«Право на выбор»

Ян Вершин

Право на выбор

— Степаныч, она у тебя ещё заводиться? — Голос проходящего соседа по гаражам был весёлым и с издёвкой.

— Не переживай Серёжа, она ещё тебя перебегает. — Виктор Степанович захлопнул крышку капота своего старенького москвича и обтёр руки видавшей виды ветошью. Ещё не подводил его четыреста двенадцатый с момента покупки в далёком семьдесят четвёртом. Правда, опять запахло разогретым маслом — не иначе сальники потекли, ну да это дело поправимое решил Виктор Степанович и бросив тряпку на полку — где аккуратно в ряд стояли жестяные баночки с винтиками, шурупами и гайками на все случаи жизни, — взял банку со свеженьким ТАД-17.

Закончив с текущим обслуживанием верного коня, Виктор Степанович вышел из гаража и присел на неизвестно кем брошенную и порядком вросшую в землю покрышку. Давно, уже и не вспомнить, кто-то затеял делать клумбу из старой грузовой резины, покрасил её в белые продольные полоски, засыпал полость землёй, да так и бросил.

Денёк выдался на редкость погожим, он запрокинул лицо к весенним лучам солнца и замер, ненадолго, блаженствуя, оттягивая момент решения накопившихся хлопот. На пенсии их было не так чтоб много, особенно у вдовца, но рассада сама себя не посадит, да и на более чем скромной даче дел хватало.

Оторвавшись от раздумий, Виктор Степанович с кряхтением поднялся с потрескавшихся боков покрышки, отряхнул штанину и взявшись за створку правой воротины, потянул на себя, та поддалась с обречённым скрипом не смазанных петель. Левая открылась без скрипа, но низом проскребла раскатанный в колею мелкий гравий. Надо разровнять, мысленно дал себе задание Виктор Степанович и с затаённой гордостью уставился на хромированную решётку своего автомобиля.

Оранжевые бока, заботливо отполированного «Москвича», отражали окружавшие его предметы гаражного быта. Виктор Степанович шагнул внутрь, провёл с любовью пальцами по крылу и вдавив блестящую, толстую кнопку на ручке, открыл водительскую дверь. Сев на сиденье, он левой рукой обхватил переплетённый цветной проволокой руль и повернул ключ зажигания. Машина моментально откликнулась стартёром и заурчала, передавая вибрацию на кузов.

Виктор Степанович достал из кармана спинки кресла чистую ветошь, обтёр круглый шар рычага переключения, торпеду и особенно тщательно приклеенные на торпеду иконки святой троицы. После смерти жены, которая не верила ни в бога, ни в чёрта, он стал чаще захаживать в небольшую церквушку Иоанна Преображенного возле дома и заказывать Сорокоуст за упокой, для своей неверующей супруги Антонины Никифоровны, авось ей там зачтётся.

В таких думах о преждевременно почившей жене, Виктор Степанович выгнал из гаража свой блестящий Москвич, запер ворота и не спеша поехал к выходу из гаражного товарищества «Спутник», иногда махая рукой нечастым знакомым. На шлагбауме, попыхивая в прокуренные жёлтые усы беломором, к нему на встречу направился греющийся на солнышке сторож и поприветствовав кивком старинного приятеля, попытался было завести разговор, но Виктор Степанович был не в настроении поддерживать беседу и немного приоткрыв окно, сказал: «Извини Петрович, тороплюсь».

Петрович понимающе кивнул и вернулся на прежнее место дежурства, где у двери маленького кирпичного домика, — выкрашенного белой известкой и прикрученным к стене стендом с крупной и грозной надписью: «Заглуши двигатель, предъяви пропуск охране», — были две кнопки — открытия и закрытия шлагбаума. Нажав одну из них, он с улыбкой козырнул Виктору Степановичу папироской и тот выехал на дорогу, пытаясь влиться в общий поток.

Виктор Степанович не понимал своего плохого настроения, утром он проснулся под ласковые лучи солнца и всё было отлично. Принимая душ, он даже что-то неразборчиво запел. Без слов, так, весёлое бормотание, ознаменовывающее необычный прилив сил. Сейчас же, чем дальше он отъезжал от гаража, тем муторнее становилось, будто кто-то внутри него подцеплял тончайшие, эфемерные ниточки, отвечающие за душевный настрой и растягивая их до предела — обрывал, наблюдая как они лопаются, издавая печальный, и даже более чем меланхоличный «дзы-ынь».

Мимо, на огромной скорости пронёсся мотоциклист. Его мотоцикл с большими толстыми колёсами и хромированными трубами выхлопа, задранными вверх, вдруг резко перестроился перед москвичом Виктора Степановича, и подмигнув круглым стоп-сигналом, — увеличил и без того высокую скорость, — умчался, скрывшись между рядами. Виктор Степанович неодобрительно покачал головой, поправил кепку, крепче обхватив руль двумя руками и посмотрел на спидометр. Стрелка замерла на цифре шестьдесят, — разрешённая скорость, между прочим, и Виктор Степанович увеличивать её не собирался, пускай обгоняют сколько там кому вздумается. Дорога уходила вправо, плавно вливаясь в Юнтоловское шоссе, от начала которого каких-то тридцать километров до «загородной резиденции», так в шутку они прозвали с покойной супругой Антониной Никифоровной, свой небольшой одноэтажный домик.

Ему очень не хватало её рядом; на соседнем сиденье; их разговоров в дороге, её мягкого голоса и какой-то правильной жизненной рассудительности что ли, которая ставила всё на свои места. А ещё не хватало касания их рук; она всегда накрывала своей тёплой ладошкой его разбитые артритом пальцы, удерживающие рычаг передач и всё это, придавало органичную целостность в жизни Виктора Степановича. Сейчас он как никогда почувствовал щемящую пустоту внутри, которая чёрной гадью заволакивала память о тех светлых моментах, что они ездили на этой машине, этой дорогой, вместе… Теперь он остался один. Последний дзы-ынь заметался эхом в его пустой душе. Последняя нить была оборвана. Виктор Степанович почувствовал, как мокрая пелена, застилая глаза набухла под веками, готовясь прорваться водопадом и по щеке побежала первая слеза, оставляя влажный след на морщинистой коже. Он рукавом левой руки провёл по глазам влево и вправо и когда стало только хуже, перехватил руки на руле и попытался нащупать за сиденьем чистую ветошь.

Непрекращающиеся гудки клаксонов, словно жужжание разозлённых ос, раздались со всех сторон, в тот момент, когда он на секунду отвлёкся от дороги вытирая так не вовремя нахлынувшие слёзы. Виктор Степанович с замиранием сердца увидел, что машину повело на встречную полосу и он не успевал уйти в свой ряд от надвигающегося грузовика, который «моргал» ему встречным светом и трубно загудел клаксоном. Натужный гул тормозов многотонной машины ознаменовал страшный удар, который пришёлся в переднюю левую сторону москвича, откидывая его поломанной игрушкой, перекручивая вокруг оси. Ещё удар и ещё, Виктор Степанович чувствовал, как его лицо рассекают осколки битого стекла и руль в радужной оплётке вдавливает до невыносимой боли грудь — перехватывая дыхание; по салону, разлетаясь, брызнули капли крови. Его голову мотало из стороны в сторону и, прежде чем сознание навсегда оставило Виктора Степановича, последняя мысль пронеслась ракетой: «Николай угодник, спаси и сохрани».

Виктор Степанович открыл глаза и обнаружил, что лежит в нескольких метрах от своего искорёженного автомобиля. «Пронесло Господи…», — мысли наползали одна на другую, — «…выбросило из машины», — выстраивая всевозможные комбинации, — «…или вынесли люди добрые», — одна спасительнее другой. Он опёрся руками об асфальт и поднялся на ноги. Как и не было аварии, голова не кружилась, не тошнило, сам вот — целее целого. Если бы не звенящая пустота кругом и смятые будто бумага автомобили, он бы решил, что это наваждение, морок, не с ним это.

Откуда-то стали доноситься слова, словно соседи через стенку ругаются, приглушённые, размытые, но всё же человеческие. Виктор Степанович увидел людей, которые бежали к месту аварии. У каждого в руках, что-то да было, огнетушитель, аптечка, один держал длинный лом, который он воткнул в щель двери ближайшего к нему автомобиля, — оттуда раздавался женский плач, — и начал выламывать её, методично раскачивая и налегая всем телом. Другой, перевернув огнетушитель заливал порошком языки пламени, то тут, то там пробивающиеся из-под машины. Третий оттаскивал в сторону чьё-то тело, держа его за подмышки. Четвёртый… Виктор Степанович, с ужасом начал осознавать масштабы аварии, десятки автомобилей попали в страшную мясорубку, где искорёженные остовы автомобилей пленили своих владельцев, и те были не в силах выбраться самостоятельно, а кто-то не выберется уже никогда. И виной этому всему — был он.

Виктор Степанович закрыл от стыда лицо руками, но… больше по привычке — стыда он не чувствовал. Не было вообще ничего. Ни вины, ни раскаяния. Сплошное умиротворение, наверное, так себя ощущают террористы или маньяки, совершившие нечто ужасное. Но ведь он — не они!

Или он как они… Поддавшись абстрактным представлениям, он разрушил жизнь десятков людей за минуту.

Виктор Степанович медленно подошёл к ближайшей груде железа и положив руку на выгнутую дверь, заглянул внутрь. Там, поломанной куклой лежало тело, запрокинув набок голову оно смотрело остекленевшими глазами на торпеду, где были приклеены иконки с ликами святых. Слетевшая с головы кепка, обнажала седую проредь и бледную, в старческих пятнах, макушку. Лицо застилали пятна крови, — которые капали на почему-то знакомую велюровую куртку, впитываясь и засыхая на ней бурыми пятнами. Руль, проломив грудную клетку, удерживал тело от заваливания на бок, и застыв в этом положении оно напоминало растрёпанное пугало.