«Верный клинок»

Кети Бри

Верный клинок

Малевин любила современное искусство. Даже несмотря на то, что значительная его часть казалась ей голым платьем короля, переплетение линий и смыслов в работах современных художников казалось ей ближе, чем фотореалистичные работы художников прошлого.

В музей современного искусства она и пришла лечить растрепанные нервы после встречи с семейным нотариусом, и вести о неожиданном наследстве. За вход она заплатила два с половиной гульдена — столько, сколько зарабатывала за день.

Не задерживаясь, прошла она по залам, где проходила выставка картин, посвященных человеческим теням. Это была больная для нее тема.

Из-за тени ее жизнь — наперекосяк.

Каждый человек стоит освещенный светом, созданным его поступками, невидимой звездой своей судьбы. И у каждого человека две тени. Одна — результат освещения обычного, материального. Солнца, фонаря, лампы, свечи… Такие тени есть и у предметов, и у животных и не несут в себе ничего, кроме исполнения физических законов мира. Вторая тень есть только у людей, как отражение их внутренней сути. Сияние свершений видно не каждому, но тень — видна всем. Есть тени, будто от свечи, большие и неясные. Обладатели этих теней неплохие люди, но ничего важного они не совершают, живут себе и живут. Есть те, у кого тени небольшие, но с четкими очертаниями — это люди амбициозные. Они организованны и знают, чего хотят, они способны на деяния. Вот добрые или злые — это вопрос. По густоте и очертаниям теней много можно сказать о человеке.

Сколько себя помнила Малевин — ее тень была четкой всегда. Об этом говорили и родственники, и преподаватели на юридическом факультете. От нее ждали свершений. Может быть, именно поэтому Малевин их подвела — получив из рук ректора диплом с золотой полоской и ворох благодарственных грамот, она вернулась домой, сложила вещи в чемодан и съехала из центра города в неудобную, темную квартирку со спальней без окон и кухней, запах сгоревшей рыбы в которой не выветривался никогда.

И вот уже три года — с двадцати одного до двадцати четырех лет — с утра до вечера разносила заказы в забегаловке напротив дома.

С семьей она не общалась, они тоже не горели желанием понимать и принимать блудную дочь. Только мама звонила ей по большим праздникам — на Зимнее Молчание, на Поворот колеса да на день рождения Малевин.

Так продолжалось до тех пор, пока тетушка Имоджин не приказала долго жить, и оказалось, что Малевин — ее наследница.

Это было странно, нелепо и совсем не ко времени. Малевин не хватало только внушительного списка имущества на свою голову. Она и так не представляла, что делать со своей жизнью. Собственные стенания ее тоже раздражали — она имела то, что далеко не каждый мог себе позволить, получила еще больше и позволяла себе быть недовольной!

Тетушка Имоджин приходилась Малевин не тетушкой, а двоюродной прабабушкой по материнской линии. Жила она тихо, уединенно, занималась благотворительностью, как и полагается дамам ее круга. Умерла она в сто двадцать четыре года, а значит, была старше Малевин ровно на сто лет.

В юности она была хороша собой, если судить по недавно появившейся тогда фотографии, но замуж так и не вышла. Хотя уж у нее, у младшей дочери короля Атристира Последнего, отрекшегося от престола с возрасте шестидесяти лет, точно не было отбоя от женихов…

Может быть Имоджин тоже была своего рода бунтаркой, отрезанным ломтем, и потому и выбрала в наследницы Малевин из духовной, так сказать, солидарности? Ведь обе они отказывались от щедрых подарков судьбы.

Да, впрочем, не все ли равно, что там было в голове у безобидной старушки?

На встрече с семейным адвокатом Малевин спросила, как она может избавиться от наследства — передать его государству, продать, или раздать нуждающимся…

— Вы можете так поступить со всем, кроме неотчуждаемого имущества, — ответил адвокат.

— Отлично, — наивно обрадовалась Малевин. Хоть от части нежданно-негаданного богатства она сумеет отвязаться. — Давайте так и сделаем.

Адвокат покачал головой.

— Тогда вы вряд ли сумеете поддерживать в должном состоянии имущество неотчуждаемое.

— Что именно это за имущество?

— Замок «Верный клинок».

Хорошо, что в этот момент Малевин ничего не пила. Точно бы подавилась.

— Вы издеваетесь? Зачем мне эта махина? И что, разве не логичнее передать его в заботливые руки государства?

Адвокат покачал головой, зашуршал бумагами, уточняя должно быть формулировки.

— В благодарность и в память о добрых деяниях королевской династии, народ Свободной Республики Хокката отдает в вечное пользование семье Эор колыбель государственности, замок «Верный клинок». С тем, чтобы хранить его в должном состоянии, дабы память этих камней не исчезла в вихрях времени. Негодным же наследникам — смерть от меча.

Малевин вскочила.

— Нет, вы все-таки издеваетесь? Смертную казнь отменили!

Адвокат развел руками.

— Не для этого конкретного случая. Поправка к конституции…

Малевин рассмеялась. Поправку эту она помнила прекрасно.

За прокручиванием воспоминаний о сегодняшним дне, Малевин чуть было не прошла мимо той картины, к которой стремилась.

Больше всего Малевин привлекал магический реализм. Направление сравнительно новое, пришедшее на смену экспрессионизму, трогало ее до глубины души. Повседневные, обычные на первый взгляд сцены из жизни, которые дополнены фантастическими элементами, чтобы раскрыть их тайный смысл, казались ей более приближенными к правде, чем голый и непритязательный материализм. Жизнь казалась ей женщиной под вуалью. Убери вуаль — пропадет красота. Картины в жанре магического реализма делали эту вуаль естественной и осязаемой.

И в то же время Малевин крепко стояла на ногах, как и девушка, изображенная на ее любимой картине. «В пустоте» — так называлась эта бесконечно полная смыслов картина. Черная вода здесь переходила в черное небо, и женщина висевшая в этой пустоте, смотрела Малевин прямо в глаза. Всем она конечно смотрела в глаза. Но сегодня Малевин посчастливилось оказаться в зале в одиночестве.

Этот взгляд немного приободрил ее, и когда она вышла на воздух, жить стало немного легче. И принять перемены в жизни тоже нашлись силы.

Домой Малевин поехала на метро. Мерное покачивание вагонов и темнота за стеклами окон всегда успокаивали ее. Она отгородилась от мира наушниками, в которых играли, сменяя друг друга любимые группы.

Мигали, надписи на табло. Площадь Содружества, Храм Светлой госпожи, Старая площадь, станция имени Раэла Серебряного… Она прикрыла глаза, лениво думая о том, что сейчас все они живут если не как короли, то уж точно как зажиточные люди лет триста-четыреста назад. А в чем-то даже лучше… Даже она, официантка в третьесортной забегаловке может себе позволить мыться и чистить зубы каждый день, снова и снова слушать любимую музыку, читать книги, смотреть кино…

Потом Малевин вздохнула, открыла глаза. Сегодня последняя ночь свободы. Теперь начнется беготня по поводу наследства. Как же этого не хотелось! Да пусть, в самом деле ее казнят! Жизнь все равно не имеет ни ценности ни цели.

Девушка, сидевшая напротив достала из сумки книгу, на обложке которой золотыми буквами было выбито: «Странница во времени для Короля». Малевин поморщилась — в мужчине, изображенном на обложке угадывался ее далекий предок, король Раэл Серебряный, первый хозяин того самого «Верного клинка» перешедшего теперь в руки Малевин. Девушка читала книгу, сдвинув брови и прикусив губу.

Малевин попыталась вспомнить все, что знала о своем нечаянном приобретении. Замок был построен Атристиром Верным во времена его регентства при старшем брате. Регентство длилось почти двадцать лет, король Раэл тяжело болел и редко покидал свои покои. После его смерти регент Атристир стал королем и правил еще сорок лет.

Да, в их семье много долгожителей. Многие жили долго, если не умирали молодыми.

Король с обложки смотрел на Малевин своими нечеловечески яркими глазами. Мужественная черная щетина на подбородке контрастировала с белыми как лунь волосами — король Раэл поседел очень рано, в двадцать два. Малевин снова прикрыла глаза, и кажется задремала. Сквозь сон она услышала как объявили станцию, которой никогда не было ни на одной ветке столичного метрополитена.

— Храм Господина Теней.

Малевин вздрогнула, проснулась, и обнаружила, что она в вагоне одна. Электропоезд стоял, за открытыми дверями было темно. Хоть глаз выколи.

— Это сон? — на всякий случай спросила она.

— Сон, — согласно сказали за ее спиной. — Конечно сон, девочка.

Малевин обернулась, не надеясь ни на что хорошее, и не зря. У вагона электропоезда не было задней стены. За ее обитым искусственной кожей сидением начинался храм. С высоким потолком, с толстыми, с человеческую руку свечами в кованых светильниках в человеческий рост.

А под одним из них стоял, лениво и элегантно прислонившийся к колонне мужчина неопределенного возраста.

— Если это сон, — продолжила Малевин, — и мне снится храм господина теней, то вы вероятно…

— Господин Теней, девочка. У тебя такая хорошая тень. Почему ты ею не пользуешься?

Малевин обернулась. Ее тень, и так достаточно четкая, стала теперь темнее и резче.

— Если ты ему не поможешь, — сказал мужчина. — То даже не знаю, кто еще сумеет.

Малевин только открыла рот, чтобы задать вопрос, и почувствовала, что просыпается.

— Девушка! — ее трясли за плечо. — Девушка! Конечная!

Она подскочила как ошпаренная.