровом боку пара, русский парень в картузе держащий под руку круглолицую девицу в платке.

Леш ждал. Пятно на свитере сначала сделалось нестерпимо жарким, а затем противно холодным. Шлепок раздался громко, точно выстрел. Леш неторопливо миновал коридор, нашарил в темноте холодную гладкую бумагу, на ощупь поднял — голубую, толстую, хитрую.

Вскрывал ножом, но еще до того, как увидел выдавленные по грустному изображению Луны синие буквы, Леш услышал шум. Пустынный дом проснулся, очнулся, впервые со дня Наводнения заволновался, сам у себя спрашивая: Зачем? К добру ли?

Зашаркали по лестницам тапочки. Голоса зазвучали вразнобой, в какофонию, в своды просторных пролетов, лети — не хочу. Захлопали двери, застрекотали замки, щеколды, звонки. И не остановить человеческие страхи-надежды, они неистовее невских вод.

«Поздравляем с началом Переселения. Если Вы держите в руках голубой конверт — Вам повезло, и Вы стали Первым жителем русской колонии на Луне. Если Вас привлекает благоустроенная жизнь и высокооплачиваемая работа, а так же вечное место в истории освоения ближнего космоса, Вам предлагается собрать самое необходимое *(до 50 кг на человека) и быть на пассажирском космодроме „Шестой океан“ 7 декабря 2082 года в 7.30 по Москве…»

Они дали всего два дня. Леш знал, что будет так, но… Он повертел в руках голубой конверт — так и есть, имя стояло чужое. Дальше Леш читал невнимательно.

Описание лунного города, планы просторных квартир, дожидающихся хозяев, кислородные туннели, искусственные сады, завод и шахты по добыче всего, что только возможно, культурный центр, магазины, заполненные полуфабрикатами и продуктами глубокой заморозки, корты легкого притяжения…

Телевизионные каналы с лихвой позаботились о том, чтобы люди воочию насладились собственным будущим.

Девять лет, бесшумно плавая в синеве рекламных трансляций, роботы строили город по высочайшим технологиям, поднятым из правительственных тайников. Безмолвно и безучастно осуществляли они русский проект, не подозревая, что весь доход с продажи истекающих природных ресурсов тонул в этом строительстве, ставшим оплотом надежд и упований усталых россиян.

Леш отложил проспекты и подошел к окну.

Мокрый снег падал из темноты, в мягкий желтый свет, в черноту асфальта, где исчезал, сливался с мерцающими лужами.

Во дворе уже собралась горстка припорошенных пальто. Не шумели, не жестикулировали, просто топтались. Кто-то волок мусорные ведра. В старых домах часто ломались мусороотводы, контейнер стоял посреди двора бесформенным унылым чудовищем, позволяющим котам, голубям и крысам терзать его уродливое тело.

В дверь нерешительно постучали. Леш поплелся, запинаясь о правую тапку, щелкая выключателями, гремя ключами, отсутствуя…

Сосед мял в руках зеленый конверт. Бледный от потрясения, счастливый от обнаружения ошибки, неловкий от необходимости нести дурные вести…

— Вот… Попала к нам… По случайности… — сосед виновато протягивает конверт. — Ваша?

— Ага! Моя! — радостно сообщает Леш. — Сейчас Вашу принесу.

Леш несет, даже торопится, на ходу укладывая в конверт непослушные проспекты-раскладушки.

— Извините. Вскрыл. Не сразу заметил. Темно у меня…

— Не страшно, — проверяя фамилию, цвет, приглашение, прижимая к груди, снова проверяя, и невидящим взглядом благодаря, и приоткрытыми от восторга губами: «Спасибо…»

— Ну что Вы! И Вам!

— А вот мне… — вздох, — Мне — не за что…

Дверь закрывается, Леш смеется.

— Победа! — слышит он женский вопль.

Уже по прошествии многих лет, разбитый и прикованный к постели лунной болезнью, он вспомнит этот вопль и спросит себя, почему не поддался тому живому зову, почему не увлекся толпой и не пожалел о том, что остается в городе, внушающему страх. Тогда, закрывая книгу, подаренную кем-то еще в те дни, он решит, что, не глядя на одиночество и страх, все же любил Великий город.

Телефон. Леш неуверенно поднимает трубку, в нее — бас второго кларнета:

— Получил?

— Получил. Зеленую.

— Какую? Зеленую? А это что значит?

— Остаюсь пока. До второго потока, или совсем…

— Подожди, почему ты? Остаются богачи, больные со справками… Правда, говорят, есть такие, кто заранее отказ взял…

— Многие остаются, Дим. И потом, Управлению виднее, кто им нужен. Видимо выселяют трущобы по мере возможности. Но ведь и Луна не резиновая. Им рабочие нужны, ну сфера обслуживания, может, персонал…

— Брось. Если б им рабочие были нужны, нафиг город на последние шиши строить? Поставили будку слежения в озеро Настойчивости, роботов пару крейсеров, — и качай себе нефть или что еще там есть. Нет, Левша, тут политика. Чем старый город поднимать, в дерьме возиться, решили новый отстроить, большой идеей головы забить, чтоб было о чем на голодный желудок помечтать. Да и мытарей, вроде нас, к делу пристроить, из Питерских клоак выгнать, а потом, на заработанные нами же денежки Питер потихоньку белить да золотить, только уже без нас… Понимаешь?

— Это я как раз понимаю, Дим! Я другого не понимаю: ты то зачем летишь?