«Махабхарата. Рамаяна»

МАХАБХАРАТА РАМАЯНА (сборник)

Великий эпос Индии

Известны слова Гете, сказанные им в начале позапрошлого века: «Сейчас мы вступаем в эпоху мировой литературы». Гете имел при этом в виду процесс сближения и даже частичного синтеза западной и восточной литературных традиций, у истоков которого стоял он сам и который, неуклонно расширяясь и углубляясь, продолжается в наши дни. Но слова его в первую очередь были связаны с тем знаменательным в истории литературы фактом, что на рубеже XVIII и XIX веков европейскому читателю стали впервые доступны в переводах многие замечательные произведения восточной классики. Среди них были и древнеиндийские эпические поэмы «Махабхарата» и «Рамаяна», которые у нас в стране, по мере того как растет — особенно за последние два десятилетия — число переложений и переводов из них на русский язык, завоевывают все большую известность и признание. Чтобы литературное произведение пробудило читательский интерес, оно должно обладать двумя на первый взгляд противоположными, но на самом деле дополняющими друг друга качествами: заключать в себе что-то так или иначе знакомое и вместе с тем открывать нечто доселе неизвестное. Если мы не находим в нем ничего нового, необычного, если оно только «повторяет пройденное», то неизбежно покажется нам тривиальным и потому скучным. Если же, с другой стороны, оно никак не соотносится с нашим предшествующим литературным, да и просто человеческим опытом, то психологически и эстетически остается нам чуждым, какими бы объективными достоинствами оно ни обладало. Ввиду этого не случайно, что именно сейчас «Махабхарата» и «Рамаяна» полноправно входят в круг нашего чтения, став для нас словно бы знакомыми незнакомцами. Обе поэмы были созданы около двух тысячелетий тому назад, на санскрите — языке давно уже мертвом, в лоне культуры, отошедшей в далекое прошлое, и, казалось бы, разрыв между нами и тем читателем, кому они предназначались, слишком велик. Таковым он и был долгое время, проявляя себя то в снисходительной трактовке Индии как страны примитивной и полуварварской, то в не менее распространенном, но столь же отстраненном восхищении ее мистической, якобы непостижимой для нас мудростью. Однако в наши дни ситуация резко меняется, Индия перестает быть загадочной страной «чудес и тайн». Мы гораздо лучше узнали Индию современную, а через нее и Индию древнюю. Мы оказались свидетелями крупнейших исторических и археологических открытий в Азии, обогатили свой кругозор памятниками индийской философской и литературной классики, и все это заметно сократило дистанцию между нами и древней цивилизацией Индии, сделало ее для нас понятней и доступней.

В большей или меньшей степени те же изменения происходят в нашем восприятии других стран Востока. Можно сказать, что если в эпоху Возрождения европейцы почувствовали себя наследниками и восприемниками греко-римской античности, то теперь интегральной частью нашей культуры становится духовное наследие уже не только западного, но и восточного континента. Тем самым мировая литература из понятия в известной мере умозрительного и условного превращается в явление естественное и реальное, и среди наиболее выдающихся памятников мировой литературы по праву занимают место «Махабхарата» и «Рамаяна».

Мы только что назвали «Махабхарату» и «Рамаяну» знакомыми незнакомцами, поскольку даже при первом чтении они предстают перед нами на фоне наших постоянно расширяющихся знаний о древнеиндийской истории и культуре. Но для такого названия есть еще одно основание. Обе поэмы относятся к жанру героического эпоса, хорошо знакомому нам по литературам многих народов (прежде всего по его классическим греческим образцам — «Илиаде» и «Одиссее» Гомера), и разделяют с другими эпосами коренные особенности этого жанра.

Подобно большинству произведений героического эпоса, «Махабхарата» и «Рамаяна» опираются на исторические предания и сохраняют в своем содержании память о действительно происшедших событиях. Понятие «историчности» в первую очередь приложимо к «Махабхарате», которая часто именует себя «итихасой» (буквально: «так было на самом деле») или «пураной» («повествование о древности») и рассказывает о междоусобной войне в племени бхаратов, которая, по мнению историков, происходила на рубеже II–I тыс. до н. э. Менее ясна историческая основа «Рамаяны». Но и здесь специалисты полагают, что поход Рамы на остров Ланку (видимо, современный Цейлон) в поисках жены, похищенной владыкой демонов-ракшасов, в фантастически преломленном виде отражает борьбу завоевателей Индии — индоевропейских племен ариев с аборигенами индийского юга и что события, составившие исторический фон поэмы, следует отнести приблизительно к XIV–XII векам до н. э.

По аналогии с другими национальными эпосами эпоха, вызвавшая к жизни сказания «Махабхараты» и «Рамаяны», получила в научной литературе особое именование — «героический век». Однако между героическим веком и воспевающей его эпической поэзией пролегает обычно немало времени. Так было в Греции, где события Троянской войны относятся, видимо, к XIII веку до н. э., а посвященные ей гомеровские поэмы были созданы четырьмя-пятью столетиями позже; так было с эпосом германских народов, эпическое время которого приходится на IV–VI века, а время литературной фиксации на XII–XIV века; так было и в Индии. Во всяком случае, первые упоминания об эпосе о бхаратах в индийской литературе засвидетельствованы не ранее IV века до н. э., а окончательно, в том виде, в каком она до нас дошла, «Махабхарата» сложилась к III–IV векам н. э. Приблизительно в тот же период — протяженностью в пять-шесть веков — происходит и формирование «Рамаяны». Если принять во внимание этот явно ретроспективный характер индийской эпической поэзии, то становится ясным, почему она доносит от прошлого, которое стремится запечатлеть, лишь весьма искаженное эхо и к тому же причудливо сплавляет его с историческими реминисценциями последующих веков.

Так, хотя санскритский эпос рассказывает о древнейших племенах эпохи расселения ариев в Индии: бхаратах, куру, панчалах и других, он в то же время знает греков, римлян, саков, тохарцев, китайцев, то есть такие народы, которые стали известны индийцам лишь на рубеже нашей эры. В содержании «Махабхараты» и «Рамаяны» отчетливо ощутимы черты первобытного строя и племенной демократии, описываются родовые распри и войны из-за скота, а с другой стороны, им знакомы могучие империи, стремившиеся к господству надо всей Индией (например, империя Магадхи во второй половине I тыс. до н. э.), а социальный фон эпоса составляет сравнительно поздняя система четырех варн: брахманов — священнослужителей, кшатриев — воинов, вайшьев — торговцев, ремесленников и земледельцев и шудр — наемных работников и рабов. Столица героев «Махабхараты» Хастинапура, так же как столица Рамы Айодхья, изображены в поэмах густонаселенными, хорошо благоустроенными городами, которые украшены многочисленными дворцами и величественными зданиями, укреплены глубокими рвами и крепостными стенами. Между тем, как показали недавние раскопки на месте древней Хастинапуры, в начале I тыс. до н. э. она представляла собою простое скопление хижин всего лишь с несколькими кирпичными домами. Дидактические разделы санскритского эпоса в целом отражают юридические и социальные нормы индийского средневековья, но одновременно «Махабхарата» и «Рамаяна» многократно касаются обычаев, уходящих корнями в глубокую древность и опирающихся на первобытные представления о морали. Только в переведенных в этой книге отрывках читатель прочтет о брачных состязаниях при замужестве Драупади и Ситы, о сваямваре (выборе жениха невестой) Савитри, о левирате — браке с женами умершего брата, об уводе невесты силой, о полиандрии — женитьбе пяти пандавов на Драупади и т. п.

Наконец, в непрерывном развитии — от архаических верований до воззрений классической поры — представляет нам эпос идеологические и религиозные учения Индии. В одних разделах эпоса главную роль играют старые ведические (по названию древнейших памятников индийской словесности — вед) боги, из числа которых Индра, Вайю, Ашвины и Сурья становятся божественными отцами героев «Махабхараты» пандавов и их сводного брата Карны. В других разделах — ведические божества оттесняются на второй план и преобладающее значение получает индуистская верховная триада богов: Брахма, Вишну и Шива. Особенно примечательна в поэмах роль Вишну: в «Махабхарате» он выступает в своей земной ипостаси Кришны, а в «Рамаяне» — Рамы. Есть основания думать, что в ранних слоях эпоса и Кришна и Рама были еще лишены божественного ореола. Но в текстах, до нас дошедших, оба они — два главных воплощения бога-спасителя, явившегося на землю ради торжества справедливости, и Вишну уже не просто бог, а «высшее бытие», «высочайший бог», «начало и конец мира». Это изменение непосредственно связано с распространением в Индии в начале нашей эры вишнуизма и культов Вишну-Кришны и Вишну-Рамы. А вместе с новыми религиозными идеалами в эпос проникли и новые философские доктрины (например, кармы — предопределения жизни каждого существа его деяниями в былых рождениях, дхармы — высшего нравственного закона, мокши — освобождения от уз бытия), сыгравшие большую роль в моральном учении эпоса.

Казалось бы, сочетание различных исторических слоев в пределах одного памятника должно было привести к его внутреннему распаду; казалось бы, сказания и мифы героического века так или иначе обнаружат свою несовместимость с художественными формами куда более поздней эпохи. Однако этого не произошло с «Махабхаратой» и «Рамаяной» потому, что они, подобно большинству других эпосов, представляют собой по происхождению памятники устной поэзии. Эпос не принадлежит одному времени, но является достоянием многих сменяющих друг друга поколений. Веками складывались «Махабхарата» и «Рамаяна» в устной традиции, и непрерывность этой традиции, органичность и постепенность происходящих в ней изменений обеспечивали художественное и концептуальное единство поэм на каждом этапе их формирования, вплоть до той поры, когда они были записаны.

Об устном своем происхождении оба эпоса свидетельствуют сами. «Рамаяна» сообщает, что ее сказания передавались из уст в уста, пелись в сопровождении лютни и что первыми ее исполнителями были сыновья Рамы — Куша и Лава. «Махабхарата», в свою очередь, упоминает имена нескольких своих рассказчиков, причем один из них, Уграшравас, говорит, что искусство сказа он перенял, как это и принято в эпической традиции разных народов, у своего отца Ломахаршаны. Будучи памятниками устной поэзии, «Махабхарата» и «Рамаяна» долгое время не знали фиксированного текста. Лишь на поздней стадии устного бытования, в первых веках нашей эры, когда поэмы достигли колоссального размера: «Махабхарата» — около 100 000 двустиший, или шлок, а «Рамаяна» — около 24 000 шлок, — они были записаны. Но и после этого они дошли до нас в десятках отличающихся друг от друга рукописей и редакций, поскольку, возможно, вначале были сделаны не одна, а несколько записей, да и записаны были версии разных сказителей.

Древнеиндийский эпос называет также несколько групп профессиональных певцов, которые исполняли эпические и панегирические поэмы. Среди этих групп выделяются так называемые суты и кушилавы, в обязанности которых, по-видимому, входило исполнение «Махабхараты» и «Рамаяны». Каждый из певцов эпоса выступал и как наследник сложившейся традиции, и как ее творец-импровизатор. Певец никогда не следовал за своими предшественниками дословно, он сочетал и дополнял традиционные элементы путем и способами, подсказанными ему собственными возможностями и конкретной ситуацией исполнения, но в целом он должен был быть верным традиции, а его рассказ оставаться для слушателей все тем же знакомым им рассказом. Поэтому, хотя в Индии, как и в любой другой стране, создателями эпической поэзии было множество различных сказителей, живших в разных местах и в разное время, она может казаться творением одного поэта. И не случайно, что, когда на поздней стадии формирования эпоса в Индии возобладали новые представления о литературном творчестве, «Махабхарата» и «Рамаяна» были приписаны двум определенным авторам — соответственно Вьясе и Вальмики. Вполне возможно, что тот и другой не были мифическими личностями, но не были они и авторами в современном смысле этого слова, а лишь наиболее выдающимися и потому наиболее запомнившимися фигурами в длинной чреде сказителей, передававших поэмы из уст в уста, из поколения в поколение.

Устное происхождение наложило неизгладимый след на внешний облик «Махабхараты» и «Рамаяны». Для успешного и непрерывного исполнения эпоса (тем более такого размера, как древнеиндийский) сказитель должен в совершенстве владеть техникой устного творчества и, в частности, традиционным устным эпическим стилем. Язык «Махабхараты» и «Рамаяны» в этой связи чрезвычайно насыщен устойчивыми словосочетаниями, постоянными эпитетами и сравнениями, всякого рода «общими местами», которые в специальных исследованиях обычно именуются эпическими формулами. Эпический певец хранил в памяти большое число таких формул, умел конструировать новые по хорошо известным моделям и широко пользовался ими, исходя из потребностей метра и в соответствии с контекстом. Поэтому неудивительно, что большинство формул не только постоянно встречается в каждой поэме, но и совпадает в текстах «Махабхараты» и «Рамаяны».

В свою очередь, формулы санскритского эпоса группируются в своеобразные тематические блоки, вообще характерные для эпической поэзии. Такие идентично построенные и стилистически однотипные сцены, как божественные и царские советы, приемы гостей, уход героев в лес и их лесные приключения, воинские поединки и аскетические подвиги, описания вооружения героев, походов армии, пророческих снов, зловещих предзнаменований, картин природы и т. п. — повторяются с заметной регулярностью, и эпический рассказ движется от темы к теме словно бы по заранее расставленным вехам. Та или иная тема может быть разработана в нескольких вариантах, полно или кратко, но в целом сохраняет определенную последовательность сюжетных элементов и более или менее стандартный набор формул.

Так, многочисленные воинские поединки эпоса начинаются обычно с похвальбы воинов и поношения ими друг друга, затем противники поочередно применяют оружие все возрастающей мощи, герой бывает ранен или терпит временное поражение, но в конце наносит решающий удар, повергающий врага наземь или обращающий его в бегство.

Рассказывается, что «между двумя воинами началась битва, яростная, заставляющая подняться волоски на теле», что битва эта была «подобна битве бога и демона» или «Индры и Вритры», что каждый воин был «в сражении равен царю богов» или «Яме, разрушителю времени». Герой нападает на противника, «словно разъяренный слон на другого слона» или «лев на мелкую тварь»; он «мечет ливни стрел», дротики, «похожие на ядовитых змей», «рассекает надвое его лук», «сбивает с колесницы его возничего». Но «тот, хотя лук его рассечен», а «лошади и возничий убиты», «быстро сойдя с колесницы», «бросается стремительно вперед», «издавая львиный рык», и, «схватив другой лук», «пускает острые стрелы», «с золотым оперением, отточенные на камне». Раненный этими стрелами герой, тем не менее, проявляет «удивительное мужество», он «стоит недвижим, словно скала», а затем, «охваченный жаждой убить» своего врага, швыряет в него копье, «разящее, словно перун Индры», и, «пробив его панцирь», отправляет его «в обитель бога смерти». Когда «тот пал на землю», среди воинов «раздается громкий вопль: «ах! ах!» — и вражеское войско охвачено смятением, «словно коровы, оставшиеся без пастуха».

Несмотря на частные вариации, приблизительно по такой схеме описывается множество эпических поединков; и хотя своим единообразием подобные описания обязаны нормам устного творчества с его «принудительным» арсеналом тем и формул, это единообразие создает и известный эстетический эффект: в значительной мере лишенные индивидуальных характеристик, поединки сливаются в восприятии читателя в обобщенный образ великой эпической битвы.

Специфической чертой композиции древнеиндийского эпоса — и в первую очередь «Махабхараты» — являются также всевозможные вставные истории, иногда как-то связанные с его содержанием (ср. «Сказание о Сатьявати и Шантану», «Бхагавадгиту»), а иногда и вовсе не имеющие к нему отношения (легенды о Кадру, о Винате, о похищении амриты{1}, об Астике и великом жертвоприношении змей и т. д.). Вставные истории могут быть популярными мифами и героическими сказаниями, баснями, притчами и даже гимнами (например, гимн Ашвинам), дидактическими наставлениями и философскими диалогами. Некоторые из них немногословны, а некоторые заключают в себе много сотен стихов и выглядят как поэмы в поэме, причем сами по себе могут считаться шедеврами мировой литературы («Сказание о Нале» или «Сказание о Савитри»). Обилие вставных историй также проистекает из самой сущности эпической поэзии, создаваемой многими сказителями, каждый из которых вправе вводить в поэму отрывки из собственного исполнительского репертуара. И хотя певцы «Махабхараты» пользовались этим правом с особенной широтою (вставные эпизоды занимают в ней не менее двух третей объема текста), в принципе тот же метод характеризует композицию вавилонского «Гильгамеша», гомеровской «Илиады», англосаксонского «Беовульфа» или киргизского «Манаса».

Сходство «Махабхараты» и «Рамаяны» с иными эпосами мировой литературы не ограничивается, однако, только особенностями их генезиса, стилистики и композиции. Сходство это распространяется на некоторые определяющие черты их содержания.

Мы уже говорили о связи героического эпоса с героическим веком, его обычаями и представлениями. Отсюда свойственная эпической поэзии героизация прошлого, которая проявляется в том, что в центре эпоса оказываются идеализированная фигура легендарного богатыря и рассказ о великой битве между героями и их антагонистами.

В «Илиаде» это битва греков под Троей, в «Песни о Роланде» — сражение армии Карла с сарацинами, в «Песни о моем Сиде» — испанцев с маврами, в сербском эпосе — война сербов и турок, в «Манасе» — поход киргизов против Китая и т. д. Такого же рода великая битва (правда, с фантастической окраской, как это нередко тоже свойственно эпической поэзии) составляет кульминацию содержания «Рамаяны» и пространно описывается в ее самой большой шестой книге. А в «Махабхарате» рассказ о битве занимает шесть центральных книг эпоса (из общего числа восемнадцати), и, согласно самой поэме, толчком к ее исполнению послужил вопрос именно о битве, заданный мудрецу Вьясе царем Джанамеджайей:

Изображение битвы в «Махабхарате» и «Рамаяне» распадается на цепь поединков, в которых герои стараются выказать все свое мужество, ловкость, презрение к опасности. Но даже в дни мира мерой величия эпического героя в первую очередь продолжает оставаться его воинская доблесть. Описания детства и юности персонажей «Махабхараты» и «Рамаяны» полны упоминаний о том, как они в совершенстве овладели искусством метания копий и дротиков, борьбы на палицах, управления боевыми колесницами. И пандавы и Рама проводят по многу лет в лесу, в изгнании, одетые в отшельническое платье, но и там они непрестанно вступают в поединки с чудовищами-ракшасами и враждебными царями, обнаруживая неслабеющий воинский дух. Достойнейший жених для дочери — кто, как Арджуна и Рама, одолеет соперников в стрельбе из лука (ср. «Одиссею»), достойнейший советник царя — кто, подобно Бхишме, Дроне или Хануману, лучше всех владеет оружием.

Источником доблести эпического героя, наиболее типической его чертой является неутолимая жажда славы. Для героев санскритского эпоса страшна не смерть, но бесславная жизнь; поэтому «смерть на поле боя… исполнена славы, и человек, умерший такой смертью, наслаждается вечным блаженством». Карна, которому его отец бог Сурья советует во избежание гибели быть благоразумным, говорит:

И слова его напоминают ответ гомеровского Ахилла Фетиде: «Лягу, где суждено, но сияющей славы я прежде добуду», или вавилонского Гильгамеша — Энкиду: «Если паду я — оставлю имя».

На примере Карны мы видим, что воинская отвага, презрение к смерти характеризуют в древнеиндийском эпосе не только главных героев, но и их противников. Даже Дуръйодхана, источник бедствий пандавов и их притеснитель, умирает достойно и величественно. Даже демону Раване воздает хвалу не кто иной, как сразивший его в решающем поединке Рама; он называет Равану «светочем мужества», «не ведающим страха героем», который потерпел поражение не потому, что в чем-нибудь уступал победителю, а потому, что такова была воля судьбы.

Толерантность к противникам составляет особенность, присущую не только «Махабхарате» и «Рамаяне». Она в духе эпической героики, и лишь тогда, когда эпос окрашивается чувствами религиозного либо национального антагонизма (ср. «Песнь о Роланде», «Манас», сербохорватский эпос), уступает место враждебности к оппонентам главных героев. С этой точки зрения показательно, что в «Махабхарате» и «Рамаяне», так же как в «Илиаде», рассказ о битве завершается плачами женщин над телами погибших воинов — причем именно павших врагов: кауравов, Раваны, Гектора, — которые принадлежат к наиболее трагическим и волнующим отрывкам эпоса.

Безусловное мужество, стремление к незапятнанной славе создает неписаный кодекс чести эпического героя. И постоянная забота об охране собственной чести является главным стимулом его поведения. Часто эти стремление и забота ставят героя перед роковой альтернативой, заставляют его выбирать пусть сулящий ему бедствия, но достойный в его понимании жребий. Так, Рама добровольно уходит в изгнание, не желая нарушить слово своего умершего отца; Равана, несмотря на неблагоприятные пророчества, продолжает держать в заточении Ситу; Юдхиштхира — лишь бы его не упрекнули в трусости — соглашается на заведомо несчастную для него игру в кости; Дуръйодхана, задетый в своей гордости, безрассудно мстит пандавам, пренебрегая предостережениями мудрых советников.

Среди оскорблений чести, которые не способен снести эпический герой, худшее — оскорбление его жены. И не случайно посягательство на жену героя или ее похищение часто становится основной пружиной эпического сюжета (ср. оскорбление Драупади кауравами, похищение Ситы Раваной, присвоение Агамемноном пленницы Ахилла, притязания женихов на руку Пенелопы). Даже исторически реальные войны, отражаясь в эпосе, становятся войнами из-за чести, почти всегда вызываются личными причинами. Эпос тяготеет к изображению индивидуума, а не массы, и фигура эпического богатыря, исполненного воинского духа, не терпящего компромиссов, безраздельно господствует в героическом слое эпической поэзии.

Близость эпических сюжетов и отдельных ситуаций, сходство характеров персонажей породили в свое время теорию зависимости одного эпоса от другого и, в частности, древнеиндийского от древнегреческого. Еще во II веке н. э. греческий ритор Дион Хрисостом, познакомившись с содержанием санскритского эпоса, утверждал, что индийцы знали Гомера и «переложили его на свой язык». В XIX веке это утверждение стало достоянием науки: известный немецкий санскритолог А. Вебер и несколько его последователей нашли много общего в образах Агамемнона и Сугривы, Патрокла и Лакшманы, Одиссея и Ханумана, Гектора и Индраджита и предположили, что мотивы похищения Ситы и похода на Ланку скалькированы с похищения Елены и похода под Трою у Гомера. В настоящее время теория заимствования по многим историко-литературным и хронологическим соображениям в применении к древнеиндийскому эпосу справедливо признана несостоятельной, но его родство с другими эпическими памятниками остается неоспоримым. Только объясняется оно не заимствованием и тем более не случайным совпадением, а типологическими параллелями, негласными законами устного эпического творчества, которое развивалось в сходных исторических условиях и с помощью сходных фольклорных мотивов и композиционных моделей.

Сравнение «Махабхараты» и «Рамаяны» с гомеровским эпосом и некоторыми иными эпосами мировой литературы, несомненно, облегчает нам знакомство с санскритскими поэмами и способно даже дать определенный ключ к их интерпретации. Однако ограничиться такой интерпретацией никак нельзя. Древнеиндийский эпос и похож и решительно не похож на другие эпосы. Указанное нами сходство касается в основном героического слоя его содержания. Между тем, как мы уже знаем, «Махабхарата» и «Рамаяна» складывались в течение многих веков, впитывали в себя новые идеи и воззрения, и героический идеал, под влиянием этих специфических для индийской древности воззрений, если и не был полностью снят, то, во всяком случае, был радикально переосмыслен. Оказывается, что понятие «героического эпоса», которым мы до сих пор пользовались, действительно приложимо к «Махабхарате» и «Рамаяне», когда мы рассматриваем их происхождение, их формирование, но оно становится явно узким, когда речь идет об их конечном облике. Художественные концепции санскритских эпопей отмечены приметами эстетических и духовных запросов, чуждых героическому эпосу, и на основе заботливо сохраненного в устной традиции древнего сказания выросли произведения новые по духу и назначению.

Отличительной и принципиально важной чертой «Махабхараты» является то, что среди ее вставных эпизодов значительное место занимают дидактические и философские отступления, иногда охватывающие (как, например, поучение Бхишмы перед его смертью) целые ее книги. Отступления эти, казалось бы, совершенно независимы от сказания о борьбе пандавов и кауравов и многими специалистами рассматриваются как искусственные интерполяции. Однако обращает на себя внимание, что эти отступления, наряду с другими проблемами, в первую очередь трактуют проблему закона, морали, высшего долга и религиозной обязанности человека, то есть все то, что в индуистской философской традиции объединяется понятием дхармы. А с другой стороны, представление о дхарме является центральным и в повествовательных частях эпоса. Главный герой поэмы Юдхиштхира зовется «сыном дхармы» и «царем дхармы», поле Куру, на котором происходит битва, именуется «полем дхармы», сама битва — «битвой за дхарму», и борьба между героями эпоса ведется, как убеждаешься при его внимательном чтении, не только на материальном, военном уровне, но и на духовном, нравственном: «где дхарма, там победа», — многократно возглашает «Махабхарата». Иными словами, в «Махабхарате» — и в этом состоит ее основная особенность — героический конфликт становится конфликтом этическим, нравственным. И этическое учение эпоса проясняют не одни дидактические интерлюдии, но вместе с ними все повествование эпоса о пандавах и кауравах.

С точки зрения современного читателя, в поведении эпического героя заключено трагическое противоречие. Герой всегда активен, настойчив, деятелен, его индивидуальность не укладывается в рамки общепринятых предписаний и норм (отсюда мотив озорства, буйства или своеволия эпического героя), но, по сути дела, любые его усилия тщетны и бесплодны. Вся его жизнь и едва ли не каждый конкретный поступок заранее предопределены, его возможности ограничены неподвластными ему силами, он не может изменить того, что предназначено ему свыше.

Своеволие, гнев, неукротимая гордость Ахилла оказываются к концу «Илиады» сломленными ударами рока, и, как бы подводя моральный итог своей борьбе, он говорит о неотвратимости судьбы, бессмысленности сопротивления и ропота: «Сердца крушительный плач ни к чему человеку не служит». Элегический мотив всевластия судьбы — «листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков» — постоянно звучит в «Илиаде», но, тем не менее, герои поэмы — и в этом их эпическое величие — практически пренебрегают велениями судьбы, живут так, как подсказывают им их чувство чести, мужество, решительность.

«Махабхарату», так же как «Илиаду», как большинство других эпосов, пронизывают сентенции о призрачности успеха, бренности жизни. Как в «Илиаде» битва под Троей, предопределена в «Махабхарате» битва на поле Куру и ее исход. Арджуна должен сразить Карну, Бхима — Дуръйодхану, это знают заранее и победители и побежденные, но сражаются, не считаясь с предопределением, предпочитают «смерть со славой» бесславной жизни. Однако при всем том в попытке показать назначение человека, установить границы его возможностей и стремлений «Махабхарата» идет особым путем. Опираясь на религиозно-философские доктрины, которые были распространены в Индии в пору ее создания, «Махабхарата» выдвигает собственную этическую концепцию, концепцию нравственного выбора и сверхличного долга, которая стала этической доминантой эпоса.

Согласно учению «Махабхараты», человек, действительно, не в силах изменить предначертания судьбы, отсрочить смерть или вместо уготованного поражения одержать победу. Но смерть и рождение, поражение и победа — лишь внешняя канва жизни, истинная же ее ценность в другом — в нравственном содержании. А как раз здесь человеку предоставлена свобода выбора. Он может жить лишь ради самого себя и своего успеха, во имя своих страстей и желаний или же может отречься от корыстных целей и подчинить себя служению сверхличному долгу. И в том и в другом случае его жизнь остается подвластной судьбе, но не быть игрушкой в руках судьбы, придать жизни высшие значение и цель человек способен только тогда, когда пожертвует личными интересами, растворит свое «я» в духовной гармонии мира. Поэтому, признавая волю судьбы, «Махабхарата» в то же время признает моральную ответственность своих героев, учит сочетать с послушанием судьбе собственные усилия. Наставляя Бхиму, Кришна говорит:

Все герои «Махабхараты» так или иначе оказываются перед решающим испытанием. В какой-то момент они должны выбрать между личным и общим благом, между собственными интересами и незаинтересованностью в плодах своих действий, между правом сильного и законом, всеобщим долгом, вечной дхармой. Характер этого выбора предопределяет в конечном счете расстановку героев в эпосе, исход битвы на поле Куру.

Пандавы противопоставлены в «Махабхарате» кауравам не столько как обиженные обидчикам или высокие духом малодушным, сколько как поборники справедливости ее противникам. Обижен и Карна — могущественный сторонник кауравов: из-за своего мнимого низкого происхождения он был презрительно отвергнут братьями-пандавами. В благородстве и мужестве — и это также признает «Махабхарата» — Карна не уступит никому на свете, в том числе лучшему среди пандавов воину Арджуне. И все-таки сочувствие творцов эпоса не на стороне Карны. Свой нравственный выбор — союз и дружбу с Дуръйодханой — он сделал по личным мотивам и привязанностям, не желая забыть нанесенного ему оскорбления, пытаясь отомстить своим оскорбителям, из своекорыстных чувств гордости и гнева. Между тем, когда речь идет о борьбе справедливости и несправедливости, утверждает «Махабхарата», следует руководствоваться не личными симпатиями и антипатиями, а внеэгоистическим чувством морального долга, и Карна, пренебрегший им, сам становится виновником своей судьбы в высшем и нравственном ее смысле.

Точно так же никакие ссылки на волю судьбы не могут служить оправданием ни слабовольному царю Дхритараштре, потворствующему своим сыновьям-кауравам, ни старшему среди кауравов Дуръйодхане, на обиду отвечающему большей обидой, на зло еще большим злом. И, напротив, подлинным героем эпоса является Юдхиштхира, который, не превосходя других героев в мужестве и храбрости, превосходит их мудростью и добродетелью, который «никогда не действует, ожидая плодов своих деяний», и, когда ему предлагают нарушить нечестно навязанный пандавам договор и напасть на обидчиков-кауравов, отвечает:

Примечательно, что тема неукротимого гнева, вызванного личной обидой, вообще характерна для эпической поэзии. Так, в «Илиаде» носителем этой темы выступает Ахилл — главный герой поэмы. И хотя его гнев «ахеянам тысячи бедствий содеял», эпический певец воспевает его («Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…»), поскольку, продиктованный роком, гнев этот вызван незаслуженным оскорблением. «Махабхарата» же, напротив, утверждает:

Воплощением гнева в санскритском эпосе, вопреки «Илиаде», оказываются, таким образом, антагонисты главных героев. Гнев их, какими бы причинами он ни был вызван, бесповоротно в эпосе осуждается, ибо он противостоит дхарме, как забота о себе и своей выгоде противостоит внеличностному долгу.

Четко и полно этическая доктрина «Махабхараты» изложена в известнейшем из дидактических отступлений поэмы — «Бхагавадгите», замечательном художественном и религиозном памятнике индуизма.

Проблемы смысла человеческой жизни, связи и столкновения личных и универсальных представлений о морали разрешаются здесь в беседе Кришны с Арджуной, колесницей которого Кришна управляет в качестве возничего. Перед началом битвы на поле Куру Арджуна видит среди противников своих «дедов, отцов, наставников, дядьев, братьев, сыновей и внуков» и в ужасе перед братоубийственной резней отказывается сражаться, роняет лук. И тогда Кришна, как верховное существо, как духовный руководитель Арджуны, противопоставляет, казалось бы, благородному отказу своего питомца от битвы учение о моральном долге, вечной дхарме.

Кришна говорит, что, поскольку человеку не дано видеть мир в единстве, различать истинные цели бытия, ему остается лишь по мере своих сил выполнять заповеданный ему долг, не заботясь о видимых последствиях своих поступков. Арджуна — воин, кшатрий, его долг — сражаться, и ему надлежит сражаться, отбросив сомнения и колебания, вызванные тем, что он видит мир фрагментарно, исходит из сиюминутных критериев, забывает, что тела преходящи и бессмысленна скорбь о смертях и рождениях.

Однако Кришна не ограничивается только таким прагматическим наставлением. Он разъясняет Арджуне, как преодолеть индивидуальное, фрагментарное восприятие мира. Освободиться от него можно, лишь добившись отрешенности, отрешенности от жизненных привязанностей, от треволнений бытия, от чувств и объектов чувств. Но подобная отрешенность достигается не бездействием («не действовать человек не может»), а бескорыстным действием, безразличием к «плодам дела», равно и дурным, и хорошим. Выделяя три пути праведного поведения: путь незаинтересованного деяния, путь знания и путь любви, почитания божества, — Кришна в «Бхагавадгите» особенно высоко ценит первый, ибо без него оказываются недоступными два других. Свое учение он интерпретирует и поясняет на самых разных уровнях: от обыденного, житейского до метафизического — и в заключение вновь ставит своего ученика перед выбором:

Герой должен знать высший смысл жизни, но он волен поступать «как хочет». По-разному осуществляют свою волю герои «Махабхараты», и столкновение их воли составляет этический конфликт эпоса, в свете которого решаются все частные его конфликты. На поле Куру сплелись сотни и тысячи судеб героев, свободно избранных ими самими, и грандиозная битва мерит эти судьбы меркой сверхличной судьбы, меркой высшей справедливости.

В индийской традиции «Махабхарата» почитается как священная книга, как «пятая веда», в отличие от древних четырех, доступная простому народу и предназначенная для него. Свое учение «Махабхарата» излагает не в виде предписаний и не только как наставление, но на примере памятных героических событий, взятых из легендарного прошлого Индии. Послушные нормам устного творчества, творцы поздних версий «Махабхараты» оставили нетронутым героическое сказание эпоса, но расставили на нем новые акценты. Использовав традиционный эпический сюжет, они насытили его этической проблематикой в духе современных им религиозно-философских принципов. Моральное учение цементирует «Махабхарату», однако она не теряет ни своей художественной выразительности, ни архаического колорита. И только в этом органичном единстве дидактического слоя и собственно эпического повествования раскрываются смысл и глубина содержания первого древнеиндийского эпоса.

Значительные изменения претерпел за время своего формирования и второй древнеиндийский эпос — «Рамаяна». Однако пути трансформации «Махабхараты» и «Рамаяны» были различными. Конечно, и «Рамаяна» впитала в себя новые философские и нравственные идеи, и в «Рамаяне» имеется много рассуждений о долге, законе, праве и т. п., и «Рамаяна» рисует идеального героя — Раму, воплощение Вишну, олицетворяющего добродетель и справедливость, но в целом моральное наставление остается в ней на периферии повествования. Главное, что в «Рамаяне» по праву ценится индийской традицией, — это ее высокие литературные достоинства. У себя на родине она единодушно признана «адикавьей», то ость первым собственно литературным произведением, а ее легендарный творец Вальмики — «адикави», первым поэтом. Если «Махабхарата» из эпоса героического в конечном итоге стала эпосом героико-дидактическим, то «Рамаяна» от героического развивалась к эпосу литературному, в котором и древний сюжет, и способы описания оказались последовательно подчиненными задаче эстетического воздействия.

В первой книге «Рамаяны» рассказана легенда о том, что послужило толчком к созданию поэмы. Однажды Вальмики, странствуя по лесу, увидел пару птиц краунча (род кулика), «преданных друг другу». Вдруг стрела охотника пронзила самца, и самка жалобно зарыдала над телом мужа. Тогда, охваченный состраданием, Вальмики проклял охотника, и это проклятие, неожиданно для него самого, приняло метрическую форму шлоки, после чего бог Брахма повелел Вальмики описать новым размером деяния Рамы. Средневековые индийские комментаторы «Рамаяны» видят в этом эпизоде символический ключ к содержанию «Рамаяны». И действительно, нетрудно убедиться, что насильственная разлука любящих — центральная тома поэмы, а горе от разлуки — ее доминирующая эмоция, или, в терминах санскритской поэтики, — раса.

Показателен с этой точки зрения эпилог «Рамаяны». Вставная поэма о Раме, в основных чертах совпадающая с содержанием «Рамаяны» Вальмики, имеется в «Махабхарате». Здесь поэма заканчивается тем, что после освобождения Ситы из плена Рама возвращается с нею в Айодхью и супруги счастливо царствуют долгие годы. Так, по-видимому, и кончалась древнейшая версия сказания. Однако в той «Рамаяне», которая до нас дошла, злоключения героев искусственно продолжены. Узнав, что его подданные подозревают Ситу в неверности, Рама отсылает Ситу в лес. Снова долгие годы проходят в разлуке. И даже тогда, когда супруги вновь встречаются, когда сам мудрец Вальмики убеждает Раму в невиновности Ситы, он продолжает колебаться, и Ситу поглощает Мать-Земля, в третий раз и уже навсегда разлучая с мужем. Это настойчивое повторение темы разлуки Рамы и Ситы нельзя признать случайным. Видимо, творцам поздних версий «Рамаяны» благополучный конец казался противоречащим художественному смыслу поэмы, и ради ее эмоционального и композиционного единства они стремились остаться верными этой теме, рискуя даже бросить тень на безупречного главного героя.

Тема разлуки и скорби от разлуки прикреплена в «Рамаяне» не только к образам главных героев. Так или иначе через разлуку с кем-либо близким (и как крайнее ее выражение — смерть) проходят почти все персонажи эпоса. В первой книге царь Дашаратха со страхом расстается с Рамой и Лакшманой, уходящими на борьбу с ракшасами. Во второй — Дашаратха, его жена Каушалья и весь народ Айодхьи печалятся из-за изгнания Рамы, а затем, в свою очередь, Рама, Каушалья и брат Рамы Бхарата оплакивают смерть Дашаратхи. В четвертой книге трагедия одиночества Рамы дублирована рассказом о несчастьях царей обезьян Сугривы и Валина. И даже батальная шестая книга в значительной мере насыщена скорбными монологами героев, удрученных гибелью своих родичей, и в том числе — жен Раваны, которых смерть разлучила с их господином. Вообще всевозможные плачи по погибшим либо пропавшим без вести героям чрезвычайно характерны для «Рамаяны». Такого рода плачи сами по себе составляют один из традиционных тематических элементов эпической поэзии. Но в «Рамаяне» их количество и размеры далеко превышают обычную эпическую норму, и они задают поэме искомую эмоциональную тональность.

Другим средством, усиливающим лирическое звучание «Рамаяны», являются пространные и красочные описания, которыми то и дело прерывается основное повествование и которые функционально сопоставимы со вставными историями «Махабхараты». К такого рода описаниям принадлежат приведенные в этой книге описания городов Айодхьи и Ланки, гарема Раваны, его колесницы Пушпаки, пожара, учиненного на Ланке Хануманом, и т. п. Но особо важную среди них роль играют многочисленные и тщательно детализованные описания природы. Ландшафт Индии, ее горы, леса и озера, времена года и часы суток представлены в «Рамаяне» в десятках живописных картин и зарисовок, почти каждая из которых может рассматриваться как небольшая и независимая от эпического рассказа лирическая поэма (см. описания горы Читракуты, озера Пампы, ашоковой рощи, в которой томится Сита, весны, осени, сезона дождей и т. п.). Вместе с тем любое из этих описаний окрашено мыслями, ощущениями, желаниями героев эпоса (не случайно они, как правило, вложены в их уста), и потому они всегда оказываются созвучными все с тем же горестным чувством разлуки, которое в различных своих оттенках составляет эмоциональный фокус поэмы.

Стремление к эмоциональной выразительности, лиризму поставило творцов «Рамаяны» перед необходимостью прибегнуть к новым изобразительным ресурсам. Стиль «Рамаяны», в отличие от «Махабхараты», в отличие от обычного эпического стиля, изобилует всевозможными тропами, риторическими фигурами, сложными синтаксическими оборотами. В «Рамаяне» значительно чаще, чем в «Махабхарате», встречаются параллельные конструкции, анафоры, эпифоры, ассонансы, аллитерации, рифма и иные приемы звукописи. Буквально каждая страница поэмы пестрит сравнениями, в том числе развернутыми в самостоятельные миниатюры или соединенными друг с другом в длинный иллюстративный ряд. О богатстве и разнообразии изобразительных средств «Рамаяны» читатель получит достаточно полное впечатление по помещенным в книге переводам, но на одной особенности стиля поэмы хотелось бы остановиться подробнее. Ранее мы говорили, что язык санскритского эпоса насыщен традиционными формулами и, в частности, сравнениями типа: «с лицом, подобным полной луне», «разящий, словно перун Индры», «похожий на ядовитую змею», «быстрый, как ветер», «словно огонь без дыма» и т. д. Такого рода формульные сравнения специфичны для «Рамаяны» не менее, чем для «Махабхараты», свидетельствуя об ее устном происхождении. Но в то же время нельзя не заметить, что формулы в «Рамаяне» нередко подвергаются словно бы нарочитому изменению: расширяются, обрастают уточняющими деталями, превращаются в сложные тропы, рассчитанные на эмоциональный эффект.

Так, например, и в «Махабхарате», и в «Рамаяне» часто встречается формула «погруженный в океан скорби». Но вот в жалобе ракшаси Шурпанакхи на оскорбление, нанесенное ей Рамой, эта формула дополняется неожиданной метафорой:

А в одном из плачей Дашаратхи эта же формула разрастается до четырех двустиший, становится развернутым синтетическим сравнением во вкусе средневековой санскритской поэзии:

Приведенный пример — а в подобных ему в «Рамаяне» нет недостатка — показывает, что творцами «Рамаяны» эпическая формула часто уже ощущалась как стертый образ, который следует оживить новым, нешаблонным стилистическим приемом. Такое использование формул, а также некоторые другие особенности стиля и композиции «Рамаяны», которых мы касались, свидетельствуют, что на позднем этапе в ее формировании все большую роль приобретало авторское, индивидуальное начало. Коренные свойства эпического языка и стиля, узловые моменты древнего сюжета остались неизменными, но далеко не все в поэме может быть объяснено безымянной эпической традицией. По всей видимости, сказание «Рамаяны» — по-иному и даже в большей степени, чем «Махабхараты» — подверглось целенаправленной обработке, причем обработке средствами уже не устной, а письменной поэзии. И поэтому именно «Рамаяна» открыла собою новую эпоху литературного творчества в Индии, эпоху, украшенную именами таких поэтов, как Ашвагхоша, Калидаса, Бхартрихари, Бхавабхути.

История создания древнеиндийского эпоса, определившая во многом специфику его внешнего облика и содержания, как мы видим, была длительной, сложной и необычной. Но не менее необычна его судьба уже после того, как он был создан. До сих пор не исчерпано то глубокое и многостороннее влияние, которое «Махабхарата» и «Рамаяна» оказали на литературу и культуру Индии и соседних с нею стран Азии.

Необозримо число произведений древних и средневековых индийских поэтов, прозаиков и драматургов, в которых либо целиком перелагаются «Махабхарата» или «Рамаяна», либо какой-нибудь заимствованный из них эпизод, миф, легенда. Еще более существенно, что вообще едва ли в санскритской литературе найдется такой автор, творчество которого было бы свободно от воздействия идей, образов и стилистики обеих эпопей. Поэтому не будет преувеличением утверждать, что в Индии, как ни в какой другой стране, эпическое наследие послужило непосредственной основой всего развития классической литературы.

Ситуация мало изменилась и тогда, когда санскрит в качестве ведущего литературного языка Индии уступил место живым языкам и диалектам. На каждом из этих языков существует по нескольку переводов и переделок «Махабхараты» и «Рамаяны», сыгравших, как правило, решающую роль в становлении новоиндийских литератур. И теперь еще повсеместно в Индии обе поэмы исполняются народными сказителями, а для современных поэтов сохраняют силу совершенного образца и примера. Вместе с тем не в меньшей степени, чем на литературу, древний эпос влияет в Индии на все сферы культуры и идеологии. Почитаясь священными книгами, «Махабхарата» и «Рамаяна» во многом способствовали оформлению национальной культурной традиции, выработке кардинальных религиозных, философских, нравственных идеалов и принципов. И любое идеологическое и общественное движение в рамках индуизма всегда стремится отыскать в них свои истоки и опереться на их авторитет.

Однако влияние «Махабхараты» и «Рамаяны» не ограничено одной Индией. Тем, чем «Илиада» и «Одиссея» Гомера были для Европы, «Махабхарата» и «Рамаяна» стали для всей Центральной и Юго-Восточной Азии. Камбоджийская надпись от 600 года рассказывает о чтении «Рамаяны» в местном храме. Приблизительно в то же время появились переложения древнеиндийского эпоса в Индонезии, Малайе, Непале и Лаосе. Не позднее VII века «Рамаяна» проникла в Китай, Тибет и затем Монголию, а «Махабхарата» в XVI веке была переведена на персидский и арабский языки.

Повсюду в Азии, так же как в Индии, знакомство с санскритским эпосом стимулировало, наряду с литературой, развитие культуры и искусств, прежде всего — живописи, скульптуры, театра. Содержание поэм, воспроизведенное на фресках многих индийских храмов, отражено и в гигантских скульптурных композициях Ангкор-Вата (Камбоджа), и на яванских барельефах в Прамбанане. Представления на сюжеты «Махабхараты» и «Рамаяны» составляют репертуар южноиндийской танцевальной драмы «катхакали», классического камбоджийского балета, таиландской пантомимы масок, индонезийского театра теней «ваянг».

Во вступлении к «Махабхарате» говорится:

С этими словами перекликается и двустишие из «Рамаяны»:

Хотя подобного рода гордые утверждения обычны в памятниках древних литератур, по отношению к санскритскому эпосу они, как мы убедились, поистине оказались пророческими. И эти пророчества обретают особый смысл в наши дни, когда «Махабхарата» и «Рамаяна» преодолевают новые временные и географические границы.

МАХАБХАРАТА

[Сказание о сыне реки, о рыбачке Сатья́вати и царе ШантÁну] Ади парва (книга первая) главы 91–100

[Обещание Ганги]

[Рождение Шантану]

[Сыновья Ганги и Шантану]

[Проступок восьми васу]

[Шантану находит своего восьмого сына]

[Шантану женится на рыбачке Сатьявати]

[Бхишма похищает девушек]

[Женитьба и смерть Вичитравирьи]

[Совет Бхишмы]

[Сатьявати с помощью мысли призывает перворожденного сына]

[Дети Кришны от двух цариц и рабыни]

[Скитания пандавов]

Столицей слепого царя Дхритарáштры стал богатый город Хастинапу́р. У царя от его жены Гандхáри родилось сто сыновей и одна дочь. Панду́, младший брат Дхритараштры, умер молодым, оставив пятерых сыновей: Юдхи́штхиру, Бхимасéну (Бхиму́), Áрджуну и близнецов Нáкулу и Сахадéву. Трое старших родились от Кунти, близнецы — от Мáдри, которая после смерти мужа последовала за ним на погребальный костер, а сыновей своих поручила заботам Кунти.

Пандавы, считавшиеся сыновьями Панду, в действительности были рождены его женами от различных богов. Росли они вместе со своими двоюродными братьями-кауравами при дворе Дхритараштры. Прославленный брахман Дрóна, лучший знаток оружия, наставлял царевичей в военном искусстве и в науках. Успехи пандавов, среди которых выделялся необыкновенной силой и воинским умением Арджуна, вызвали ненависть к ним со стороны кауравов, а больше всех их ненавидел старший сын Дхритараштры — Дуръйóдхана. Между кауравами и пандавами возникла вражда.

Народ полюбил пандавов. Горожане рассуждали так: «Дхритараштра мудр, но слепой царь не может вести войска в сражение. Надо посадить на царство старшего из пандавов Юдхиштхиру. Он еще молод, но умен, справедлив и милостив к беднякам».

Когда эти толки дошли до Дуръйодханы, он уговорил своего отца изгнать под благовидным предлогом пандавов из столицы. Слепой царь из любви к сыновьям согласился совершить неправое дело. Пандавы были отправлены для участия в празднестве в город Варанавáту, где их, вместе с их матерью Кунти, поместили в смоляном доме. Дуръйодхана приказал доверенному слуге поджечь ночью смоляной дом, а горожанам сообщить, что пандавы и их мать погибли от случайного пожара.

Мудрый Ви́дура, дядя пандавов, предупредил, с помощью иносказания, пятерых племянников о грозящей им беде. Пандавы вместе с матерью бежали из смоляного дома через тайный подземный ход. На рассвете, когда они были уже далеко от города, смоляной дом сгорел. Жители Варанаваты решили, что пандавы и Кунти погибли в огне, и известили об этом Дуръйодхану.

Кауравы возликовали, не подозревая, что пандавы живы, что они скитаются в дремучих лесах, совершая различные подвиги. До пятерых братьев дошла весть о том, что могучий царь панчáлов Друпáда объявил: «Тому, кто победит на состязании в стрельбе из лука, я отдам в жены свою дочь, смуглую красавицу Драупáди».

Пандавы, переодетые отшельниками-брахманами, прибыли на состязание. Никто из царей и знаменитых воинов, а среди них был и Дуръйодхана, не сумел натянуть тетиву исполинского лука и поразить стрелою цель через малое кольцо. Это сделал Арджуна, и Драупади возложила на него венок в знак того, что станет его женой. Но на ней, соблюдая давний обычай, женились все пятеро братьев-пандавов.

Так стало известно, что пандавы живы. Бхи́шма, Дрона и Видура предложили Дхритараштре отдать пандавам половину царства. Пандавы в пустынной части страны воздвигли новую столицу — Индрапрáстху. Юдхиштхира стал царствовать вместе со своими братьями. Знаменитый зодчий построил для них дворец, равного которому не было в мире. Государство пандавов благоденствовало.

Дуръйодхана завидовал пандавам. По совету своего дяди Шаку́ни он зазвал пятерых братьев к себе в Хастинапур и предложил им сыграть в кости. Юдхиштхира любил эту игру, хотя играл плохо. Шакуни же был ловким игроком. Ведя нечестную игру, он выиграл у Юдхиштхиры все его имущество, его земли, казну, дворец, столицу со всеми жителями и домами. В конце концов Юдхиштхира проиграл ему и своих братьев, и себя самого, и даже красавицу Драупади. Духшáсана, младший брат Дуръйодханы, схватил Драупади за волосы, приволок ее в собрание, крича: «Рабыня!»

Дхритараштра устыдился поступка своего сына и вернул Драупади и ее мужьям свободу. Но Дуръйодхана уговорил отца снова пригласить пандавов для игры в кости с таким условием: кто проиграет, пусть скитается в лесной глуши двенадцать лет, а тринадцатый год пусть живет неузнанным. Если же его узнают, то пусть изгнание продлится еще на двадцать лет.

Пандавы проиграли и отправились в изгнание. Дуръйодхана зло посмеялся над ними, и Бхимасена поклялся, что убьет его в бою и напьется его крови.

Начались скитания пандавов. Бродя по дремучим лесам, они часто останавливались в хижинах святых отшельников, слушали древние сказания. Одно из этих сказаний — о верной Савитри́.

[Сказание о Савитри́ — о жене преданной и любящей] Араньяка Парва (Книга третья, «Лесная») Главы 277–283

[Царевна Савитри отправляется на поиски жениха]

[Савитри выходит замуж за Сатья́вана]

[Сатьяван и Савитри уходят в лес]

[Дары бога смерти]

[Бог смерти возвращает Сатьявану жизнь]

[Возвращение Савитри и Сатьявана]

[О богатыре Карне]

На стороне кауравов сражался великий богатырь Карнá, считавшийся сыном возничего. Однажды Кунти открыла ему, что он ее сын, рожденный ею от Сурьи, бога солнца, и что он должен помогать пандавам, так как они его братья. Но Карна не захотел покинуть своего покровителя Дуръйодхану и только пообещал матери, что в грядущих битвах он пощадит всех пандавов, кроме Арджуны, — чтобы люди не подумали, что он, Карна, испугался этого прославленного, непобедимого воина.

Тайна рождения Карны раскрывается в «Сказании о чудесных серьгах и панцире».

[Сказание о чудесных серьгах и панцире] Араньяка Парва (Книга третья, «Лесная») Главы 284–294

[Бог Солнца является Карнé в облике брахмана]

[Брахман дарит царевне Кунти заклинание]

[Кунти соединяется с богом Солнца]

[Возничий и его жена находят корзину с ребенком]

[Карна отсекает от своего тела серьги и панцирь]

[Сказание о приключениях пяти братьев и их жены́] Вирата парва (Книга четвертая) Главы 1–23

[Пандавы скрывают свой истинный облик]

[Наставления жреца Дхáумьи]

[Пандавы вступают в страну Вираты]

[Драупади становится служанкой царицы Судешны]

[Три брата Юдхиштхиры приходят к царю Вирате]

[Занятия пандавов при дворе Вираты]

[Военачальник Ки́чака Сутапу́тра оскорбляет жену пандавов]

[Драупади просит Бхимасену отомстить за нее]

[Бхимасена решает убить Кичаку]

[Смерть Кичаки Сутапутры]

[Победа Бхимасены]

Сказание о сражении на поле кауравов

Когда пандавы выполнили все условия проигрыша, когда миновал тринадцатый год их изгнания, они отправили к Дуръйóдхане посла с требованием возвратить им половину царства. Дуръйодхана отказался. Так началась великая битва кауравов с пандавами. Одни народы Индии стали на сторону пандавов, другие примкнули к кауравам. Кришна, близкий друг и родственник пандавов, земное воплощение бога Вишну, стал их советником, колесничим Арджуны, а войско свое отдал кауравам. Войско пандавов возглавил Дхриштадью́мна, сын Друпáды, царя панчалов, а войско кауравов — их дед Бхишма.

Битва произошла на необозримой равнине Курукшéтре — на «Поле кауравов», и длилась восемнадцать дней. Войско пандавов состояло из семи ратей, которые возглавлялись Бхимасéной, Чеки́таной — сыном царя племени сомаков, и сыновьями Друпады, среди которых выделялись доблестью и военным искусством, помимо Дхриштадьюмны, Шикхáндин и Сатья́ка. Им помогали в битве юные сыновья Драупади, рожденные ею от пяти братьев-пандавов.

Во главе одиннадцати ратей кауравов стояли великий знаток оружия, ученый Кри́па, царь племени мадров Шáлья, царь бходжей и андхаков Критавáрман, сын Дрóны Ашваттхáман, Карнá, Шаку́ни и другие знаменитые витязи.

Перед началом сражения, когда враждебные войска выстроились друг против друга, Арджуна отказался вести войну против своих родичей и близких. Тогда Кришна раскрыл Арджуне смысл вечной дхáрмы — высшего морального закона. Поучение Кришны и составило «Бхагавадги́ту» — духовную сущность индийского эпоса.

О том, что происходило на поле боя, рассказал слепому царю Дхритарáштре его возничий Санджáйя.

Бхагавадгита — божественная песнь

На рассвете враждующие войска вступили в битву. Бхимасена напал на кауравов — сыновей царя Дхритараштры. Ему на помощь поспешили близнецы Нáкула и Сахадéва, и сыновья Драупади, и предводитель войска Дхриштадьюмна. Царь кауравов Дуръйодхана и его братья оказались достойными противниками пандавов. Арджуна вступил в упорный поединок с Бхишмой, Юдхиштхира — с Шальей, Шикхандин — с Ашваттхаманом. Погибли в битве сыновья Вираты, царя матсьев, — Уттара и Швета. Пандавы потеряли в первый день сражения сотни тысяч воинов. Кауравы, имея численное превосходство, стали теснить пандавов. Могучий Бхишма, дед кауравов и пандавов, истреблял войско Юдхиштхиры.

[Смерть Бхишмы]

[Рассказ возничего Санджайи слепому царю Дхритараштре] [Бхишма открывает тайну своей смерти]

[Арджуна сражается с Бхишмой, прикрываясь Шикхандином]

[Воины прощаются с Бхишмой]

[Последнее слово Бхишмы]

Когда кауравы лишились непобедимого Бхишмы, им стало страшно, и они вспомнили о Карнé, сыне Кунти и Солнца: только Карна, решили они, может спасти их от поражения. Карна предложил, чтобы Дрона, наставник кауравов и пандавов в военном деле, стал предводителем войска. Юдхиштхира отправил на бой против Дроны и его соратников Абхимáнью, юного сына Арджуны. От руки молодого воина погибли на поле боя дети и внуки Дхиратараштры, но и сам Абхиманью был убит. На пятнадцатый день великой битвы пали Друпада, царь панчалов, Вирата, царь матсьев, и другие сторонники пандавов. Никто не мог нанести поражения Дроне. Тогда Кришна посоветовал пандавам обмануть Дрону, сказать ему, что погиб его сын Ашваттхáман. «Дрона при этом известии выронит лук, перестанет сражаться, и тогда его осилит любой воин», — сказал Кришна.

Пандавы не хотели пойти на обман, но военные неудачи вынудили их последовать совету Кришны. Бхимасена убил слона по имени Ашваттхаман, а Дроне сообщили, что убит его сын. Юдхиштхира, которому Дрона верил безгранично, подтвердил слова обмана. Тогда Дрона в отчаянье выронил свой лук, перестал сражаться. Дхриштадьюмна, сын царя Друпады, обезглавил старца.

Весть о гибели Дроны поразила кауравов. Ряды их дрогнули. В это тяжкое время предводителем их войска был назначен Карна. Младший из кауравов, царевич Духшáсана, вступил в поединок с Бхимасеной.

[Книга Карны]

[Бхимасена убивает младшего из кауравов — Духшасану]

[Поединок великих лучников]

[Гибель Карны от руки Арджуны]

Ободренные гибелью Карны, пандавы ринулись на кауравов и обратили их в бегство; и тщетно пытался Дуръйодхана остановить бегущих. Шалья и Ашваттхаман, собрав уцелевших воинов, повели их на отдых на плоскогорье у подножья Гималаев. К ним присоединился Дуръйодхана. Утром, по совету царя кауравов, воины снова вступили в битву под предводительством Шальи, царя мадров. Шалья в этой битве погиб. Из ста сыновей Дхритараштры в живых осталось одиннадцать, не считая Дуръйодханы, но и они вскоре погибли от руки Бхимасены. Сахадева, младший из пандавов, обезглавил Шакуни, царя Гандхары.

От войска кауравов остался небольшой отряд, возглавляемый царем Дуръйодханой, а пандавы насчитывали две тысячи колесниц, семьсот слонов, пять тысяч всадников и десять тысяч пеших. Дуръйодхана укрылся от врагов в камышах на берегу озера Двайпáяна, к востоку от Курукшетры.

[Поединок Бхимасены с Дуръйодханой]

[Месть Ашваттхамана]

[Смерть Дуръйодханы]

После блистательного царствования Юдхиштхира отрекается от престола. Царем становится Пари́кшит, сын Абхиманью, внук Арджуны. Парикшита умерщвляет змей Такшака. На престол восходит сын Парикшита Джанамéджая. Карая за смерть своего отца, Джанамéджая приказывает сжечь всех змей. Во время этого жертвоприношения и рассказывается «Махабхарата».

[Сожжение Змей]

[Вступление]

[Проступок Индры Громовержца]

[Кадру обращает Винату в рабство]

[О том, как добыли а́мриту]

[Гаруда решает похитить амриту]

[Гаруда освобождает Винату от рабства]

[Юноша Шринги́н проклинает царя Пари́кшита]

[Преступление змея Такшаки]

[Три ученика мудрого старца]

[Приключения Уттáнки, ученика Веды]

[Совет змей]

[Подвижник Джараткáру и его предки]

[Джараткару-подвижник и Джараткару-змея]

[Áстика Дваждырожденный]

[О добрых змеях]

[Великое жертвоприношение]

[Подвиг астики]

Книга первая. Детство

Святой подвижник Вальмики, красноречивейший из людей, просит всеведущего Нараду назвать безупречного мужа, самого отважного и добродетельного, прекрасного ликом, стройного статью и умудренного знаньями.

Нарада рассказывает ему о сыне царя Дашаратхи, доблестном Раме из рода Икшваку. Он призывает Вальмики восславить жизнь и подвиги витязя в мерных стихах песнопения, смысл которого был бы внятен всем живущим.

Они расстаются. Задумавшийся Вальмики медленно прогуливается, сопутствуемый учеником. Внезапно он замечает двух куликов-краунча. Они предаются любви и не видят, что к ним подкрался охотник. Краунча-самец падает наземь, убитый стрелой. Его подруга горестно кричит. Вальмики потрясен. Он проклинает охотника, и… слова проклятия оказываются мерными строками стихов.

Немного спустя Вальмики сознает, что случай исторг из его сердца неведомый прежде размер песнопения — шлоку.

Неожиданно Вальмики является бог-творец Брахма. По его слову, песнопенье о Раме должно быть создано размером шлоки.

Следуя веленью Брахмы и разуменью собственного сердца, Вальмики слагает эту прекраснейшую из поэм.

[Царство и столица Дашаратхи] (Часть 5)

[Город Айодхья] (Часть 6)

Дашаратха, престарелый царь Кошалы, бездетен. Он молит богов о потомстве. Боги отвечают согласием: не потому только, что с давних пор были добры к Дашаратхе, но и оттого, что могут наконец сокрушить всевластие Раваны, предводителя ракшасов-демонов, царя Ланки.

Когда-то Равана был подвижником. Его подвиги славились во всех трех мирах — среди богов, демонов и людей. Сам Брахма, потрясенный силою духа Раваны, предложил ему любой дар. Равана выбрал могущество перед богами и ракшасами; людей он считал недостойными противниками, С тех пор в трех мирах нет покоя. Равана истребляет добро и творит зло.

Боги решают воплотиться на Земле, потому что только земной муж способен одолеть Равану. Бог-хранитель Вишну должен родиться в облике четырех сыновей Дашаратхи, прочие боги — в облике обезьян, помощников в будущей битве с предводителем ракшасов.

Вишну является Дашаратхе с божественным яством. Старшая из царских жен, Каушалья, съедает половину яства, вторая, любимейшая, Кайкейи, — восьмую часть, Сумитра, младшая жена, — остальное.

В тот же день каждая из трех понесла дитя под сердцем.

Каушалья разрешается первенцем — Рамой, Кайкейи рождает Бхарату, Сумитра рождает близнецов Лакшману и Шатругхну.

Царевичи растут. Они обучаются ратным искусствам, как то положено воинам-кшатриям, и искусству править страной. Они изощряют свой ум в науке и совершенствуются в долге и вере, и в этом им нет равных даже среди жрецов-брахманов.

К Раме очень привязан Лакшмана. Шатругхна особенно дружен с сыном Кайкейи.

К Дашаратхе приходит святой Вишвамитра, знаменитый подвижник. Он просит царя отпустить с ним Раму, чтобы тот защитил его лесную обитель от бесчинства ракшасов. Царю жаль отпускать юного Раму, но он опасается гнева Вишвамитры. Рама и с ним Лакшмана выходят в путь к подножью Гималаев.

Они переправляются через Гангу. Здесь великий отшельник благословляет их водою святой реки. Он предвещает им славную земную жизнь и блаженство на небесах.

По дороге в обитель, в густом лесу, Рама убивает ракшаси Тараку, злобную и мощную, словно тысяча взбесившихся слонов. Вишвамитра дарит ему волшебное оружие богов: оно является на поле боя по желанию обладателя и всегда приносит победу.

Охраняя обитель, Рама расправляется еще с двумя могущественными ракшасами — Мáричей и Субáху…

Вишвамитра просит Раму и Лакшману поехать с ним в Митхилу, правитель которой, Джáнака, готовится совершить великое жертвоприношение.

Они путешествуют. Вишвамитра рассказывает о местах, мимо которых они проходят.

Они являются ко двору царя Митхилы. Джанака повествует им о божественном луке Шивы.

Некогда Дакша, тесть Шивы, устроил на небесах великое жертвоприношение. Пригласили всех, кроме зятя. Взбешенный Шива явился на пир с огромным луком, грозя убить всех. Но небожители смягчили его гнев, и он согласился передать свой волшебный лук предку Джанаки, земному царю Деварате, на хранение. Теперь этот лук перешел к Джанаке.

Джанака был бездетен и молил богов о потомстве. Когда он вспахивал священным плугом поле, чтобы возвести там алтарь, из борозды навстречу ему поднялась прекрасная дева. Джанака взял ее в дочери и назвал Сита, что означает «борозда». Когда Сита достигла совершеннолетия, Джанака объявил: Сита достанется в жены тому, кто сумеет надеть тетиву на священный лук Шивы. Но никто даже не мог поднять с земли этот лук.

Джанака предлагает Раме попробовать свои силы.

[Лук Шивы] (Часть 67)

Джанака провозглашает Раму женихом Ситы. Из Айодхьи приезжают Дашаратха с остальными сыновьями. Устраивается свадебное торжество. Одновременно с благородным царевичем Кошалы женятся и его братья: Лакшмана — на другой приемной дочери Джанаки, Бхарата и Шатругхна — на его прекрасных племянницах…

Проходит время. Царь Дашаратха слабеет. Он все чаще думает о наследнике.

Книга вторая. Айодхья

[Добродетели Рамы] (Часть 1)

[Мáнтхара видит празднество] (Часть 7)

[Козни Мантхары] (Часть 8)

[Обещание Дашаратхи] (Часть 9)

[Кайкейи удаляется в дом гнева] (Часть 9)

[Дашаратха находит Кайкейи] (Часть 10)

[Кайкейи требует два дара] (Часть 11)

[Раджа отвечает Кайкейи] (Часть 12)

[Мольба Дашаратхи] (Часть 13)

За Рамой посылают царского возничего Сумантру.

[Сумантра во дворце Рамы] (Часть 15)

[Пробуждение Рамы] (Часть 16)

[Рама едет к Дашаратхе] (Часть 17)

В покоях Кайкейи Рама видит царя. Дашаратха бледен и плачет. Он в силах выговорить только имя сына. Вместо него царское решение объявляет Кайкейи. Рама не произносит ни слова осуждения или несогласья. Он уверяет Кайкейи, что воля Дашаратхи будет исполнена. Он утешает рыдающего отца, ласково прощается с ним и Кайкейи и удаляется.

Царица Каушалья, мать Рамы, — в отчаянье. Лакшмана уговаривает брата захватить престол силой. Он грозится убить Кайкейи, а если надобно — и самого царя. Но Рама утишает его гнев.

Возвратясь к себе во дворец, Рама рассказывает Сите о случившемся и говорит, что решение отца для него непреложно. Он просит жену не покидать Айодхьи и дождаться его возвращения. «Я не должна и не могу разлучаться с тобой!» — говорит Сита. Рама тщетно убеждает ее. «Я умру в разлуке с тобой!» — повторяет Сита. Наконец Рама обещает взять Ситу с собой. После долгих уговоров он соглашается взять с собой и Лакшману.

Они молча идут ко дворцу Дашаратхи. При виде Рамы царь вновь лишается чувств. Очнувшись, он просит заключить его, Дашаратху, в тюрьму, и самому воссесть на престол. Рама отказывается. По слову Кайкейи приносят одежды из бересты. Рама и Лакшмана облекаются в них. Сита трепещет — как лань при виде аркана. Она плачет. Она пытается надеть грубую одежду отшельницы. Рама ей помогает. Горестный Дашаратха не выдерживает, он клянет жестокосердую Кайкейи и повелевает принести для Ситы лучшие наряды, драгоценные украшения, и — оружье для Рамы с Лакшманой…

[Горе Айодхьи] (Часть 40)

Царевич Кошалы с братом Лакшманой и прелестной Ситой покидают городские пределы. Жители Айодхьи неотступно следуют за ними. Рама останавливает колесницу и уговаривает их вернуться. Он восхваляет достоинства Бхараты, нового царя. Горожане говорят, что им не нужно другого правителя, кроме Рамы.

Путники достигают реки Тамаса. Спускается ночь. Они располагаются на ночлег. Рама и Сита засыпают. Лакшмана и Сумантра до рассвета беседуют о несравненных доблестях старшего сына Дашаратхи. Едва озаряется небо, изгнанники вновь пускаются в путь. Пробудившиеся жители Айодхьи уже не находят любимого царевича.

Меж тем колесница, ведомая Сумантрой, уносится все дальше на юг. Изгнанники достигают вод Ганги. Здесь они ласково прощаются с возничим, затем, переправившись через священную реку, углубляются в чащу леса.

[Рассказ Сумантры о проводах Рамы] (Часть 59)

Изнывающий от горя и тоски отчаявшийся Дашаратха вспоминает проступок своей юности.

Как-то однажды он отправился на охоту. Ночью он притаился в лесных зарослях на прибрежье Сарайю, куда приходили на водопой буйволы, тигры и слоны. Дашаратха был отменным лучником, он умел подстрелить зверя по одному только звуку, не видя цели. И вот ему послышалось, что булькает вода в хоботе слона, утоляющего жажду. Он выстрелил. Раздался жалобный крик. Оказалось, что попал он в юношу-отшельника, что спустился к реке наполнить кувшин водою. Меткая стрела пробила ему грудь. Он умер на руках Дашаратхи. Перед смертью он попросил царевича, чтобы тот поведал обо всем его родителям: ведь слепые, дряхлые старики ждут сына, который пошел за водой, и ни о чем не подозревают. Дашаратха пришел в пустынную хижину и рассказал осиротевшим отшельникам о гибели сына. Отец юноши проклял Дашаратху. «Как мы умираем от горя по сыну, до времени от нас ушедшему, — сказал он, — так ты изойдешь тоскою по сыну, с тобой разлученному!»

Отец и мать юноши совершили поминальные обряды и взошли на погребальный костер.

Дашаратха рассказывает об этом Каушалье. «Ныне сбывается провещание пустынника: я умираю в тоске по милому сыну», — говорит царь. При этих словах жизнь оставляет его.

Айодхья, великий город, охвачен скорбью. Рама и Лакшмана — в изгнанье, Бхарата с Шатругхной гостят у царя кекайев Ашвапати, родного дяди Бхараты. Некому предать тело царя сожжению! Придворные помещают его тело в чан с маслом и посылают гонцов за Бхаратой, новым царем Кошалы.

[Сон Бхараты] (Часть 69)

Послы ничего не отвечают на расспросы Бхараты. Царевич немедля едет в Айодхью. Прибыв во дворец, он спешит к матери. Он расспрашивает ее об отце, он хочет видеть его. Кайкейи сообщает ему о кончине родителя. Бхарата с горьким плачем падает наземь. Криводушная царица рассказывает сыну о свершении своего умысла. Бхарата осыпает мать упреками. Он не может занять престол, по праву принадлежащий Раме! Он не желает жить в разлуке с любимыми братьями и царевной Видехи! Он молит Каушалью простить зло, причиненное ей и Раме царицей Кайкейи. Обещает сей же час выступить на поиски возлюбленного сына Дашаратхи и привезти его в столицу Кошалы.

Бхарата предает сожжению тело отца и совершает поминальные обряды.

Затем Бхарата созывает огромное войско и собирает множество мастеров, которым приказывает проложить новую дорогу к святой Ганге.

[Путешествие Бхараты] (Часть 83)

Переправившись через великую реку, сын Кайкейи вместе с Шатругхной входит в лесные чащи.

То замечая дорогу по следам, оставленным изгнанниками, то сердцем угадывая путь, Бхарата приходит наконец к хижине Рамы. Он видит братьев и прекрасную Ситу исхудалых, в грубых одеждах. Он падает к ногам Рамы, молит о прощении, заклинает быстрее воротиться в Айодхью. Рама узнает о смерти отца, он лишается чувств, Лакшмана и Сита плачут.

Рама, однако же, отказывается стать царем. «Ведь, умирая, отец не отменил, да и не в силах был отменить свою волю. Он связан был обещаньем, данным Кайкейи. И ныне я повинен исполнить приказ родителя. Я пребуду в лесной пу́стыни, а ты возвращайся в Кошалу, в славную Айодхью, и ведай страну в покое и мире!»

Бхарата просит брата согласиться, но Рама тверд. Тогда Бхарата берет его сандалии, изукрашенные золотом, и говорит: «Пусть так! Я вернусь в Кошалу, но править я буду твоим именем. Сандальи же с твоих ног будут знаком твоей власти, я возложу их на трон. Сам я надену берестяные одежды отшельника и буду жить невдалеке от Айодхьи, дожидаясь твоего возвращения. А если ты, и Сита, и Лакшмана не вернетесь, я умру!»

Горестный Бхарата и его скорбящее войско пускаются в обратный путь.

Рама, желая ободрить опечаленную Ситу, ведет ее к отрогам пестроцветной горы Читракуты. Они поднимаются на вершину…

[Слово Рамы о красоте Читракуты] (Часть 94)

Но у самого Рамы тяжело на сердце. Весть о кончине Дашаратхи, прощание с братьями, следы, оставленные ушедшим войском — все напоминает об Айодхье, о родных…

Рама решается идти дальше на юг, через густые леса…

Весть об отказе Рамы от царства достигает Айодхьи еще прежде возвращения Бхараты. Жители столицы уходят в лесные пустыни, чтобы предаться подвижничеству и молитвам о Раме и его спутниках.

[Опустевшая Айодхья] (Часть 114)

Книга третья. Лесная

[Встреча с Шурпанакхой] (Часть 17)

Рама спокойно и правдиво поведал о своем изгнанье из Айодхьи, которую покинул вместе с супругой Ситой и братом Лакшманой. В свой черед царевич спросил Шурпанакху, к какому роду она принадлежит и для чего явилась в их убежище.

Охваченная похотью, ракшаси отвечала Раме:

[Бегство Шурпанакхи] (Часть 18)

Найдя в лесу Дандака своего брата Кхару, сопровождаемого дружиной свирепых ракшасов, разъяренная, обливающаяся кровью Шурпанакха бросается ему в ноги с мольбой о мести.

«Кто причинил тебе такую обиду?» — преисполнившись гнева, спрашивает сестру Кхара.

«Двое прекрасных собою, могучих, юных, лотосоглазых, царские знаки носящих, одетых в бересту и шкуры черных антилоп, — отвечает ему Шурпанакха. — Братья эти зовутся Рамой и Лакшманой, а родитель их — царь Дашаратха».

Кхара, возглавив несметную рать, подступает к хижине Рамы. Но отважный царевич Кошалы, оставив Ситу в потаенной пещере на попечении брата Лакшманы, облачается в огнезарные доспехи. Как под лучами солнца редеет завеса туч, так редеют ряды ракшасов, непрерывно осыпаемых блистающими стрелами Рамы. Четырнадцать тысяч воинов Кхары полегли на поле битвы. Не остался в живых и его сподвижник, трехголовый Тришира. Вслед за Триширой рухнул на землю Кхара, сраженный смертоносными стрелами Рамы. Уцелел лишь бесстрашный дотоле Акампана, да и тот обратился в бегство.

Узнав от Акампаны о гибели своего брата Кхары, разгневанный владыка ракшасов замышляет похитить царевну Митхилы и унести ее на Ланку: ведь разлучив Раму с возлюбленной Ситой, Равана обрекает его на верную смерть, да при этом коварно уклоняется от превратностей поединка с непоборным противником.

Между тем Шурпанакха, описывая небывалую красоту Ситы, разжигала пыл Раваны и подстрекала своего великовластного брата к похищению чужой супруги.

Равана повелел ракшасу Мариче отправиться с ним вместе к хижине Рамы и принять облик золотого оленя. Без сомненья, Сита попросит Раму и Лакшману поймать его. Тогда, в отсутствие обоих царевичей, можно будет похитить прекрасную и унести на Ланку.

Свирепый и могучий Марича, наводивший в лесу Дандака ужас на святых отшельников, пожиравший их самих и жертвы, приносимые богам, однажды едва не погиб от руки великого Рамы. Он чудом уцелел и с той поры несказанно страшился сына Дашаратхи.

«Я предчувствую, — сказал Марича десятиглавому владыке, — что живым от Рамы не уйду! Но и твои дни, государь, будут сочтены, если похитишь Ситу».

Равана, однако, пренебрег этими предостережениями и, взойдя вместе с Маричей на воздушную колесницу, вскоре достиг берегов реки Годавари.

[Марича превращается в оленя] (Часть 42)

[Сита восхищается оленем] (Часть 43)

[Рама убивает Маричу] (Часть 44)

[Сита отсылает Лакшману] (Часть 45)

[Разговор Раваны с Ситой] (Часть 46)

Речь Раваны не приличествовала святому подвижнику. Удивленная Сита, не подавая, однако, виду, приняла его учтиво и ласково. «Ведь он гость мой и брахман!» — подумала дочь Джанаки.

Поведав пришельцу, кто она и почему обретается в чаще, Сита, в свой черед, осведомилась, как имя брахмана и к какому роду он принадлежит.

[Равана открывается Сите] (Часть 47)

Рассерженный гневной отповедью Ситы, желая устрашить ее, Равана похваляется своим могуществом.

[Равана продолжает уговаривать Ситу] (Часть 48)

Тут повелитель ракшасов принял свой подлинный устрашающий облик. Левой рукой притянул он Ситу за волосы, а правой охватил бедра девы Видехи. Взойдя на свою воздушную колесницу, Равана усадил Ситу к себе на ляжку. Влекомая зелеными небесными конями, колесница взмыла ввысь и понеслась над лесом Дандака.

[Равана похищает Ситу] (Часть 52)

Все дальше на юг уносилась волшебная колесница. Рыдания Ситы пробудили престарелого царя ястребов, Джатайю, некогда водившего дружбу с Дашаратхой. Доблестный Джатайю вступился за супругу Рамы, грозными ударами клюва сразил коней и возницу Раваны, изломал когтями его лук и щит, разбил небесную колесницу. Ракшас, однако, пронзил Джатайю бесчисленными стрелами, так что он стал похож на дикобраза, мечом отрубил царю ястребов ноги и крылья.

Оставив умирать Джатайю, истекающего кровью, Равана подхватил Ситу и полетел с ней на Ланку. Обломки златокованой небесной колесницы были разбросаны по земле.

Увлекаемая Раваной в поднебесье, беззащитная царевна Митхилы приметила пять могучих обезьян, стоящих на вершине горы. «Быть может, передадут они весть Раме», — подумала Сита и, оторвав от своего платья желтый шелковый лоскут, бросила его обезьянам.

Примчав Ситу на Ланку, Равана поместил ее в ашоковой роще{214} под неусыпным надзором отвратительных с виду, злобных ракшаси.

Не найдя в лесной хижине царевны Видехи, Рама предается глубокому отчаянью. Он горько упрекает брата Лакшману, оставившего несчастную Ситу в одиночестве. Рыдая, сетуя, мечется он вокруг хижины, подобно человеку, утратившему рассудок.

«О дерево кадамба{215}, не видало ли ты моей любимой? О розовая бильва, не знаешь ли, где прекрасная Сита?» — горестно восклицает царевич Кошалы. Тщетно обращается он ко всем обитателям леса. Молчит и река Годавари, страшась грозного Раваны. Только олени, пришедшие к ней на водопой, зачем-то побежали к югу и возвратились назад. Это повторялось трижды, покуда Лакшмана не догадался, что олени указывают путь ему и Раме. Вняв безмолвному совету лесных оленей, сыновья Дашаратхи направились к югу. Вскоре увидали они обломки золотой колесницы, расколотый надвое лук, обильно украшенный жемчугами, и разбитые золотые доспехи, щедро усыпанные изумрудами.

«О Лакшмана, — вскричал Рама, — чье это снаряженье, блистающее, как солнце в зените? Кому принадлежат зеленые кони, лежащие на земле? Чей возничий, лишенный признаков жизни, покоится среди обломков золотой колесницы?»

Об этом узнали сыновья Дашаратхи, когда набрели на умирающего царя ястребов, Джатайю. Он поведал Раме и Лакшмане о похищении царевны Видехи. «Властитель ракшасов унес ее на юг… Не отчаивайся, ты найдешь Ситу и соединишься с ней, убив Равану на поединке», — успел сказать Раме престарелый царь ястребов. Это были его последние слова.

Тело Джатайю братья-царевичи предали огню со всеми почестями, подобающими доблестному воителю и верному другу.

Пробираясь далее на юг, Рама и Лакшмана совершили подвиг, освободив от заклятья безголовое чудовище, ракшаса Кабандху, который в прежнем своем рождении был полубогом. По просьбе Кабандхи, царевичи сожгли его на костре. Из пламени костра поднялся юный и прекрасный полубог. Прежде чем вознестись на небо в колеснице, запряженной белыми лебедями, он посоветовал сыновьям Дашаратхи отправиться на западный берег озера Пампа: там, в пещере горы Ришьяму́кха, скрывается повелитель обезьян Сугрива, утративший свое царство. Он призван, по словам Кабандхи, помочь Раме и Лакшмане отыскать Ситу.

Братья пустились в путь и по прошествии нескольких дней достигли дивного озера Пампа. Ранняя весна придавала ему невыразимое очарование.

Книга четвертая. Кишкиндха

[На озере Пампа] (Часть 1)

С вершины горы, своего прибежища, царь обезьян Сугрива замечает Раму и Лакшману. Он думает, что это воины его коварного брата Вáлина, который послал их препроводить Сугриву в царство смерти. Он призывает друга и советника своего Ханумана и просит разведать, кто эти люди.

Сын обезьяны и бога ветра Вайю, Хануман унаследовал от отца способность принимать любое обличье и летать по воздуху.

Хануман оборачивается подвижником и плавно слетает с горы в долину. Братьям нравится приветливый и учтивый Хануман. Они рассказывают ему о себе.

Мудрый советник Сугривы приглашает братьев взойти на вершину горы. Именно Сугрива, по его словам, в союзе с доблестным Рамой отыщет прелестную Ситу и поможет одолеть свирепого Равану.

Сугрива с почестями встречает братьев. Выслушав их печальную повесть, он рассказывает, как Валин лишил его царства, а потом захотел отнять и жизнь, так что он вместе с четырьмя своими верными товарищами принужден был бежать из Кишкиндхи и укрыться на пустынной горе. Он умоляет Раму и Лакшману помочь ему избавиться от угрозы смерти, помочь убить Валина и вернуть утраченное царство. Рама, в свой черед, просит Сугриву оказать ему помощь в поисках Ситы и в войне с предводителем ракшасов. Так возникает великий союз между лучшим из людей и царем обезьян.

Друзья идут к столице обезьяньего царства Кишкидхе. Рама и Лакшмана прячутся в лесу, Сугрива вызывает Валина. Начинается жестокая битва. Рама, не замечаемый Валином, кружит среди лесных зарослей вблизи сражения. Но братья очень похожи друг на друга, а пыль от битвы так густа, что Рама опасается выстрелить, чтобы не попасть в Сугриву. Валин побеждает брата и возвращается во дворец…

Рама и Лакшмана находят Сугриву, омывают его раны, утешают его.

Сугрива по просьбе Рамы надевает цветочную плетеницу — ради отличия от брата — и вызывает Валина на новый бой. Валин вновь одолевает Сугриву, но Рама выбирает мгновенье: его стрела поражает Валина в самое сердце. Умирающий царь говорит: «Я многажды бился с тобой, Сугрива, но ни разу не отнимал жизни. Ты же поступил вдвойне дурно: поспешил отправить меня в царство Ямы, да при этом призвал на помощь Раму. Прежде я был наслышан о благородстве и доброте сыновей Дашаратхи. Теперь я знаю, что это ложь! Царевич Кошалы убил меня из засады, когда я честно сражался с братом».

Рама говорит, что Валин первым преступил закон, ибо, не спросив разрешения Бхараты, который владеет всеми здешними землями, изгнал Сугриву из Кишкиндхи и отнял у него дом и жену. «Ты первый поступил дурно и тем навлек на себя гибель! Кроме того: ты — всего-навсего обезьяна, а я человек, и я вправе сколько угодно охотиться на обезьян, стреляя в них из засады!»

Кишкиндха охвачена скорбью. Плачет жена Валина, луноликая Тара, плачет его сын Ангада… Сугрива печален, его мучают угрызения совести. «Я избавлюсь от них, — говорит он Раме, — лишь взойдя вместе с братом на погребальный костер». «Никто не властен, — отвечает ему Рама, — над великим Временем-Судьбой, и оно само не ведает своего течения. Валин обрел заслуженное им в этой жизни, а быть может, — и в предыдущих рождениях; он пал на поле битвы, как доблестный муж, и, несомненно, достигнет неба…»

Хануман просит Раму и Лакшману войти в город и возвести Сугриву на царский престол. Они отказываются: они дали обет Дашаратхе не переступать городских пределов, пока не минует четырнадцать лет изгнания.

Божественный царевич Кошалы и мужественный, верный Лакшмана удаляются в горную пещеру, ибо наступает пора дождей.

[Слово Рамы о поре дождей] (Часть 28)

Сугрива словно бы не помнит про обещание, данное горестному сыну Дашаратхи. Он соединился наконец с любимой женою Румой и, следуя древнему обычаю, взял в жены и прекрасную Тару. Он пренебрег делами царства и предается любовным утехам.

Кончается пора дождей, светлеет небо, высыхают дороги. Множатся приметы осени.

[Слово Рамы об осени] (Часть 30)

Лакшмана берет свой лук и стрелы и направляется к Сугриве. Глаза его красны от гнева и ярости.

Хитрый Сугрива посылает навстречу грозному сыну Сумитры луноликую Тару, которая умеряет его гнев.

Сугрива отправляет гонцов во все пределы царства обезьян и к медведям. К утру следующего дня они сходятся под стены Кишкиндхи. Сугрива рассказывает, что созвал он их для помощи великому Раме: они должны отправиться в поход на поиски возлюбленной жены его Ситы и ради возмездия Раване. Благородные обезьяны и медведи готовы помочь могучему витязю.

Наполняя все стороны света громогласным ревом и вздымая пыль до небес, огромное войско устремляется вслед за колесницей Сугривы и Лакшманы к пещере Рамы.

Обезьянье и медвежье войско разделяется на четыре части. Одни пойдут на север, другие — на запад, третьи — на восток, а четвертые — на юг. Войском, идущим на юг, водительствует Ангада, наследник Сугривы, и с ним мудрый Хануман, сын Ветра.

Рама вручает Хануману свой именной перстень с такими словами: «Где бы ни встретил ты Ситу, покажи ей кольцо, и она доверится тебе».

Спустя месяц с севера, востока и запада стали возвращаться войска. Ситы нигде не было.

Войско Ангады и Ханумана продолжает пробираться на юг…

Обезьяны выходят к берегу Океана. Ситы нет и здесь. Страшась гнева Сугривы, они боятся возвращаться в Кишкиндху и решают умереть. Их замечает мучимый голодом стервятник Сампáти, родной брат коршуна Джатайю, погибшего в битве с Раваной. Он уже хочет напасть на обессиленных воинов Ангады, но внезапно слышит имя Джатайю…

Обезьяны поведали Сампати о гибели старого коршуна.

Сампати рассказывает о себе.

Когда-то он и Джатайю были молоды и сильнокрылы, все живое трепетало перед ними и смирялось с их могуществом. Они возомнили себя тогда равными Солнцу. Они решили взлететь в небо, чтобы утвердиться рядом с великим светилом. Солнце начало сжигать их оперение. Тогда Сампати прикрыл собою Джатайю, крылья его обгорели, и он рухнул на берег Океана. Сампати более не мог летать высоко. Убедившись, что пищи и на земле вдоволь и брат не погибнет от голода, Джатайю улетел. Сампати же остался жить в горах. Некий подвижник сказал ему однажды: «Когда ты встретишься с посланцами Рамы, отыскивающими дивную царевну Митхилы, и поможешь им в чем-нибудь, крылья твои отрастут вновь!»

Сампати говорит им, что столица Раваны стоит на острове Ланка, посреди великого Океана; туда-то и унес Равана прелестную Ситу. В этот миг крылья у Сампати отрастают, становятся длинными и сильными. Он прощается с обезьянами и взмывает в небо.

Обезьяны сокрушены печалью. Никому из них не доплыть до Ланки, далекого острова, не допрыгнуть до него. Но тут они вспоминают о чудесном умении мудрого Ханумана.

Книга пятая. Прекрасная

Советник обезьяньего царя Сугривы, могучий Хануман, наделенный даром произвольно изменять свой облик, мгновенно увеличился в росте. Став исполином, он с такой силой уперся ногами в гору Махендра, что она покачнулась, осыпая цветочный ливень с верхушек деревьев. Хануман набрал воздуху в грудь, крепко оттолкнулся и, вытянув руки, прыгнул в поднебесье. Из потрясенной горы хлынули потоки золота, серебра, сурьмы. Рушились вековые деревья, каменные громады утесов срывались с мест, ревели дикие звери в пещерах, хищные птицы в тревоге покидали гнезда.

Хануман летел над океаном, и его огромная тень скользила по волнам. Океан, ведущий свой род от царя Сагары, был всегда благосклонен к дому Икшваку. Он повелел златоверхой горе Майнаке подняться из пучины, чтобы утомленный полетом Хануман мог слегка передохнуть. Но Хануман, торопясь на Ланку, лишь коснулся рукой вершины горы, ласково поблагодарил ее и полетел дальше.

Многие опасности подстерегали его на пути. Сперва поднялось из водных глубин морское чудище — прародительница змей Сураса. Но хитроумной обезьяне удалось ускользнуть из ее разинутой пасти, искусно меняя размеры своего тела. Затем появилась из морской пучины хищная ракшаси по имени Симхика, умевшая хватать живые существа за отбрасываемую тень. Хануман, однако, уменьшился в размерах и нырнул в темную, словно пещера, пасть Симхики. Острыми когтями разодрал он сердце хищной демоницы и, вспоров брюхо, выскользнул наружу. Когда бездна морская поглотила Симхику, бесстрашный Хануман продолжил свой полет.

Впереди показался остров, поросший цветущими деревьями. На нем высились белоснежные дворцы, и весь он был обнесен крепостной стеной. Хануман понял, что перед ним дивная Ланка. Он опустился на одну из трех вершин горы Трикуты и стал дожидаться ночи, чтобы, сократившись в размерах, незаметно проникнуть в обитель Раваны.

[Хануман проник в Ланку] (Часть 2)

[Хануман любуется Ланкой] (Часть 3)

[Хануман бродит по Ланке] (Часть 4)

[Хануман не находит Ситы] (Часть 5)

[Хануман бродит по Ланке] (Часть 6)

Сын ветра залюбовался летающей колесницей, отнятой повелителем ракшасов у своего брата Куберы.

[Летающая колесница] (Часть 7)

[Летающая колесница] (Часть 8)

[Женщины Раваны] (Часть 9)

[Хануман во дворце Раваны] (Часть 10)

Хануман, поначалу приняв за Ситу главную супругу Раваны Мандóдари, поразмыслил и убедился в своей ошибке: верная, любящая Сита не могла находиться в опочивальне Раваны. Она, скорее, лишила бы себя жизни.

Продолжая поиски, сын Ветра забрел в трапезную повелителя ракшасов.

[Трапезная Раваны] (Часть 11)

…Неожиданно внимание Ханумана привлекла цветущая ашоковая роща, охраняемая грозными ракшасами. Обманув их бдительность, он прокрался к высокой стене, окружавшей это священное место.

[Хануман входит в рощу] (Часть 14)

[Хануман находит Ситу] (Часть 15)

[Хануман видит Ситу в окружении ракшаси] (Часть 17)

Хануман провел ночь, укрывшись в древесных ветвях. На рассвете он услышал голоса брахманов, читающих Веды, и придворных певцов, славословящих десятиглавого повелителя ракшасов. Пробужденный сладкогласным пением, Равана вспомнил царевну Видехи. Не в силах обуздать своих желаний, он тут же отправился в ашоковую рощу, где пребывала Сита.

[Обращение Раваны к Сите] (Часть 20)

Убитая горем, Сита отвечала слабым голосом: «Обрати сердце свое к собственным женам! Не соблазняй меня сокровищами. Я принадлежу Раме! Ты можешь избежать громовой стрелы Индры, но гнев потомка Рагху настигнет тебя неотвратимо. Разве устоишь ты, низкий пес, перед Рамой и Лакшманой, двумя тиграми из рода Икшваку?»

Разъяренный упорством Ситы и ее смелыми речами, Равана угрожает царевне Митхилы смертью и удаляется в сопровождении своих жен.

Злобные ракшаси, осыпая Ситу бранью, стараются заставить ее уступить Раване.

Отчаявшаяся, измученная Сита приближается к дереву ашоки, чтобы расстаться с жизнью, повесившись на своих волосах. Но скрывавшийся дотоле среди ветвей Хануман приветливо окликает дочь Джанаки.

Сита, испуганная грозным обликом посланца Рамы, едва не лишилась чувств. Только увидя предъявленный ей Хануманом именной перстень Рамы, дева Видехи овладела собой и доверилась ему.

Хануман поведал ей о несметной рати обезьян и медведей, готовой по знаку Рамы двинуться в поход против Раваны.

«Садись ко мне на спину, — предложил сын Ветра. — Я перелечу океан и доставлю тебя к Раме и Лакшмане!» Но царевна Митхилы отказалась, боясь потерять сознание и упасть с высоты в бушующие волны.

Она вынула из складок одежды драгоценный камень, который прежде украшал ее чело, и попросила передать его Раме. «Пусть сыновья Дашаратхи поскорее прибудут ко мне на помощь со своим обезьяньим войском!» — сказала она Хануману.

Сын Ветра ласково простился с Ситой. Но прежде чем покинуть Ланку, могучий предводитель обезьян пожелал покарать злобных ракшасов и ослабить мощь десятиголового Раваны.

В мгновение ока Хануман разрушил священную рощу. Казалось, над ней пронесся опустошительный смерч. Очутившись на улицах Ланки, сын Ветра отважно бился с ее свирепыми обитателями. Многие дворцы превратил он в груды развалин. Ракшасы тщетно пытались расправиться со стремительным сильноруким противником. Им удалось лишь поджечь кончик обезьяньего хвоста.

[Хануман сжигает Ланку] (Часть 54)

Упершись ногами в исполинскую гору Аришта, Хануман издал ужасающий рев, потрясший Ланку, и, оттолкнувшись, взлетел в небо. Не выдержав силы толчка, гора со своими утесами, лесами, водопадами погрузилась в земные недра.

Проделав обратный путь над океаном, Хануман опускается на вершину Махендры, где обезьяны и медведи ждут его возвращения.

Не мешкая, отправляется сподвижник Рамы в Кишкиндху. Он подробно рассказывает Раме о поисках Ситы и встрече с ней в ашоковой роще. Хануман вручает царевичу драгоценный камень, переданный ему дочерью Джанаки, нетерпеливо ожидающей своего освободителя.

Книга шестая. Битва

Рама, Лакшмана и Сугрива решают выступить походом на Ланку. Сын Дашаратхи расспрашивает Ханумана о крепости Ланки. Хануман повествует о великолепии столицы ракшасов.

Утром следующего дня великие рати трогаются в путь. Дрожит земля. Облака клубящейся пыли вздымаются к небу и скрывают солнечный свет, мешая следить за походом обширного воинства. От мощных голосов обезьян и медведей срываются камни с гор, неслыханный рев пугает зверей, птиц, жителей леса… Наконец перед божественным Рамой и его друзьями открывается блистающий простор Океана. Тьмы обезьян и медведей заполняют лесистое прибрежье и скалы у самой воды, подобно саранче.

На Ланке узнают о прибытии войска Рамы.

Добродетельный Вибхишана, младший брат Раваны, остерегает предводителя ракшасов: «Еще не поздно, брат мой. Верни жену царевичу Кошалы, вымоли у него прощение. Иначе гибель грозит и тебе, и всему нашему роду. Сила Рамы необорна, а месть — ужасна!»

Равана не внемлет разумным речам брата. Он решает начать войну с доблестным Рамой и созывает во дворец всех ракшасов. Он говорит им, что страсть к царевне Видехи опалила его сердце, что он бессилен перед своей любовью. Сита непокорна, она попросила год сроку, ибо ждет мужа. Но он никогда не возвратит Раме дивнобедрую супругу, и ныне он спрашивает у всех совета, как защитить Ланку и повергнуть в прах сына Каушальи и сына Сумитры и их войско.

Состязаясь в безумии с Раваной, полководцы десятиглавого царя клянутся расправиться с божественным витязем.

Лишь Кумбхакарна, другой младший брат грозного Раваны, владетель великой силы (сами боги пребывают в страхе перед этой силой и наслали на него глубокий сон, от которого пробуждается он только на один день каждые шесть лет, чтобы утолить голод), лишь Кумбхакарна сетует на неразумие, несправедливость деяния брата, но все же он обещает ему поддержку и клянется убить Раму и истребить его войско.

Ракшас Махапаршва спрашивает яростного царя, отчего тот не возьмет прелестную дочь Джанаки силой. Равана отвечает, что не может этого сделать.

(Некогда он взял силой небесную красавицу Панджикастхалу. Пылая обидой, она удалилась в чертоги Прародителя. Разгневанный Владыка проклял его, сказав: «Отныне, если ты возьмешь женщину силой, голова твоя разорвется на тысячу частей!»)

Вибхишана вновь остерегает совет ракшасов и самого царя от войны с сыновьями Дашаратхи. Его не слушают. Тогда, не в силах одолеть безумия Раваны, оскорбленный Вибхишана с четырьмя верными спутниками в единый миг перелетает Океан и является под покровительство Рамы. Обезьяны сомневаются в намерениях Вибхишаны, но мудрый Хануман советует Раме не пренебрегать таким союзником. Рама нарекает брата Раваны будущим правителем Ланки.

Предводители воинства Рамы в недоумении: как переправиться через Океан и достичь Ланки. Сугрива и Хануман обращаются за советом к Вибхишане. «Ведь Сагара, Океан, — дальний свойственник божественного мужа. Да обратится Рама к нему за помощью!» — отвечает Вибхишана.

Три дня и три ночи Рама воздает почести Сагаре, на четвертое утро великий Владыка вод, окруженный своими женами-реками, является сыну Дашаратхи. Он говорит: «Среди твоего войска есть искусная обезьяна по имени Нала, это сын божественного зодчего Вишвакармана. Пусть Нала построит мост, а воды мои его поддержат». К исходу пятого дня мост в сто йоджан длиною построен. Воинство Рамы переправляется через Океан и располагается в лесах Ланки.

Равана посылает советников Шуку и Сарану в стан Рамы. Возвратившись, они рассказывают царю о силе воинства обезьян. Равана и советники поднимаются на кровлю дворца.

[Военачальники Рамы] (Часть 26)

Прежде чем начать сражение с Раваной, великий Рама посылает к нему послом Ангаду. Отважный сын Валина взвивается в воздух и переносится через крепостные стены. Став перед Раваной, он передает ему мудрое предостережение добродетельного царевича Кошалы. Если Равана покорно вернет прекрасную царевну Митхилы, будет пощажен и Равана и город. Если нет — предводитель ракшасов падет в бою, Ланка будет разорена.

Равана охвачен неистовым гневом. Он приказывает схватить Ангаду. Отважный воитель стряхивает с себя приспешников Раваиы и, сорвав золотую кровлю с его дворца, возвращается невредимый назад.

Мудрейшие из советников царя Ланки уговаривают Равану не упорствовать… Равана повелевает идти войной на сыновей Дашаратхи…

Но еще раньше, чем Равана отдал этот приказ, он решает сломить волю благородной жены Рамы. Он приказывает некоему ракшасу, сведущему в колдовстве, сотворить отрубленную голову Рамы, его лук и стрелы и показать Сите. Горестная царевна Видехи лишилась чувств. Затем она стала плакать и причитать над головою любимого мужа. В это время Равану позвали на совет полководцев, ушел и ракшас-колдун. И тут же голова Рамы и оружие исчезли. Достойная Сáрама, жена Вибхишаны, сказала Сите: «Не плачь! Это был не Рама, а только лишь сотворенный его призрак. Вот видишь: едва ушел обладатель волшебной силы, и призрак растаял. Рама жив, вскоре войско его вступит в город. Не падай духом, много времени не пройдет, и мы увидим милых своих мужей!»

По велению Рамы войско разделяется на четыре части: отряд славного Ни́лы идет на приступ Восточных ворот, воины храброго Ангады — на осаду Южных ворот, Хануман и его могучее воинство должны войти в город с запада, Рама и Лакшмана — с севера. Остальное войско с Сугривой во главе должно идти прямо на стены Ланки.

Гремят барабаны, трубят трубы, ревут раковины. Начался приступ. Воины пронзают противника стрелами, прокалывают пиками, рубят дротиками, крушат топорами и палицами… Обезьяны душат, царапают, кусают ракшасов… Туча пыли повисает над битвой, но вскоре сходит, ибо земля пропитывается кровью, покрывается телами раненых и убитых. Наступает ночь, но битва не затихает…

[Ночная битва] (Часть 44)

[Стрелы Индраджита] (Часть 45)

Индраджит, охваченный радостью, устремляется в Ланку рассказать о своей победе над великими воинами. Опечаленные обезьяны собираются возле бездыханных сыновей Дашаратхи.

[Исцеление Рамы Гáрудой] (Часть 50)

Равана узнает о том, что сыновья Дашаратхи вновь явились на поле. Он посылает в бой лучших своих военачальников. Рама расспрашивает о них Вибхишану.

[Военачальники Раваны] (Часть 50)

Видя, что лучшие из воителей его сражены в этой не виданной доселе битве, Равана в сверкающей, как солнце, колеснице выехал из ворот Ланки.

Начинается новая страшная битва. Вот уже и Хануман распростерся на земле, поверженный грозной дланью Раваны; гигантское копье повелителя ракшасов поражает отважного Сугриву, царя обезьян; дивный зодчий Нила ранен стрелой повелителя Ланки, он шатается и отступает. Лакшмана осыпает могучего врага тучей стрел, но тот улучает мгновенье и посылает в голову сына Сумитры стрелу, дарованную ему некогда самим Брахмой. Лакшмана падает в потоках собственной крови. Но перед этим успевает пронзить грудь Раваны тремя стрелами. Царь ракшасов, взревев от боли, пронзает Лакшману чудовищной величины копьем. Но в этот миг Хануман, оправившийся от удара, встает и страшным ударом кулака сбивает с ног похитителя Ситы. Затем он выносит Лакшману из битвы.

В бой вступает сам божественный Рама.

Чередою метких стрел он убивает колесничего Раваны и лошадей, раскалывает вдребезги колесницу, а затем щит, и лук, и стрелы грозного царя, затем сбивает с древка его стяг и, наконец, поражает в грудь Равану и сносит с его головы драгоценный венец. Равана стоит перед Рамой в ожиданье смертельного удара, но великодушный воитель щадит его и отпускает обратно в Ланку.

Равана посылает ракшасов за Кумбхакарной — последней своей надеждой в битве с божественным сыном Каушальи.

[Пробуждение Кумбхакарны] (Часть 60)

Посланцы повелителя Ланки рассказывают Кумбхакарне о сраженье. Кумбхакарна по-прежнему упрекает брата в безрассудстве, однако обещает ему помочь.

[Кумбхакарна выезжает на битву] (Часть 65)

[Ангада стыдит беглецов] (Часть 66)

[Убиение Рамой Кумбхакарны] (Часть 67)

Обезьяны исполняются еще большей отвагой и решают ночью захватить город.

[Второй пожар Ланки] (Часть 75)

Индраджит вновь становится невидимым. Он осыпает обезьян тучами стрел и спасает ракшасов от грозящей гибели.

Затем коварный сын Раваны сотворяет призрачный облик Ситы и утром на виду у войска обезьян и медведей отрубает голову Лже-Сите, плачущей, молящей о пощаде. Нет пределов горю прекрасного Рамы. Он без чувств падает наземь. Придя в себя, он плачет. Но мудрый Вибхишана молвит ему: «Вставай, о сын Дашаратхи! Равана никогда не решится убить царевну Митхилы, — ведь именно ради нее он начал великую битву! Индраджит убил не Ситу, но волшебное виденье! А ныне в священной роще он приносит жертву богу огня, чтобы твое оружие не смогло сразить его. Надо скорее убить Индраджита, иначе не миновать беды!»

Рама посылает Лакшману и Вибхишану расправиться с Индраджитом… Сражаясь не на жизнь, а на смерть с могучим хитрым сыном Раваны, Лакшмана сносит ему голову стрелою — страшным оружием повелителя богов Индры.

Гибель сына повергает Равану в скорбь и рождает в нем ужас. Затем неистовый гнев охватывает царя. Он жаждет убить Ситу и отправляется совершить злодеянье, но прямой сердцем добрый советник Супаршва смело предостерегает царя от безумного поступка. «Не лучше ли, — убеждает он десятиглавого владыку, — убить Раму и завладеть прекрасною дочерью Джанаки?!»

Равана, сопутствуемый преданнейшими ракшасами, выезжает на поле битвы. Один за другим гибнут его лучшие воины. Но сам Равана непобедим. Царь Ланки и Рама с Лакшманой выпускают тысячи стрел. От копья Раваны падает наземь сын Сумитры. Джамбаван, предводитель медведей, советует Хануману полететь в Гималаи: там на горе Махóдая растут чудесные травы, возвращающие дыхание жизни. Хануман мгновенно переносится в Гималаи и находит гору, но травы прячутся при его появленье.

Тогда он вырывает всю гору, приносит ее на Ланку, а Джамбаван отыскивает волшебные травы и подносит их к лицу бездыханного Лакшманы. Запах трав возрождает Лакшману к жизни.

Рама, а с ним все войско, вновь начинает битву с похитителем Ситы.

[Рама получает колесницу Индры] (Часть 102)

Равану спасает от гибели его возничий. Он поворачивает коней и увозит колесницу прочь от битвы.

Очнувшись, Равана возгорается гневом: возничий не смел увозить его! Враги могут обвинить теперь Равану в трусости. Возничий говорит, что сделал это лишь для пользы царя: великий воин передохнул и теперь вновь способен сражаться. Поединок между Рамой и Раваной возобновляется.

[Продолжение поединка Рамы и Раваны] (Часть 107)

[Гибель Раваны] (Часть 108)

Равана погибает, зло рассеивается, мир и спокойствие воцаряются во вселенной. Обезьяны входят в Ланку. Рама возводит Вибхишану на престол.

Победитель Раваны просит Ханумана отыскать прекрасную Ситу. Хануман является в сад и видит печальную царевну Митхилы в окружении ракшаси. Он рассказывает ей о гибели могучего ее похитителя. Радость лишает царевну дара речи. Затем она благодарит мудрого Ханумана за великую весть. Сын Ветра хочет убить ракшаси. «Они ведь подневольны! — говорит Сита. — И не их вина в моем злосчастии!» Сита прощает ракшаси муки, ими причиненные, и хочет лишь увидеть любимого супруга… Хануман возвращается в стан Рамы и передает ему слова Ситы.

Наконец великий сын Дашаратхи встречается с любимой Ситой. Она подходит к нему, взор ее источает любовь. Рама говорит, что отомстил за оскорбление, убил Равану и освободил дивную царевну Видехи. Но та, кто столь долго пребывала в доме другого, не может, по словам Рамы, быть вновь принята мужем высокого рода: ведь Равана касался ее, осквернял ее взглядом, полным желанья. И могучий Рама отказывается от жены.

На самом деле Рама ни на миг не сомневается в верности и любви прелестной царевны Митхилы, но он не желает кривотолков. Он приводит Ситу к испытанию, чтобы все узнали, что она невинна.

Сита меж тем поражена стыдом и скорбью. Ответное слово ее проникнуто обидой. Она просит сложить погребальный костер.

Сита исчезает в пламени. И в сей же миг из костра восстает громадный чернокудрый человек в багряных одеждах, изукрашенных золотом. Это сам Агни — бог огня. На руках у него Сита. Пламя не коснулось ее. Она безгрешна перед Рамой!..

Рама обнимает преданную супругу и поднимается с нею, Лакшманой и друзьями на летающую колесницу Пушпаку, некогда принадлежавшую Раване; все отправляются в родную Айодхью.

Спустя четырнадцать лет Рама вновь входит в стены Кошалы. Узнав об этом, жители Айодхьи возвращаются в свои дома. Бхарата передает брату правление. Божественный сын Дашаратхи венчается на царство.

Книга седьмая. Последняя

Проходит время, разъезжаются из Кошалы родичи и друзья царя Айодхьи, уходят доблестные обезьяны и медведи, наделенные богатыми дарами, гордые признательным словом божественного мужа, уходят с его добрым напутствием.

Дивный царь мудро правит Айодхьей. Его подданные счастливы и довольны. Сын Дашаратхи нежно любит прекрасную дочь Джанаки. Их нежность неутолима, а любовь — бесконечна. Минует десять тысяч беспечальных лет.

Но вот слух и мысли Рамы вновь отравляют худые толки о Сите, о мнимой ее неверности в плену у Раваны. Подданные ропщут: «Государь не должен был привозить Ситу в столицу, потому что к ней прикасался царь ракшасов, и она нечиста! А он по-прежнему любит ее! Рама подает нам дурной пример!» Не зная, как избыть эти позорные слухи, Рама решается отправить Ситу в вечное и тайное изгнание в лесную пустынь.

Сита и прежде собиралась посетить святых отшельников, ибо носила дитя под сердцем и готовилась одарить Раму долгожданным сыном. Когда сжигаемый великой печалью Лакшмана везет ее в тихую обитель святого Вальмики, она ни о чем не подозревает.

Могучий воин открывает ей истину, и Сита продолжает жить лишь потому, что не хочет прекращения рода Рамы…

С тех пор еще много лет царствовал Рама в Айодхье, счастливым было его государство, но были в разладе чувства владетеля Кошалы: память о Сите мучила его сердце, любовь к ней не проходила…

Меж тем Сита живет в обители всемудрого Вальмики, который твердо знает, что она невинна. Сита разрешается от бремени близнецами — Кушой и Лавой… Она ведет благочестивую жизнь… Сыновья подрастают. Вальмики, сложивший «Рамаяну», обучает их этой великой песне и ждет лишь случая, чтобы предстать вместе с Кушей и Лавой перед государем Айодхьи.

Наступил желанный день. Великий сын Дашаратхи устраивает жертвоприношение коня в знак того, что достиг вершины могущества. На праздник в честь жертвоприношения являются Вальмики, красноречивейший из людей, и Куша, и Лава. «Мы пришли сюда с нашим учителем поклониться божественному сыну Дашаратхи и пропеть песнь о достославных его деяньях!» — так закончили Куша и Лава сказанье о подвигах Рамы.

Со слезами радости великий витязь обнимает сыновей и тотчас приказывает послать за прекрасной Ситой.

Верная жена Рамы является во дворце, все исполняются благоговейным восторгом при виде ее красоты и совершенства.

«Клянусь своим подвижничеством: Сита чиста, она всегда была невинна пред тобою!» — говорит Вальмики.

Рама отвечает на это: «Я никогда не сомневался в ее чистоте. Лишь следуя мненью народа, я отверг Ситу. Так пусть народу и докажет она свою невинность!»

Прекрасная царевна Митхилы восклицает: «Клянусь, что всегда хранила я верность любимому мужу. Пусть в подтвержденье этой клятвы Мать Земля раскроет объятья и примет дочь свою в свое лоно!»

Совершается чудо: Земля раскрывается. Прекрасная Сита уходит в ее недра и соединяется со своей Матерью для вечной жизни.

Народ ликует, все прославляют Раму и Ситу.

Но Рама печален, он вновь лишается милой сердцу Ситы. Искусный ваятель по его слову отливает ее золотое изображение.

Со временем он передает царство сыновьям и становится подвижником. Так он живет, пока смерть не избавляет его от телесного облика. Он возносится на небо. Там он встречается с божественной Ситой и более уж не разлучается с нею никогда.

Словарь имен собственных

Абхиманью — сын Арджуны, третьего из братьев пандавов, от Субхадры, сестры Кришны.

Агастья — легендарный мудрец-риши. Считается автором нескольких гимнов «Ригведы». Муж Лопамудры.

Агни — бог огня, является посредником между богами и людьми, так как доставляет от последних жертвоприношения небожителям. Изображается с семью языками, которыми он якобы вылизывает масло, приносимое ему в жертву.

Аджа — дед Рамы, отец его отца Дашаратхи и сын Вишвамитры; как и Рама — один из потомков Рагху, царь Айодхьи.

Адити («бесконечность») — супруга божественного мудреца и святого Кашьяпы, мать богов и демонов, более всего любившая своего старшего сына — предводителя богов громовержца Индру.

Адитья — сыновья Адити. Первоначально их было шесть или семь, но затем их количество возросло до двенадцати. Адитья символизируют солнце и каждый из месяцев года.

Адхиратха — колесничий царя Дхритараштры, муж Радхи и приемный отец Карны.

Айодхья («непобедимая») — столица государства Кошала, современный Ауд.

Айравата (I) — слон, появившийся при пахтании молочного океана богами и демонами. Принадлежит богу Индре.

Айравата (II) — змей, который почитается одним из главных среди змеиного племени нагов, населяющих подземное царство.

Акампана («бестрепетный») — ракшас-военачальник в армии Раваны.

Амаравати («обитель бессмертных») — рай Индры, в котором обитают боги, герои, святые мудрецы, танцоры, певцы и т. п.

Амба — старшая дочь царя Каши.

Амбалика — младшая дочь царя Каши, жена Вичитравирьи и мать Панду от Вьясы-Кришны.

Амбика — средняя дочь царя Каши, жена Вичитравирьи и мать Дхритараштры от Вьясы-Кришны.

Ананга («бестелесный») — одно из имен бога любви Камы.

Ангада («наручный браслет») — имя племянника царя обезьян Сугривы, сражавшегося на стороне Рамы.

Ангарака («уголь, головня») — «зловещая» планета Марс.

Анджана — один из восьми мифических слонов, подпирающих земной диск.

Анила («ветер»). — Так называли бога Вайю («ветер ветров») либо одного из сорока девяти ветров.

Арджуна (I) — третий из братьев пандавов, приемный сын Панду, сын Кунти и бога Индры.

Арджуна (II) — сын Критавирьи, царя хайхаев.

Ариштанеми — вымышленное имя Сахадевы.

Арка («вспышка») — эпитет бога Сурьи.

Аруна — сын Винаты, старший брат Гаруды. Почитается возницей солнца, олицетворяет зарю.

Аста (Астачала) — мифическая «Западная гора», за вершину которой якобы прячется солнце на закате.

Астика — легендарный мудрец, сын праведника Джараткару от змеи Джараткару, сестры царя змей Васуки.

Атикайя («сверхтелый») — ракшас-военачальник в армии Раваны.

Атхарван — святой мудрец, один из Великих Прародителей, первый из духовных сыновей бога Брахмы, отец бога Агни. Почитается основателем жертвенного ритуала и создателем «Атхарваведы» («Веды заклинаний»).

Ашванади — название реки.

Ашвапати (I) — царь мадров, отец Савитри.

Ашвапати (II) — имя царя страны кайкейев, отца (по другой версии — брата) второй жены царя Дашаратхи — Кайкейи — и дяди Бхараты, сводного брата Рамы.

Ашвасена — сын Такшаки, царя змей.

Ашваттхаман — сын Дроны, жрец-воин, сражавшийся на стороне кауравов.

Ашвины («всадники») — два неразлучных божества предрассветного времени; появляются на золотой колеснице, влекомой лошадьми или птицами; приносят богатство людям и избавляют их от бед и болезней. В поздней мифологии считаются богами предрассветных и вечерних сумерек, покровителями медицины. Ашвин Нашатья — отец Накулы, Ашвин Дашра — отец Сахадевы.

Бала («сила») — асур (противник богов), хтоническое чудовище, «сковывавшее воды», убитое Индрой.

Балу — царь дайтья (демонов, сражавшихся с богами). Отобрал у богов все три мира — небесный, земной и подземный. Боги призвали на помощь Вишну. Вишну превратился в карлика и попросил у Балу клочок земли в три шага. Тогда Вишну стал гигантом и в два шага обошел небо и землю. Однако, сжалившись над Балу, он оставил ему подземный мир.

Баллава — вымышленное имя Бхимасены.

Брахма — бог-созидатель, один из трех богов индийского пантеона; считалось, что каждый из главных и второстепенных богов обладает чудесным оружием, в котором в какой-то мере воплощены качества владельца: стрела бога огня, например, испепеляет, стрела бога воды обрушивает потоки воды (см. также часть «Лук Шивы» в книге первой «Рамаяны»); волшебная стрела Брахмы (подаренная некогда Раме) несла неминуемую гибель всем живым существам.

Брахмашатру («враг Брахмы») — один из демонов-ракшасов.

Брихаспати — имя небожителя, в период Вед почитавшегося как самостоятельное божество, а позже принявшего функции наставника богов; персонификация планеты Юпитер, служащей для него обителью.

Бриханнада — вымышленное имя Арджуны.

Бхарата (I) («поддержка») — царь Лунной династии, сын царя Душьянты и Шакунталы, прародитель царя Шантану и всех пандавов и кауравов, которых поэтому называют Бхаратами. Наиболее часто, однако, это название употребляется по отношению к пандавам.

Бхарата (II) — младший брат Рамы, рожденный второй женой Дашаратхи Кайкейей; на Бхарату приходилась восьмушка силы воплощенного в сыновьях Дашаратхи бога Вишну.

Бхима, Бхимасена («грозный») — второй из братьев пандавов, приемный сын Панду и сын Кунти и бога ветра Вайю. За свой ненасытный аппетит был прозван Врикодарой (Волчьим Брюхом).

Бхишма («ужасный») — сын царя Шантану и реки Ганги. По матери его называли также Гангея.

Ваджрадамштра («тот, у кого клыки подобны громовой стреле «ваджра» или алмазу») — один из демонов-ракшасов.

Вайнатея — потомок Винаты.

Вайю — бог ветра.

Вали, или Валин («хвостатый») — имя старшего брата царя обезьян Сугривы: его матерью была обезьяна, а отцом — бог Индра.

Варанаси — Бенарес (Каши), один из священных городов Индии.

Варуна — в ведийской мифологии — бог ночи, повелевающий Землей и Небом; некогда, по-видимому, был предводителем богов, но был оттеснен на задний план «узурпатором» Индрой и сделался второстепенным божеством — повелителем вод. Хранитель Запада.

Васиштха — мудрец-риши. По преданию, им написаны некоторые из гимнов «Ригведы».

Васу — восемь божеств, прислужников бога Индры, но иногда — эпитет любых небожителей.

Васудева — отец Кришны, брат Кунти, матери пандавов.

Васуки — имя одного из трех змеиных царей (нередко отождествляется с двумя другими: Такшакой и Шешей); во время пахтания первичного Океана (с целью добыть амриту, напиток бессмертия) боги и демоны использовали Васуки в качестве гигантской мутовки, грузом для которой послужила гора Мандара. Яду Васуки (как и яду других змей) приписывалась способность испепелять все живое.

Васушена — имя Карны.

Ватапи — демон, съеденный Агастьей.

Веда — мудрец-брахман.

Вена («движущаяся») — река на Декане.

Вибхишана («устрашающий») — младший брат Раваны, после гибели его ставший правителем Ланки.

Видеха — царство на востоке Индо-Гангской равнины (совр. Тирхут).

Видура — младший брат Дхритараштры и Панду от матери-шудры. Дядя пандавов.

Видьюджихва («язык молний») — один из демонов-ракшасов.

Видья-дхары («носители волшебного знания») — мифические чародеи, носители магических формул; служители бога Шивы, видья-дхары любят предаваться любовным наслаждениям со своими подругами в наиболее красивых местах, развешивая на деревьях и нередко забывая интимные предметы своего туалета.

Вината (I) («склоненный») — обезьяна-военачальник в армии Сугривы.

Вината (II) — жена мудреца Кашьяпы, мать Гаруды.

Виндхья — название горного хребта на юге Индии и высочайшей горы в нем.

Вирата — царь страны Вирата (Матсья). Его подданные назывались матсья, и самого его тоже иногда называли Матсьей.

Вирочана («сверкающий») — имя одного из демонов, сына Прахлады, сражавшегося вместе с отцом против Индры.

Вичитравирья — сын царя Шайтану, муж Амбики и Амбалики.

Вишакха — шестнадцатое лунное созвездие.

Вишала («обширный») — один из демонов-ракшасов.

Вишвакарман («вседелающий») — в Ведах — демиург, создатель Вселенной, практически тождественный богу-творцу Брахме; в поздней мифологии Вишвакарману отводится роль божественного архитектора, покровителя ремесел и прикладных искусств. Считается, что именно Вишвакарман выстроил для Раваны его столицу, прекрасную Ланку, а также создал для Куберы летающую колесницу Пушпаку. Желая оказать помощь богу Вишну, воплотившемуся в Раму для противоборства с Раваной, Вишвакарман воплотился в земном облике обезьяны-зодчего Наля, который выстроил для войска Рамы мост между Индией и Ланкой.

Вишвакрита (правильнее: Вишва-крит, то есть «всесодеявший») — имя (эпитет?) Вишвакармана.

Вишну — второй бог индийской триады, бог-хранитель.

Вритра — демон, насылающий засуху. Борется с богом Индрой. Когда Индра побеждает Вритру, проливается дождь.

Вьяса (он же Кришна Двайпаяна) — мудрец, который, по преданию, расчленил Веды на четыре части. Ему же приписывается авторство «Махабхараты».

Гавайя («бык») — обезьяна-военачальник в армии Сугривы.

Гавакша («волоокий») — обезьяна-военачальник в армии Сугривы.

Ганга — священная река, олицетворяемая в образе богини Ганги, жены царя Шантану и матери Бхишмы.

Гангадатту («дарованный Гангой») — одно из имен Бхишмы.

Гангея — одно из имен Бхишмы.

Гандива — лук Арджуны (I).

Гандха-мадана («ароматом пьянящая) (I) — мифическая гора, находившаяся к востоку от Меру, сплошь поросшая благоухающими рощами (также именуемыми «гандха-мадана»); там предавались любви небожители и земные герои.

Гандха-мадана (II) — обезьяна-военачальник в армии Сугривы.

Гаруда (или — что то же — Супарна) — огромный золотокрылый орел, повелитель птиц, возит на себе бога Вишну. Сын мудреца Кашьяпы и дочери Дакши Винаты. От своей матери, которая враждовала с другой женой Кашьяпы — Кадру, прародительницы змей, унаследовал лютую ненависть к змеям.

Гаутама (I) — брахман, отец Кришны.

Гаутама (II) — святой отшельник, муж Ахальи.

Годавари («дающая скот, или воду») — название реки на Декане, современная Годавери.

Грантхика — вымышленное имя Накулы.

Гуха («тайна») — повелитель нишадов, приверженец Рамы.

Дакша — сын Брахмы, обычно олицетворяющий творческую силу.

Данави — одна из данавов, демонов, сражавшихся против богов.

Дардура («лягушка») — гора на юге Индии.

Дашаратха («обладатель десяти колесниц») — царь Айодхьи (Кошалы), потомок Икшваку и отец Рамы.

Дашарна — под этим именем в «Махабхарате» упоминаются два древних государства: Западная Дашарна и Восточная Дашарна.

Двайпаяна (I) («островитянин») — имя мудреца Вьясы-Кришны, внебрачного сына мудреца Парашары и Сатьявати, дочери царя рыбаков.

Двайпаяна (II) — наименование озера.

Дваравати («город ворот») — один из священных городов Индии. Был якобы поглощен океаном.

Двивида («двойственный») — имя сражавшейся на стороне Рамы обезьяны, являвшей собой земное воплощение богов-близнецов Ашвинов.

Деварата («радующий богов») — имя одного из царей династии Ними, предка Джанаки, получившего от богов на хранение лук Шивы.

Джамадагни — мудрец, знаток вед.

Джанака — царь Видехи.

Джанаки — патроним Ситы, приемной дочери царя Джанаки.

Джамбумали («обладающий гирляндой из цветов «джамбу» — дикой яблони») — один из демонов-ракшасов.

Джанамеджая — царь Хастинапура, сын Парикшита и внук Арджуны. Совершая месть за своего отца, умерщвленного змеем Такшакой, Джанамеджая решил истребить всех змей и устроил змеиное жертвоприношение.

Джанастхана («прибежище, стоянка людей») — название той части леса Дандака (на Декане), где поселились изгнанные Рама, Сита и Лакшмана; в остальной части леса обитали ракшасы.

Джараткару (I) — отшельник, отец Астики.

Джараткару (II) — змея, сестра царя змей Васуки и мать Астики.

Джахну — мудрец-риши.

Джинавати — царевна, подруга одной из жен васу.

Драупади — дочь Друпады, царя панчалов, общая жена пяти братьев-пандавов.

Дрона («кадка») — брахман, обязанный своим именем рождению в кадке. Учил военному искусству пандавов и кауравов.

Друпада — царь панчалов, отец Драупади.

Дуръйодхана — старший сын Дхритараштры, предводитель кауравов.

Духшасана — один из ста сыновей Дхритараштры, который оскорбил общую супругу пандавов — Драупади.

Дхарма (I) («справедливость», «закон») — одно из имен Ямы, бога смерти.

Дхарма (II) — мудрец, муж десяти (или тринадцати) дочерей Дакши.

Дхаумья — домашний жрец пандавов.

Дхваджагрива («с шеей, как флаг») — один из демонов-ракшасов.

Дхритараштра (I) — сын Вьясы-Кришны, который женился на бездетных вдовах своего брата, царь кауравов. Родился слепым.

Дхритараштра (II) — имя огромной многоголовой змеи.

Дхриштадьюмна — царевич, сын Друпады.

Дьюматсена — слепой повелитель шалвов.

Дьяус — бог неба.

Икшваку — имя сына Ману Вайвасваты; основал так называемую «Солнечную» династию царей, правивших в Айодхье.

Индра («побеждающий» или — по другой этимологии — «капающий») — бог дождя и грозы, предводитель всех тридцати трех богов; владыка небесного рая; живет на третьем небе, где выстроил себе непревзойденную по красоте райскую обитель. Вооружен не знающей промаха громовой стрелой — «ваджрой». Хранитель Востока.

Индраджит («победитель Индры») — сын Раваны.

Индрапрастха — столица пандавов.

Индрасена — имя слуги.

Иудхонматта («опьяненный сражением») — один из демонов-ракшасов.

Йату-дханы («чар-хранители») — общее название злых духов, враждебных человеку; то же, что ракшасы.

Кадру («бурая») — имя одной из жен прародителя Кашьяпы, соперничавшей с другой женой Кашьяпы и своей сестрой Винатой; змеи — дети Кадру — и сын Винаты Гаруда унаследовали от родителей вражду и ненависть друг к другу.

Кайкейи — имя второй жены царя Дашаратхи, принадлежащей к царскому роду (восходящему к Солнечной династии) предводителей воинственного племени кекайев.

Кайласа, или Кайлаша — мифическая гора в Гималаях, служащая местом обитания бога богатств Куберы, а также Шивы, поверхность ее якобы состоит сплошь из драгоценных камней и сверкает под лучами солнца и луны.

Какшиван — мудрец, считающийся автором нескольких гимнов «Ригведы».

Кала («высчитанное») — имя божества, олицетворяющего время, а также судьбу и смерть.

Кали («черная») — имя богини, олицетворяющей злую судьбу, а также Калиюгу — эпоху зла и насилий.

Кама («желание» — сначала любое, позже стало пониматься в узком смысле — как «эротическое желание») — бог любовной страсти, изображается в виде прекрасного юноши, сидящего на попугае, с луком из сахарного тростника, тетивой из пчел и цветочными стрелами, которыми он поражает свои «жертвы».

Камадхену («желаниями доящаяся») — волшебная «корова изобилия», осуществляющая любые желания; принадлежала мифическому святому и мудрецу Васиштхе.

Камбоджа — название страны, населенной кшатрийским по происхождению племенем Камбоджей, занимавшимся разведением пород лошадей, высоко ценившихся в Древней Индии (не имеет ничего общего с современной Камбоджей).

Капка — вымышленное имя Юдхиштхиры.

Карала («зияющий») — один из демонов-ракшасов.

Карна — сын Кунти от бога Сурьи, родившийся до того, как она вышла замуж за Панду. Сводный брат пандавов. По преданию, родился с оружием и в доспехах.

Каши — царь страны Каши, отец Амбы, Амбики и Амбалики.

Кашьяпа — мудрец-поэт, внук Брахмы. Он почитается отцом Вивасана (Солнца), отца Ману, родоначальника человеческого рода.

Кекайа — название могучего воинственного племени (предположительно скифского происхождения), проживавшего в Северной Индии; царица Кайкейи (ее имя буквально и значит: «происходящая из рода Кекайа») доводилась дочерью предводителю кекайа царю Ашвапати (по другой версии Кайкейи — сестра Ашвапати).

Кету («сияние») — туловище Раху, превратившееся после отделения от головы в скопление комет, метеоров и астероидов; в древнеиндийской астрономии считалось отдельной планетой. Мстя Месяцу, Кету преследует его жен-созвездия, в частности, и любимейшую — Рохини, окутывая ее темной пеленою.

Кимнара («что за человек?») — мифическое существо, обитающее в небесных сферах; получеловек-полулошадь.

Кирти — персонифицированная Слава, считается женой бога Дхармы.

Кичака — полководец царя Вираты, убитый Бхимасеной.

Кошала — название государства в Северной Индии, располагавшегося по берегам реки Сарайю, а также название проживавшего там племени; иногда Кошалой называли также столицу царства.

Кравьяда («кровоед») — название демонов-кровососов, питавшихся падалью и сырым мясом.

Кратхана («дикий») — обезьяна-военачальник в армии Сугривы.

Крипа — брахман-воин, сын Гаутамы, зять Дроны.

Критаварман — воин-герой, сражавшийся на стороне кауравов. В числе трех оставшихся в живых он совершил ночное нападение на спавший лагерь пандавов.

Кританта («завершитель») — эпитеты бога Ямы и бога Калы.

Кришна («черный») (I) — одно из имен Вьясы.

Кришна (II) — гора.

Кришна Васудева — одно из земных воплощений бога Вишну.

Кубера — трехногий и восьмизубый бог богатства, старший брат демона Раваны; изначально — повелитель злых сил. Обитает на севере, на волшебной горе Кайласа (Кайлаша), хранитель Севера.

Кумбха («горшок», «кувшин») — демон, военачальник в армии Раваны.

Кумбхакарна («кувшинноухий») — брат Раваны, могущественный ракшас; опасаясь его мощи и прожорливости, боги погрузили его в сон; раз в полгода ему дозволено просыпаться.

Кумуда («лотос») — обезьяна-военачальник в армии Сугривы.

Кунтибходжа — царь из рода ядавов, приемный отец Кунти, матери пандавов.

Куру — царь Лунной династии, предок Дхритараштры и Панду. Правил царством, располагавшимся около нынешнего Дели. Куру во множественном числе обозначает также страну и ее население, считающееся потомками Куру, обычно называемыми кауравами.

Курукшетра («поле Куру») — место, где происходила великая битва, воспетая в «Махабхарате».

Кхандава — название леса, сожженного богом Агни с помощью Кришны и Арджуны. Этот лес был расположен вблизи Курукшетры.

Лакшмана — сводный брат Рамы, первенец царя Дашаратхи от Сумитры.

Лакшми («отмеченная») — богиня удачи и красоты, которая вышла из Океана (при пахтании его богами и демонами) с белым лотосом в руке; супруга бога Вишну.

Ланка — древнее название Цейлона.

Лопамудра — девушка, созданная мудрецом Агастьей из частей животных. Впоследствии стала женой Агастьи.

Магадха — название страны и населявшего ее племени в Северной Индии (современный южный Бихар); в Магадхе было развито искусство профессиональных сказителей и певцов, воспевавших «подвиги предков»; сам термин «магадха» со временем стал обозначать придворных поэтов, которые были обязательной принадлежностью любого царского двора в Северной Индии.

Майнака — золотая гора, считающаяся сыном Химавата, то есть Гималаев, и небесной нимфы Менаки (откуда — «Майнака», то есть «потомок Менаки»). Некогда горы имели крылья и могли летать, что причиняло людям и богам множество неудобств. Поэтому бог Индра отрезал у гор крылья (они превратились в вереницы облаков, вьющихся вокруг гор); исключение было сделано лишь для Майнаки.

Макаракша («с глазами, как у морского чудовища «макара») — один из демонов-ракшасов.

Малавы — сыновья Малави, матери Сатьявати.

Малайя — название горного массива на Малабарском берегу Индии (современные Западные Гхаты) и одной из высочайших вершин там; гора Малайя славится сандаловыми лесами, растущими на ее склонах.

Малини — вымышленное имя Драупади.

Мамата — жена подвижника Утатхьи.

Манас (современное название Манасаровар) — озеро на северных склонах Гималаев, куда летом слетаются огромные стаи водоплавающих птиц и где спариваются дикие лебеди. Считается священным.

Мандара — священная гора, которую боги и демоны, обвязав ее вместо ручки Мировым Змеем Шешей, использовали в качестве мутовки при пахтании Океана; обитель богов и святых.

Мандодари — любимая жена Раваны, прославленная за свое добродетельное поведение. Она советовала Раване вернуть Ситу супругу, но безуспешно. В некоторых местных версиях «Рамаяны» Мандодари выступает в качестве матери Ситы.

Мантхара («мутовка», «изогнутая») — имя горбуньи.

Ману — подразумевается седьмой из четырнадцати святых Прародителей-Ману, Ману Вайвасвата; единственный из людей «прежнего времени», спасенный во время Мирового Потопа богом Вишну, принявшим облик рыбы, Ману Вайвасвата считается общим предком всех живших впоследствии людей; был, в частности, первым правителем Кошалы и основателем ее столицы Айодхьи.

Марича — ракшас-чародей, обладавший даром менять свой облик.

Маруты — подчиненные Индре божества ветра.

Матали — колесничий царя богов Индры, правящий зеленоцветными райскими лошадьми и летающей по воздуху колесницей.

Матсья — древнее государство, которое, по некоторым источникам, находилось в местности, где теперь расположен Джайпур. Обозначает и название народа.

Махабхиша — царь из рода Икшваку.

Маходара («великобрюхий») — ракшас-военачальник в армии Раваны.

Махадева («великий бог») — одна из восьми ипостасей Шивы — Рудры; один из эпитетов Шивы.

Махапаршва («великобокий») — один из демонов-ракшасов.

Махендра («великий Индра») — горный хребет.

Меру — золотая гора, индийский Олимп; обитель небожителей, богов, праведников и т. п. Из-за Меру встает солнце, с нее течет Ганга и т. д.

Найриты — патроним демонов-потомков ракшаса Нирриты.

Накула — четвертый из братьев-пандавов, сын второй жены Панду и Ашвина Нашатьи.

Нала («тростинка») — имя обезьяны-зодчего, сына божественного архитектора Вишвакармана; под руководством Налы обезьяны — воины Рамы построили временный мост для переправы с индийского берега на Ланку (Цейлон).

Наль (Нала) — царь Нишадхи, муж Дамаянти, герой одного из вставных сказаний «Махлабхараты», широко известного у нас в замечательном переводе В. А. Жуковского.

Народа — мудрец-риши, автор нескольких гимнов «Ригведы», изобретатель знаменитого индийского струнного инструмента — вины.

Нарантака («губитель людей») — один из демонов-ракшасов.

Нараяна — сын Первочеловека, святой мудрец и подвижник; отождествляется с богом Брахмой или с Прародителем богов и законов Кашьяпой; в поздней мифологии — одно из воплощений бога Вишну, как и он, вооружен страшным, несущим смерть диском.

Никумбха («кувшин») — ракшас.

Нила («смуглый») — имя обезьяны-полководца, сражавшегося на стороне Сугривы и Рамы; считался сыном обезьяны и бога огня Агни.

Нишада — название дикого неарийского племени рыбаков и охотников или любого племени, члены которого являются потомками от противозаконных браков между членами низших и высших сословий.

Нишадское царство — земли, населяемые племенем нишадов.

Павана («очищающий») — эпитет бога Вайю.

Пампа — название озера в Южной Индии.

Панаса («шип») — обезьяна-военачальник в армии Сугривы.

Панду Бледный — брат Дхритараштры и приемный отец пандавов.

Паннаги («ходящие припадая») — змеи-оборотни, обитающие в подземном мире и океанских пучинах.

Панчала — древнее государство, которое, вероятно, находилось в Рохилькханде или в Пенджабе.

Парашара — мудрец-риши, автор нескольких гимнов «Ригведы». Отец Вьясы. «Махабхарата» называет его внуком Васиштхи.

Парикшит — царь Хастинапура, сын Абхиманью, внук Арджуны и отец Джанамеджаи. После отречения Юдхиштхиры от царства и от мира Парикшит унаследовал престол Хастинапура.

Париятра («переходимая») — гора.

Паушья — имя одного из индийских царей, правившего областью Каравирапура.

Пишача («сверкающий при движении») — ракшас.

Праджапати («повелитель живых существ») — в Ведах — самостоятельное божество, правящее всеми остальными богами; позже отождествляется практически со всеми главными богами индуистского пантеона, а также — с каждым из десяти Прародителей, считающихся духовными сыновьями бога Брахмы. В данном случае, вероятно, подразумевается прародитель Кашьяпа: от него и его супруги Адити произошел, в частности, бог солнца Сурья, отец обезьяны Сугривы.

Праманакоти — место священных омовений на берегу Ганга.

Пратипа — отец царя Шантану.

Прахлада («радость») — сын демона Хираньякашипу и отец Балу; враждовал с Индрой, но находился под покровительством Вишну, который сделал Прахладу повелителем демонов-дайтьев и дал ему во владение часть Подземелья.

Пушкара — имя могучего змея.

Пушья («процветающий, лучший») — название одного из созвездий «лунных домов», в которых поочередно пребывает Месяц, женатый на звездах и созвездьях; по-видимому, домашними астрологами царя Дашаратхи время нахождения Месяца в созвездии Пушья было определено как самое благоприятное для посвящения Рамы в наследники престола. Время нахождения Месяца в созвездии Пушья соответствовало месяцу «пауша» (декабрь — январь) по лунному календарю.

Равана («заставляющий реветь») — имя десятиголового и двадцатирукого повелителя ракшасов-демонов, воплощение зла. Некогда ценой величайшего подвижничества он добился от бога-творца Брахмы чудесного дара: невозможности быть побежденным небожителями (но не людьми или богами в человеческом воплощении) — затем погряз в пороках, злодеяниях и скверне.

Рагху — основатель рода Рамы (I).

Радха — приемная мать Карны, жена Адиратхи.

Ракшасы — демоны, питающиеся сырым мясом и мешающие лесным подвижникам приносить жертвы богам, вечные враги небожителей и героев.

Рама (I) («темный») — имя старшего сына царя Дашаратхи (рожденного от Каушальи, старшей жены Дашаратхи); на него приходилась половина всей мощи бога Вишну, распределенной между четырьмя братьями.

Рама (II) (Парашурама, «Рама с топором») — брахман, сын мудреца Джамадагни. Обучал Арджуну военному искусству.

Рамбха («опора») — обезьяна-военачальник в армии Сугривы.

Рантидева — царь Лунной династии, славившийся своим богатством, щедростью и благочестием.

Рати — богиня любовной страсти, супруга бога любви Камы.

Раху («хвататель») — демон, проглатывающий Луну и Солнце и вызывающий тем самым затмения. При пахтании Океана богами Раху тайком от последних выпил немного амриты, позволяющей стать бессмертным. Однако его выдали Солнце и Луна, и разгневанный бог Вишну отсек Раху голову, откатившуюся на небо и там навечно (под воздействием выпитой амриты голова Раху сделалась бессмертной) оставшуюся; туловище же Раху превратилось в кометы и метеоры. Затаив злобу на Солнце и Луну, Раху подкарауливает их и «проглатывает», вызывая затмения, но, так как туловище у Раху отсутствует, Солнце и Луна через некоторое время благополучно «выскальзывают» из Раху.

Рашмикету («с лучом на стяге») — один из демонов-ракшасов.

Ришабха («бык») — обезьяна-сподвижник Рамы.

Ромаши («волосатый») — один из демонов-ракшасов.

Рохини («красная») — название девятого «лунного дома» (см. «Пушья»), то есть звезды Альдебаран и соответствующего созвездия. Считается любимой супругой Месяца; разлученная с мужем, страшно горюет, особенно в дни лунных затмений, когда небесный демон Раху на некоторое время проглатывает Месяц.

Рудра («ревун») — некогда самостоятельное божество, позднее отождествленное с Шивой и почитавшееся как одна из ипостасей последнего.

Рудры — дети бога бурь и ураганов Рудры; в свою очередь «рудры» — персонификация бури — были в поздней мифологии отождествлены с «марутами».

Руру — имя брахмана.

Савитри (I) — ведическое имя солнца.

Савитри (II) — дочь царя Ашвапати, жена Сатьявана.

Салвейа («заросшая саловыми деревьями») — гора.

Самрочана («сверкающий») — обезьяна-военачальник в армии Сугривы.

Санджайя — возница слепого царя Дхритараштры.

Сарайю (или Сарью; буквально: «струящаяся») — небольшая река в Северной Индии, приток Гогры.

Сарама — собака Индры, мать двух четырехглазых собак — сторожевых собак Ямы, бога смерти.

Сарана («струящийся») — один из демонов-ракшасов.

Сатьяван — муж дочери царя Ашвапати — Савитри.

Сатьявати — дочь царя Упаричара и апсары Адрики, мать Вьясы (от риши Парашары), жена царя Шантану, мать Вичитравирьи и Читрангады и бабушка кауравов и пандавов.

Сатьяка — возница Кришны, воин из рода ядавов.

Сахадева — младший из пяти братьев-пандавов, сын Мадри, второй жены Панду и Ашвина Дашра. С помощью Дроны хорошо изучил астрономию. Занимался разведением скота.

Сахья («помогающая») — название горы.

Сварбхану («удерживающий светило») — эпитет демона Раху.

Синдх (Синдху) — название реки Инд, а также страны, расположенной по ее берегу, и ее жителей.

Сита — жена Рамы (I), приемная дочь Джанаки; царевна Видехи, дева Митхилы.

Сомаки — сражавшиеся на стороне пандавов потомки славного царя Сомаки, деда Друпады (также из рода Сомаков).

Сринджайи — название племени, сражавшегося на стороне пандавов.

Сугрива — царь обезьян, которому Рама помог вернуть царство и который взамен обещал Раме поддержку в бою с Раваной.

Судешна — жена царя Вираты.

Суканья — дочь царя Шарьяты, жена мудреца Чьяваны.

Сумали («обладающий красивой гирляндой») — один из демонов-ракшасов.

Сумантра — возница царя Дашаратхи.

Супарна («прекраснокрылый») — эпитет царя пернатых, гигантского орла Гаруды, сына Винаты.

Сурья — бог солнца, разъезжающий по небу в златоконной колеснице. Отец Карны.

Сурьяшатру («враг солнца») — один из демонов-ракшасов.

Сути — племя, жившее на берегу Ганги.

Сутапутра — имя Кичаки.

Сутасома — сын Бхимасены и Драупади.

Такшака — царь змей, один из главных змей-нагов подземного царства. Из-за него Джанамеджая устроил змеиное жертвоприношение, чтобы истребить всех змей.

Тантипала — вымышленное имя Сахадевы.

Тимодхваджа («тот, кто обладает изображением кита, «тими», на своем стяге, «дхваджа») — один из эпитетов демона-злодея Шамбары, принимавшего активное участие в войне с богами, низвергнутого со скалы и убитого повелителем богов Индрой.

Трипура («три крепости») — имя демона (другое его прозвище — Бана), убитого Шивой в ипостаси Рудры. Также — построенные из золота, серебра и железа, соответственно — в Небе, Эфире и на Земле, укрепления демонов-асуров, испепеленные враждовавшим с асурами богом Шивой-Рудрой. (Эти три крепости были созданы помогавшим демонам Майей — персонифицированной силой Иллюзии, Чародейством.) См. «Рудра».

Тришира («трехглавый») — ракшас.

Удайа — мифическая «Восточная Гора», из-за которой якобы встает солнце.

Упаманью — мудрец-риши.

Урваши — небесная нимфа, полюбившая земного царя Пурураваса и оставившая ради него небо; по одному из вариантов мифа, терзавшаяся беспочвенной ревностью Урваши покинула своего возлюбленного и, находясь во власти гнева, вступила в пределы запретной для нее рощи бога войны Кумары, за что была превращена в лиану (по другой версии — возвращена на небо) и таким образом разлучена с милым. Изложенная еще в «Ригведе» и затем многократно перелагавшаяся история любви Пурураваса и Урваши послужила сюжетной основой для пьесы Калидасы «Обретенная мужеством Урваши».

Утатхья — брахман, муж Маматы.

Уттамауджас («храбрейший») — имя воина, сражавшегося на стороне пандавов.

Уттанка — ученик мудреца Веды.

Уттара — дочь царя Вираты.

Хануман («обладающий выдающейся челюстью») — помогавшая Раме отважная обезьяна из войска Сугривы; от своего отца, бога ветра Вайю, Хануман получил чудесную способность летать по воздуху и изменять размеры тела.

Хастимукха («слономордый») — один из демонов-ракшасов.

Хастинапур — столица кауравов, из-за которой возникла великая война. По легенде, основана царем Хастином, сыном Бхараты, откуда и название «Хастинапур» — «город Хастина». «Махабхарата» называет столицу и «Городом Слона» — от «хастин» — «слон».

Хидимба — имя двоих асуров, брата и сестры, которые жили в лесу. Брат подослал сестру к пандавам, чтобы она соблазнила их. Та влюбилась в Бхиму и стала его женой. Брат же был убит Бхимой.

Химапати, или Химаванта («владыка холода») — Гималаи.

Храсвакарна («корноухий») — один из демонов-ракшасов.

Царский Путь (Раджпатха) — главная улица в городе.

Чампа — город, столица страны Анга.

Чанда («блещущий») — обезьяна-военачальник в армии Сугривы.

Чези — название народа и страны (современный Бунделькханд).

Чекитана — сын царя племени сомаков.

Читра — созвездие Девы, почиталось одной из жен Месяца.

Читракута («пестровершинная») — гора, служившая некоторое время прибежищем для изгнанного Рамы и Ситы; современное ее название — Чатаркот. Находится в пятидесяти милях к юго-востоку от города Банда в Бунделькханде, является одним из наиболее почитаемых мест паломничества.

Читрангада — старший сын царя Шантану, брат Бхишмы.

Читрасена — сын царя Дхритараштры.

Чьявана — мудрец-риши, муж Суканьи.

Шайбья — жена Дьюматсены.

Шакуни — царь Гандхары, дядя Дуръйодханы по матери.

Шалья — царь мадров, брат Мадри, второй жены Панду.

Шалва — название древнего государства в Западной Индии, или в Раджастане, и имя его царя.

Шамбара — имя демона, враждовавшего с Индрой. Индра свалил Шамбару в пропасть и поразил своей громовой стрелой.

Шантану — царь Лунной династии, сын Пратипы, отец Бхишмы.

Шарана. — См. «Сарана».

Шарабха («восьминогий олень») — обезьяна-военачальник в армии Сугривы.

Шатакрату («стосильный» или обладающий сотней жертвоприношений) — эпитет Индры, а также наставника богов Брихаспати.

Шатаника — сын Накулы.

Шатругхна — четвертый сын царя Дашаратхи, рожденный царицей Сумитрой.

Шачи («мощь») — имя супруги Индры, повелителя богов.

Швета («светлый») — обезьяна-военачальник в армии Сугривы.

Шеша («остаток») — Мировой Змий, поддерживающий на своих кольцах Землю и плавающий по Мировому Океану (см. «Мандара»).

Шива — один из богов индийской триады, бог-разрушитель (а также созидатель).

Шикхандин («чубатый») — сын царя Друпады, родился девочкой, но некий якша обменялся с ним полом.

Шонитакша («красноглазый») — один из демонов-ракшасов.

Шрангавера, или Шрингапура — небольшой город в среднем течении Ганги, столица царства нишадов.

Шрингин — мудрец-брахман.

Шрутакарти — сын Драупади и Сахадевы.

Шрутакарман — сын Драупади и Арджуны.

Шука («сверкающий») — один из демонов-ракшасов.

Шурасена — древнее государство со столицей Матхура на реке Ямуна.

Шурпанакха («та, у которой ногти подобны решетам для веяния зерна») — сестра демонов-ракшасов: Раваны, Кумбхакарны и Вибхишаны, а также — по другой линии — ракшасов, предводительствующих войсками Раваны: Душаны («грешащего») и Кхары («твердого, жесткого»).

Элапатра — имя могучего змея.

Югандхара — город в Пенджабе, а также его жители.

Юдхаманью («яростный в битве») — имя военачальника из племени панчалов, сражавшегося на стороне пандавов.

Юдхиштхира — старший из пяти братьев-пандавов, приемный сын Панду и сын Кунти и бога справедливости — Дхармы (Ямы).

Яджнашатру («враг жертвы») — ракшас-военачальник в армии Сугривы.

Якши («быстрые») — полубоги, слуги Куберы, обладающие всевозможными чудесными свойствами. Первоначально считались безвредными для человека существами, но в поздней мифологии нередко отождествляются с демонами-пишача, пожирателями сырого мяса, и рассматриваются как силы зла (в буддизме — только как таковые).

Яма («близнец») — бог смерти, он был рожден одновременно со своей сестрой Ями, с возрастом воспылавшей к Яме безнадежным желанием: когда Яма умер, горе Ями было столь велико, что боги, желая скрыть ее скорбь от посторонних взоров, сотворили Ночь. Первый человек, сын Вивасвата-Солнца, Яма после своей кончины сделался правителем подземного мира и богом смерти. Одетый в красные одежды и держащий в руке силки (употребляемые для «связывания» костенеющих членов умирающих), бог смерти Яма обитает в южной стороне света, хранителем которой он является.

Ямуна — река, известная теперь под названием Джамуны, или Джамны.

Скачать книги

Скачивать книги популярных «крупноплодных» серий одним архивом или раздельно Вы можете на этих страницах:

sites.google.com/view/proekt-mbk

proekt-mbk.nethouse.ru

«Proekt-MBK» — группа энтузиастов, занимающаяся сбором, классификацией и вычиткой самых «нашумевших» в интернете литературных серий, циклов и т. д.. Результаты этой работы будут публиковаться для общего доступа на указанных выше страницах.

Примечания

Здесь и далее цитаты из «Махабхараты» и «Рамаяны» приводятся в переводе автора статьи.

То есть голосом Рамы.

Комментарии

Амрита — напиток бессмертия, добытый богами и демонами при пахтанье молочного океана.

В честь Индры* заклал он коней быстролетных… — Речь идет об обряде ашвамедха (заклание коня), который совершали цари, желавшие продолжения своего рода или отправлявшиеся на завоевание соседних государств.

* Все имена собственные см. в словаре имен собственных.

Васу — восемь божеств, прислужников бога Индры. Веды — священные книги индусов. Их насчитывается четыре: «Ригведа», «Яджурведа», «Самаведа» и «Атхарваведа». Предположительно созданы в конце II — первой половине I тыс. до н. э.

Текущая в трех мирозданьях. — По индуистской мифологии, река Ганга протекает в небесах, на земле и под землей.

Шала — высокое величественное дерево.

…Ушел — и в лесной поселился чащобе. — По религиозным законам, жизнь брахмана разделялась на четыре стадии — ашрама. В третьей стадии брахман должен был уходить в лес, с тем чтобы посвятить себя служению богу.

С певцами небесными… — то есть с гандхарвами, небесными певцами и музыкантами, увеселяющими богов.

Иль то божество красоты приближалось, // На лотосе чистом пред ним возвышалось? — Имеется в виду богиня красоты, счастья и богатства — Лакшми (Шри), которая, по легенде, стояла на лотосе.

Я — мудрым Джахну возрожденная влага… — Джахну — мудрец-риши. По преданию, Ганга первоначально протекала на небесах. Когда мудрец Бхагиратх низвел ее на землю, она нарушила благочестивые размышления Джахну, и тот, рассерженный, выпил ее. Однако впоследствии он раскаялся и выпустил реку через ухо. Поэтому Гангу называют иногда Джахнави.

Богиня, дочь Дакши, в нее воплотилась… — Подразумевается божественная корова Сурабхи, которая утоляла желания и которую чтили как источник молока.

Четыре сословья — четыре варны (буквально: «окраска»): брахманы — жрецы и ученые, знатоки священных книг, кшатрии — правители и воины, вайшья — торговцы и земледельцы, и шудры — рабы, которые должны были обслуживать три другие варны.

Сваямвара — форма брака, при которой невеста выбирала жениха из числа претендентов, приглашенных ее отцом.

Шалвы — жители государства Шалва.

Хайхаи — племя, которому приписывается скифское происхождение. Их вождем был Арджуна Картавирья (Тысячерукий).

Мадры — жители страны Мадра, помещавшейся на востоке современного Афганистана.

Парван — день изменения фазы луны.

Взлетел в третье небо… — На третьем, высшем небе, по индуистской мифологии, обитают боги.

Семь раз вкруг огня мы ступаем стопою… — Обход огня — обряд, скрепляющий брак или дружеский договор.

Отдам Сокрушителю Вритры и Балы… — то есть Индре, который победил насылающего засуху демона Вритру и асура (асур — противник богов, демон) Балу.

Тысячеглазый — эпитет бога Индры.

Ватáпи, что славился демонской властью, // Разгневал своим поведеньем Агастью… — Демон Ватапи имел обыкновение перевоплощаться в барана и, когда кто-нибудь его съедал, выбегал наружу. Тот же хитрый прием он попробовал проделать с мудрецом Агастьей, но Агастья не дал ему выбежать и переварил его в своем желудке.

Дваждырожденный. — По представлениям индусов, человек, не имеющий знаний, подобен животному. Поэтому получение знаний приравнивалось ко второму рождению. Дваждырожденными считались представители первых трех сословий (варн). Однако обычно этот эпитет применялся по отношению к брахманам.

Анги — жители государства Анга, которое находилось на правом берегу Ганги.

Есть Вишну, Нараяна, знающий веды. // Его называют и Вепрем Победы. — Вепрь — одно из воплощений (аватар) бога Вишну (Нараяны).

Матсья — жители государства Матсья.

Ты, Арджуна, выбрал ли новое дело? // Не ты ли великим и сильным родился? // За помощью Агни к тебе обратился, — // Ты двинулся, богу огня помогая. // И быстро сгорела чащоба глухая… — Однажды, гласит легенда, бог Агни истощил свою силу и решил поглотить лес Кхандава, чтобы восстановить ее. Бог Индра воспротивился этому, но с помощью Арджуны и Кришны Агни сумел выполнить свое намерение.

Наги — мифические существа, полулюди-полузмеи. Существовал также и реальный народ с тем же названием.

Как Наль я надену чужую личину… — Наль — герой одного из вставных сказаний «Махабхараты». Укушенный змеем, превратился в уродливого карлика. Однако Дамаянти смогла распознать мужа и в этом обличье.

Сайрандхри — разряд служанок, которые работали по найму.

Панчалы — жители государства Панчала.

Шами — дерево, которое служило для добывания огня с помощью трения.

Ананге, когда-то сожженному Шивой… — Ананга — бог любви Кама. Предание рассказывает, что Кама внушил Шиве греховные мысли о жене Парвати в то время, как тот предавался подвижничеству, и Шива испепелил бога любви огнем из своего третьего глаза. Но жена Камы, богиня Рати, так горевала в разлуке с мужем, что Шива раскаялся и воскресил Каму.

Завоеватель Добычи (Дханаджая) — одно из имен Арджуны.

Ракшас («тот, кого следует беречься») — злой дух, демон.

Вина — музыкальный инструмент с семью струнами (разновидность лютни или гитары).

…Того ли мне мало, // Что в плен я к властителю Синдха попала… — Царь Синдха, Джаядратха, уговаривал Драупади бежать с ним от пандавов. Когда она отказалась, он увез ее насильно. В наказание пандавы отрезали Джаядратхе волосы и заставили его признать себя рабом.

Нишки — древние золотые монеты весом около 10 граммов.

Суканья была всей душою невинной // С супругом, что в куче лежал муравьиной… — Мудрец Чьявана был так поглощен своим подвижничеством, что не заметил, как вокруг него образовался муравейник. Проходившая мимо Суканья, дочь царя Шарьяты, ткнула в его глаза палкой. Мудрец разгневался и сменил гнев на милость только после того, как Шарьята отдал свою дочь ему в жены. Ее расположения домогались братья Ашвины, но она осталась верной своему супругу.

Пошла Индрасена и лесом и лугом // За старым, за тысячелетним супругом… — Героиня древних сказаний Индрасена отличалась верностью и всюду следовала за своим супругом.

…Скиталась с супругом прекрасная Сита… — Приключения Рамы и его верной жены Ситы легли в основу эпической поэмы «Рамаяна».

Верна Лопамудра осталась Агастье… — Лопамудра — девушка, созданная мудрецом Агастьей из отдельных частей животных. Выросла при дворце царя Видарабхи. Царь не хотел отдавать ее замуж за Агастью, но ему пришлось уступить, и Лопамудра все-таки стала женой мудреца.

Трезубец (Пинака) — оружие Шивы.

Вьяма — мера длины, около двух метров.

И тот, на чьем знамени знак обезьяний… — то есть Арджуна. Кудрявый (санскр. «гудакеша», буквально: «кругло— или густоволосый») — постоянный эпитет Арджуны, перекликающийся с эпитетом Кришны «хришикеша»; этот последний по аналогии с «гудакеша» в индийской комментаторской традиции нередко понимается как состоящий из компонентов «хриши» — «радостное возбуждение» и «кеша» — «волосы» (в данном случае — на теле); «хришикеша» тогда означает приблизительно: «тот, у кого волоски на теле подняты в радостном возбуждении». Иногда «хришикеша» истолковывается также — достаточно вольно — как «прямоволосый». Это связано с тем, что Кришна, как предполагает большинство индологов, изначально божество дравидийских племен, когда-то заселявших всю Индию и оттесненных на юг пришедшими ариями. Последние включили Кришну в свой пантеон, сохранив его физический облик (само имя Кришны буквально значит «черный»), но изменив характер и содержание его культа.

Пастырь (санскр. «го-винда», буквально: «коров обретающий» или «коров знающий») — эпитет Кришны Васудевы, земного воплощения бога Вишну. Родившийся в царской семье Кришна из-за козней своего дяди Кансы, который хотел убить его, был тайно доставлен родителями в дом пастуха Нанды и его жены Яшоды. Там он воспитывался до отроческих лет в качестве приемного сына. Кришна пас коров и предавался любовным играм с пастушками, сбегавшимися на звуки его свирели. Он совершил множество подвигов, убил злодея Кансу, стал царем и царствовал, творя разнообразные чудеса. Пастушеские забавы Кришны осмысляются приверженцами вишнуизма как благие деяния мудрого пастыря, направляющего и просветляющего души верующих, а влечение пастушек к Кришне — как стремление слиться с божественным началом. В битве пандавов с кауравами Кришна, казалось бы, поровну распределяет свои силы между враждующими сторонами; отдав свое войско кауравам, сам он делается колесничим пандава Арджуны. Это «внешнее» проявление действий Кришны всецело обусловлено сокровенным, внутренним смыслом его поведения: Кришна, как о том повествует первая книга поэмы, — ипостась бога Вишну, воплотившегося в земном обличье царя ядавов, в частности, для того, чтобы, не допуская примирения пандавов и кауравов, разжечь пламя великого побоища и избавить Землю от чрезмерного обилия топчущих ее «людских орд».

За власть над мирами тремя… — Тройственная Вселенная членится на нижний, средний и верхний миры — соответственно, на Подземелье, Землю и Небо или, по другой трактовке, Землю, Эфир, Небо. Возможно также философское толкование тройственной формулы: есть воспринимаемая чувствами и разумом Вселенная, которая кажется существующей, но на самом деле иллюзорна (Бытие), есть истинная Вселенная (не-Бытие), которая не может быть никак воспринята, понята и описана. Между ними, как между Верхом и Низом, находится Вселенная идеальных сущностей (классов понятий и представлений: не-Бытие и не не-Бытие).

Сыны Дхритараштры — кауравы.

Не видят греха в истребленье потомства… — Ослепленные ненавистью. Кауравы, принадлежащие, как и пандавы, к роду Куру, не способны провидеть страшное будущее: с гибелью в сражении всех мужчин рода прекратится деторождение, и род также перестанет существовать в качестве некоего стройного целого.

Смешение каст. — Подразумеваются не сами касты — наследственно-профессиональные социальные объединения, а четыре основных сословия — варны. Нарушение запрета на браки между представителями высших (брахманы и кшатрии) и низших (вайшьи и шудры) варн ведет к рождению детей, чья сословная принадлежность уже не может быть точно установлена; в последующих поколениях подобная неопределенность все возрастает. Увеличение неопределенности расшатывает род (общество), низводит социальную организацию к хаосу.

И предки, о коих потомки забыли, // Лишив прародителей жертвенной пищи… — Важнейшей обязанностью сыновей — наследников рода является совершение поминального обряда — шраддха, цель которого — обеспечение (через ритуальные жертвоприношения) проживающих «в том мире» предков едой и питьем. Гибель рода является поэтому не только земной, но и космической катастрофой и равно страшна для обеих сторон: погибшие в сражении не смогут иметь заботящихся о предках потомков; поглощенные же ратными подвигами воины, чьи руки обагрены кровью, не могут и не должны совершать шраддху, — в любом случае проживающие на небесах предки будут низвергнуты в нижний мир и станут мучиться от голода и жажды.

Лук знаменитый. — Чудесный лук «гандива» был подарен богом луны Сомой повелителю вод Варупе, тот преподнес лук в дар богу огня Агни, последний же вручил его Арджуне. С помощью этого бьющего без промаха лука Арджуна, посрамив остальных женихов-соперников, добился руки Драупади, ставшей общей женой пандавов.

Смятенье твое недостойно арийца. — Санскритское слово «арья» (первоначальное значение, по-видимому, «приветливый к чужим», позже стало значить «благородный, высший, лучший») здесь употреблено не терминологически (как название группы индоевропейских племен, пришедших в Индию три с половиной — четыре тысячи лет тому назад), но в смысле «благородный представитель высших варн».

Закон и Долг. — Подразумевается санскритский термин «дхарма» (религиозный и нравственный долг). Существование личности в «явленном» (феноменальном) мире определяется тремя целями, из которых «дхарма» — наивысшая; две другие — «артха» (стремление к благосостоянию) и «кама» (стремление к чувственным удовольствиям).

Мы были всегда… — В последующих строфах Кришна излагает теорию метемпсихоза, являющуюся психологической основой большинства религиозно-философских учений Индии. Суть ее составляют представления о вечном странствии неуничтожимого духа, сменяющего подверженные разрушению телесные оболочки; воплощение, облик и поведение его в каждом данном рождении определяется суммой заслуг и грехов во всех предшествующих рождениях.

Есть в чувствах телесных и радость и горе… — Источником знания о внешнем мире для человека являются ощущения типа: «приятное — неприятное», «холодное — горячее» и т. п.; ощущения непостоянны и противоречивы и потому — несущественны для истинно мудрого: осознавая их иллюзорный характер, он должен при любых условиях сохранять невозмутимость и спокойствие.

Скажи, — где начала и где основанья // Несуществованья и существованья? — Для истинно мудрого не только очевидно небытие («асат») и бытие («сат»), он знает и о призрачности самой этой противоположности: истинен лишь вечный, единый и нечленимый Дух (Брахман), все прочее — плод индивидуального сознания, опутанного тенетами неведения.

…равно не бывают // И тот, кто убил, и кого убивают. — В буквальном переводе: «(Дух) не уничтожает и не уничтожается». Доказывая Арджуне необходимость его участия в сражении, Кришна взывает к самому простому и понятному: всякий должен неукоснительно следовать предписаниям варны; Арджуна — воин (кшатрий), поэтому воинский долг для него должен быть превыше всего. Если же исполнению воинского долга нужно метафизическое обоснование, то оно заключается в следующем: и убиваемый, и убивающий, и самый ход убийства, и орудия убийства, и где и когда оно совершается — все это лишь легкое (и к тому же кажущееся) волнение на поверхности недвижимого, вечного и всеобъемлющего Океана-Духа, находящегося за пределами явлений типа: «смерть — рождение», «убийство — умирание»… Так постепенно Кришна подводит Арджуну к пониманию одного из важнейших положений «Гиты»: исполнять должное, не будучи заинтересованным в плодах своих деяний.

А если он есть, — и незрим, и неявлен. — Буквально: «Он (то есть — Брахман) называется «неявленным» (то есть — не вступающим в контакт с органами чувств и потому недоступным для чувственного восприятия), «немыслимым» (то есть — не могущим также быть постигнутым и рассудком) и «неизменным» (то есть — не характеризующимся ни концом, ни началом, ни длительностью существования, ни процессом становления; не подверженным никаким внешним изменениям или внутренним преобразованиям — единственно сущным и вечным).

И должен ли ты предаваться печали, // Поняв, что неявлены твари вначале, // Становятся явленными в середине, // Неявленность вновь обретя при кончине? — Если и отвлечься от идеи Абсолюта (Брахман) и обратиться к индивидуальным «я» (Атман), то и тогда, утверждает Кришна, нет оснований для скорби и отказа от сражения. Существование индивидуального «я» всецело определяется кармой («действие», «поведение» и — переносно — «судьба») — законом перерождений и воздаяний; в соответствии с кармой Атман лишь меняет телесные оболочки — как человек меняет одежды; как, надевая новое платье, не следует жалеть об обветшавшем старом, так не следует и скорбеть в случае чьей-то смерти. Лишь то, что создано и, следовательно, имеет начало, должно иметь и конец и подвергнуться разрушению.

Так обстоит дело с телом (как и с миром явлений вообще). Атман же не имеет начала и, значит, не имеет и конца, он — вечен. Жизнь есть кратковременный промежуток существования данного Атмана в данной телесной оболочке, и наблюдаемое от рождения до смерти бытие данного индивидуума явлено лишь этой «срединностью»: сознание высвечивает лишь центральный участок приходящей из бесконечности («до рождения») и уходящей в бесконечность («после смерти») прямой индивидуальной кармы. Поэтому «умерший» означает и «возрожденный», а все, что не связано с началом или концом данного существования, оказывается «неявленным», то есть — не принадлежащим явленному, феноменальному миру.

Убитый, — достигнешь небесного сада. // Живой, — на земле насладишься, как надо. — Речь Кришны строится как партитура симфонии с ее ритмичными чередованиями подъемов, пауз и снижений. Мастер риторики, Кришна начинает изложение с высочайших философских вершин, переходит затем к объяснению основы долга воина-кшатрия и, спустившись ярусом ниже, ведет далее изложение в терминах Атмана; наконец, он опускается еще ниже и приводит доводы, рассчитанные на самый неискушенный уровень сознания. Общежитейское же, упрощенно-земное представление о долге кшатрия состоит в том, что, вступая в битву, должно идти до конца и сражаться, не щадя жизни; наградой доблестному воину будут либо прижизненные почет и восхищение соплеменников, либо посмертные услады «на третьем небе», то есть — в райском саду Индры.

Услышал ты доводов разума много: // Внемли же, чему учит светлая йога. — Советом воспринимать одинаково приятное и неприятное, приобретение и утрату, победу и поражение и отважно сражаться, коль скоро и победивший и убитый в бою равно выигрывают, Кришна заканчивает до времени наставление Арджуны в «дисциплине знания» (джняна-йоге) и — в свете этой последней — излагает основы «дисциплины поведения» (карма-йоги).

Все философские школы Индии и до «Гиты» признавали деяние главным препятствием на пути к освобождению человеческого «я»: совершая деяние (а живя, невозможно бездействовать), думая о плодах деяния, человек неизбежно продолжает «накапливать» святую заслугу и скверну, а значит, остается в тенетах кармы и, следовательно, вновь и вновь возрождается в этом мире. Поэтому единственным способом избавления от привязанности к деяниям признавался аскетизм, отшельничество, полный уход от мирской суеты.

Путь этот, конечно же, был доступен немногим; «Гита», обращаясь к массам (а она и до настоящего времени остается любимейшей книгой индуистов), предлагает доступный любому мирянину путь к Освобождению: не деяние, а порождающее его Желание (то есть подверженность страстям) является главной помехой на пути к избавлению от уз кармы. Вот почему нужно подавить в своем «я» всякое желание действовать, всякое ожидание результата от предпринимаемого действия или намерения. Пусть действует тело (и все, что с ним связано: двигательные органы, чувства, рассудок, воля), Атман же должен пребывать спокойным, избавленным от желания. Только таков путь к Освобождению, и он не связан с уходом от мира: предоставить телу (то есть — Материи) совершать деяния (карма), «отстранив», «обособив» Атман (Дух), безразличный к самому деянию и его плодам.

Утверждая принцип нейтральности Атмана по отношению к деяниям тела, Кришна противопоставляет пути аскезы, отрешения от мира, доступному лишь одиночкам, более легкий, доступный всем путь к Освобождению в миру. Одновременно ведется спор с «буквалистами», считающими, что одним лишь чтением Вед и усложненным (доступным лишь избранным) толкованием ведийских гимнов, а также тщательным исполнением заданного Ведами ритуала мудрый тотчас же после смерти достигает Освобождения и вкушает небесное блаженство. Но истинно мудрый понимает, что целью должно быть не новое рождение (в том числе — на небесах), а окончательное избавление от любых новых воплощений Атмана в любых новых оболочках.

Поэтому для мудрого Веды ритуал, стремление к райскому блаженству — лишь лестница, которую он отбрасывает, поднявшись на более высокий уровень знания; карма-йога заключается не в соблюдении обрядов ради воздаяния, а в строгой дисциплине поведения: делать должное без всякой заинтересованности в результатах. При этом Кришна, как будет очевидно из дальнейшего, вовсе не отрицает ритуал как таковой: напротив, соблюдение любых религиозных норм и предписаний, как единственных деяний, которые не привязывают «я» к новым перерождениям, всячески им приветствуется; следует только осознать непричастность Атмана к этим деяниям и отказаться от направленности на результат. Само слово «йога», производное от корня «йудж» — «запрягать» — и буквально означающее «ярмо»* (близкое по значению и звучанию русскому «иго»), можно трактовать как «стойкость» (в мыслях или поступках), обретаемую соблюдением жестких ограничений и направленную на достижение определенной цели (Освобождения). Йога может подразумевать и самостоятельную философскую систему, но чаще она понимается как техника (совокупность приемов и средств) благого поведения и медитации.

* Позднее развилось в абстрактное понятие «соединение», «связывание», употребляемое в различных областях знания.

Возмездия — кармы — разрушишь оковы. — В соответствии с теорией кармы, миром людей, а равно и богов и прочих живых существ, правят нравственные, а не какие-нибудь силы, и, соответственно, истории человеческого рода или отдельного индивидуума являются лишь «полями определенных этических напряжений». В индийской религиозно-философской традиции обретение счастья не связывалось ни с получением изобилия каких-то прижизненных земных благ, ни с вкушением посмертного блаженства на небесах. Главной достойной человека целью признавалось стремление к тому, чтобы навсегда «разрушить оковы кармы», «вырваться из колеса Бытия», то есть — избавиться от перерождений (в том числе — и от перерождений, обеспечивающих высокий земной, например царский, или небесный, например божественный, статут).

И смерть не страшна, если даже досталась // Тебе этой благости самая малость. — Буквально в тексте говорится: «На этом пути (совершения должного при незаинтересованности в плодах деяний) не бывает ни напрасных усилий, ни разочарований; даже малою толикою этой Истины избавляются от «великого страха». Под «великим страхом» в данном случае подразумевается подсознательный страх новых смертей и рождений, который гонит Атман через все новые и новые воплощения в бесконечной череде перерождений, «как пастух гонит палкой коров на пастбище».

На этом пути разум целен и прочен, // У прочих — безволен, расплывчат, неточен. — Йога в классическом определении понимается как «прекращение завихрения мыслей»: устремляясь сознанием к единосущному Брахману и сосредоточиваясь всеми своими мыслями на стремлении к тождеству «я» с «Я», йогин достигает полной согласованности рассудка и чувств. У не тренированного в йоге, обычного человека сознание даже на короткое время не в состоянии сосредоточиться на познании одного объекта; хаотический разброд мыслей вызывается (и сам ее вызывает) активизацией находящегося в подсознании и обусловленного кармой Желания.

Самадхи (буквально: «стык, совмещение») — в узком смысле, с точки зрения йогической техники, означает один из высших уровней сосредоточенного размышления: экстатический транс, обретаемый лишь полным контролем над всякой — внутренней и внешней — активностью тела и духа и направленностью всей жизнедеятельности индивида на высшее начало. В ходе самадхи и достигается — на короткое время — отождествление «я» с «Я». В более широком смысле под самадхи понимается сам процесс глубинного размышления-медитации о тождестве Атмана и Брахмана.

Относятся Веды к трем гунам — к трем свойствам // Природы со всем ее бренным устройством. — Продолжая полемику с буквалистами, считающими слово Вед окончательной истиной, Кришна утверждает: Веды связаны с рассмотрением проблематики трех изначальных качеств-гун, предлагают лишь дуалистическую («двайта») философскую концепцию Бытия (основанную на сопоставленных противоположностях: «Атман — Брахман», «этот мир — тот мир» и т. п.). Истинным же является недвойственное («адвайта») учение, признающее единственную реальность Брахмана (Абсолюта), свободного от связи с гунами. Три гуны: «саттва» («истина, святость, гармония»), «раджас» («динамика, страсть, свет») и «тамас» («инерция, тьма»), комбинируясь, образуют все многообразие иллюзорного (существующего лишь для непросветленного сознания) мира, подобно тому как комбинацией трех основных цветов образуется все многообразие красок.

Нам Веды нужны лишь как воды колодца… — Здесь подразумеваются ритуальные предписания и обрядовые правила, зафиксированные в текстах Вед. Для стремящегося к Освобождению «непросвещенного» они необходимы, как колодец в пустыне для страдающего от жажды. Черпающие из глубин Знания Брахмана в них не нуждаются.

Пред йогой ничто все дела, ибо ложны… — Здесь под «делами» подразумеваются все те обычные поступки обычных людей, которые совершаются при наличии — осознанной или бессознательной — заинтересованности в плодах содеянного.

…станешь… бесстрастен // К тому, что услышал… — То есть станешь безразличен к любому воздействию раздвоенности Вселенной, к ее видимому разделению на «этот» и «тот» миры. Кроме того, термином «шрута» или «шрути» (буквально: «услышанное») в индийской традиции обозначаются памятники так называемого «Откровения» — прежде всего тексты Вед и различных сутр, которые якобы были созданы богами и только записаны со слов богов легендарными мудрецами. Литература «шрути» противопоставляется текстам «смрити» (буквально: «запомненное»), то есть «Преданиям», представленным авторскими трактатами и сочинениями, по форме, как правило, являющимися комментариями к текстам «шрути» (прежде всего — к Ведам), но в действительности излагающими новые философские учения или разрабатывающими отдельные положения известных доктрин. Таким образом, и в данном случае, поучая Арджуну, Кришна одновременно полемизирует со сторонниками тщательного соблюдения ведийского ритуала.

Как только твой разум отвергнет писанье, // Ты к йоге придешь, утвердясь в Созерцанье. — Буквально в тексте говорится: «Если при наличии противоречивых суждений твой разум, утвержденный в самадхи, останется недвижным, тогда обретешь йогу». Термин «йога» здесь употреблен в его буквальном значении («соединение») и означает «тождество с Брахманом».

Предметы уходят, предел им назначен… — То есть внешний мир с его чувственно воспринимаемыми объектами делается безразличен, как бы перестает существовать. Однако потенциальная приверженность подсознательным страстям (см. выше о «Желании»), нарушающим устойчивость в мыслях, сохраняется, пока «я» окончательно не прозреет и не ощутит свое тождество с «Я».

…Вне ясности нет созидающей мысли… — У того, кто сознательно не впрягается в ярмо йоги, контролируя разум и обуздывая чувства, отсутствует мыслительная активность, а следовательно, и способность к самонаблюдению («видению Атмана») и к сосредоточенному размышлению о надличном («видению Брахмана»), являющемуся основой религиозно-философской практики. Но тогда невозможно вырваться из-под гнета и преградить путь потоку чувственных импульсов, поступающих извне и изнутри, невозможно выработать в себе равно нейтральное отношение к приятным и неприятным чувственным ощущениям и впечатлениям, — короче говоря, невозможно достичь успокоенности («шанти»), а без этого невозможно и счастье.

Могучий на битвенном поле (буквально: «великорукий») — постоянный эпитет Арджуны.

Все то, что для всех — сновиденье, есть бденье // Того, кто свое пересилил хотенье, // А бденье всего, что познало рожденье, // Для истинно мудрого есть сновиденье… — Здесь под «сновиденьем» (буквально: «ночь») подразумевается тьма неведения индивидуального «я» относительно его тождества с Брахманом; под «бденьем» имеются в виду неустойчивые, постоянно сменяющиеся радости и горести бытия в иллюзорном мире явлений; «тот, кто свое пересилил хотенье» означает обуздавшего чувства йогина, с глаз которого спала пелена неведения, и он «узрел Брахмана» — и, значит, внешний мир для такого просветленного просто перестает существовать (оборачивается «ночью»). Непросвещенный же — «бодрствует» (то есть — существует) лишь в феноменальном мире, и скрытый мраком неведения Брахман для него — лишь «сновиденье».

Как воды текут в океан полноводный… — Воды бесчисленных рек прибывают в океан, но тот, наполняемый, не переполняется ими и остается недвижимым; таково же «я» обуздавшего чувства йогина (то есть приверженного йоге): желания входят в него, как воды рек в океан, но, контролируя чувства, не привязанные к объектам, йогин не подпадает под власть страстей, и Атман его — недвижимый, как океан, — остается незатронутым ни ими, ни деяниями тела, происходящими под воздействием Желания. У йогина Атман обособлен от управляющих действиями тела желаний и потому пребывает в полном спокойствии, что невозможно для ослепленного страстями («желающего желаний»).

Свободный от самости, верной тропою // Придет он, поправ вожделенья, к покою. — Под «самостью» имеется в виду один из «внутренних органов» — «ахамкара», чувство «я» (самосознание); именно активность ахамкара порождает в индивидууме ложное представление об Атмане как о деятеле. Движение к Спасению предполагает и сознание этого заблуждения, и обретение знания о принадлежности ахамкара к явлениям материального порядка (Пракрити), а не духовного (Атман).

…в нирване пребудешь отныне! — Термин «нирвана» (буквально: «выдувание») предполагает и негативное значение — «прекращение феноменальных существований» («небытие») и позитивное — «отождествление «я» с «Я», растворение в надличном (Атмане, Брахмане или Боге)»; здесь скорее предполагается акцент на позитивном начале. Этими словами Кришна подводит итог метафизическим спекуляциям («Санкхья») и приступает к более подробному обоснованию преимуществ «дисциплины поведения» («карма-йоги») перед «дисциплиной знания» («джняна-йогой»). Это связано с практической целью Кришны — он должен убедить Арджуну в необходимости сражаться, — но не вполне соответствует метафизике «Гиты» (как и в других философских системах Индии, Знание признается в «Гите» главным средством спасения — см. ниже). Отсюда — неизбежные противоречия, обходя которые Кришна так и не дает обоснованного ответа на сомнения Арджуны в целесообразности «страшного дела».

В бездействии мы не обрящем блаженства. — В мире явлений тело любого (и аскета) подвержено воздействию гун. Поэтому отвергнуть нужно не деяние как таковое (ибо какая-то, пусть неосознанная, деятельность неизбежно имеет место в мире, управляемом гунами), но привязанность к нему, то есть — заинтересованность в результате.

Кто, чувства поправ, все же помнит в печали // Предметы, что чувства его услаждали… — В индийской (особенно индуистской) религиозно-философской традиции в принципе не различаются инструменты, процессы и объекты восприятия. Так, например, одно слово «чакшус» может означать и «глаз», и «зрение», и «воспринимаемое». Поэтому употребляемое здесь и далее в тексте слово «индрия» (буквально: «властвующий») одновременно предполагает и одно из чувств — например, «зрение», «осязание», и орган данного чувственного восприятия («глаз», «кожа»), «то, что воспринимается глазом или находится в поле зрения; то, что можно увидеть»; «то, что доступно осязанию; осязаемое». В философии Санкхья внутренняя структура личности трактуется как соподчинение одиннадцати «органов»: в нижней области располагаются так называемые «индрия действия»: руки, ноги, гортань, анальное отверстие, детородный орган; выше их — «индрия знания»: глаза, уши, нос, язык, кожа; еще выше находится особый «орган мысли» — «манас» (приблизительно соответствующий «рассудку»); вершину занимает Атман. В ранней Веданте, философской системе, провозвестником идей которой можно считать Кришну, «манас» вместе с «буддхи» («интеллектом»), «читта» («разумностью, мыслительной активностью») и «ахамкара» («чувством «я», самосознанием») составляет «внутренние органы», или «внутренние индрия», выше которых располагается только Атман («я»). Успеха на пути карма-йоги достигает лишь тот, кто, обуздав рассудком-манасом все чувства-индрия, избавившись от привязанности к чувственно воспринимаемым объектам, стремясь к высшему, действует (а не уклоняется от деятельности), имея в виду само действие, а не результат.

Оковы для мира, — бездушны и мертвы // Дела, что свершаются не ради жертвы. — Только заданные ритуалом действия во время жертвоприношения или иные деяния, совершаемые исключительно ради жертвы, не привязывают живое существо к подчиняющемуся закону кармы существованию в феноменальном мире; в результате любых других действий узы кармы становятся еще прочнее. Поэтому, освободившись от привязанности к чувственно воспринимаемым объектам, следует действовать, постоянно имея в виду Жертву (то есть — Веру). Ведь жертва — идеал миропорядка, именно ею поддерживается равновесие между двумя мирами: творя жертву, жертвующий отдает (пищу богам), но одновременно и получает (небесные блага: своевременные дожди, обильные урожаи, процветание и т. п.); принимающие же жертву (боги) одновременно являются и дающими.

Таким образом, следует совершать даяния ради Жертвы, а не ради результата (здесь опять — скрытая полемика с ритуалистами). Но жертва «творится», она — производна от (ритуальных) действий, ритуал же берет начало в Ведах, а Веды — творение Несокрушимого и Всесущего (то есть — Абсолюта, Брахмана), поэтому Брахман всегда присутствует в жертве, и — можно сказать — «Жертва есть Он». Итак, поучает Арджуну Кришна, вовлеченность в деятельность — неизбежна, но надо быть не орудием или объектом деятельности, а субъектом, то есть действовать: а) сознательно; б) обуздав чувства и подчинив их контролю рассудка; в) при безразличии к плодам деяний, а имея в виду некую Высшую Цель (слияние с Брахманом). Иначе ты не способствуешь дальнейшему вращению колеса миропорядка: жертвующие — жертва — получающие жертву — воздающие за жертву, и тогда, пребывая в ослеплении, живешь во мраке неведения.

Кто в Атмане счастлив — свободен от дела. — Для человека, подчинившего чувства разуму, пребывающего погруженным в Атмана, уже не существует ничего «долженствующего быть сделанным»: он избавлен от уз кармы.

Джанака (буквально: «порождающий»). — В данном случае, по-видимому, имеется в виду не праведный царь Митхилы (один из героев «Рамаяны»), но один из божественных мудрецов и подвижников, прародителей мира.

Кто лучше других, — тот учитель по праву, // Он всех своему подчиняет уставу. — Божественные установления — в частности, принесение Жертвы — не должны подвергаться обсуждениям или сомнениям: утвержденный миропорядок просто следует поддерживать своей деятельностью, не думая о плодах, как бы «не ведая, что творя». Таким образом, следует поступать, как если бы ничего не было известно о результатах деяний: в этом смысле нужно уподобиться человеку с неразвитым сознанием, но только последний привязан к миру смертей и рождений, а мудрый должен оставаться непривязанным, стремящимся к слиянию с Брахманом. Кришна в этих и последующих строках утверждает столь важный для индуизма непререкаемый авторитет наставника и принцип иерархичности знания.

Три гуны вращаются в гунах природы. — Мудрый знает, что основу и чувств, и чувственных объектов составляет единая субстанция: гуны, вибрация которых создает все многообразие Материи, или Природы (Пракрити). Чувства, органы чувств, процессы чувственного восприятия, объекты такового и т. д. — лишь «вращение гун (чувств, эмоций, мыслей) в гунах (объектах восприятия)».

…долгу чужому служенье — опасно! — Каждому следует делать должное в соответствии с его положением (в частности, принадлежащий к варне кшатриев Арджуна обязан сражаться), не думая о плодах деяний. Следование же не своему, но чужому, пусть даже высшему долгу (например, для Арджуны — долг брахмана, который как раз обязан не сражаться), рождает великий страх, то есть опасность все новых и новых рождений в мире явлений.

Врага порази, чья утроба взалкала, — // Прозренье и знанье пожрать захотела. — Под «знаньем» здесь имеется в виду различительное знание («виджняна») объектов феноменального мира. Под «прозреньем» подразумевается высшее мистическое Знание лишенного гун Абсолюта, предполагающее тождество «я» и «Я». Именно Знание («джняна»), позволяющее его носителю получить контроль над своей судьбой, признается в «Гите» главным средством Спасения; тогда как соблюдение строгих этических правил, подвижничество и приверженность — в той или иной форме — личному Богу считаются вторичными, хотя и вполне возможными, путями к Освобождению.

Познанье важнее всех чувств, но сознанье // Превыше познанья в моем пониманье. // А выше сознания — Он, Безграничный. — Под «сознаньем» здесь имеется в виду рассудок («манас»).

…Но йоги деянья важнее значенье… // Тот стал Отрешенным, кто, делая дело, // И зло обуздал, и желания тела. — Под «Отрешенным» имеется в виду «санъясин» — придающийся подвижничеству отшельник-одиночка, отказавшийся от всего суетного ради постоянного размышления-медитации об Атмане (состояние санъясина признавалось четвертой — и последней — обязательной стадией человеческой жизни; три первые были: ученичество, статут домохозяина и добродетельное существование в лесном скиту). Таким образом, медитирующий санъясин обычно противопоставляется приверженцу йоги деянья, но в данном случае Кришна делает акцент на конечном тождестве йоги знанья и йоги деянья, подчеркивая одновременно большую «простоту» и доступность последней; соответственно санъясин (то есть следующий путем джняна-йоги) тоже объявляется карма-йогином: ведь для достижения состояния отрешенности и возможности предаться джняна-йоге предварительным условием также является некоторая деятельность, — в частности, необходимы определенные усилия, чтобы перестать и вожделеть, и страшиться плодов деяний, привязывающих к миру перерождений («обуздать зло и желания тела»), и стать безразличным к результатам деятельности, а также отрешиться от осознания «мнимых» противоположностей: «счастье — несчастье», «приятное — неприятное», «горячее — холодное» и других, служащих основой мира явлений. Именно поэтому — «йоги деянья важнее значенье».

Без йоги достичь отрешенья труднее. — В данном случае под «йогой» подразумевается «йога деянья» («карма-йога»), а под «отрешеньем» — «йога знания» («джняна-йога»).

То чувств и предметов телесных общенье, // А я не участвую в этом вращенье. — Вновь повторяется (ср. выше: «гуны в гунах вращаются») важнейшее для «Гиты» положение: двойственность индивидуального «я» и тела проявляется в том, что именно тело (к которому принадлежат все «индрия», включая и «внутренние») активно взаимодействует с объектами феноменального мира, будучи частью этого мира и определяемое, как и мир, вращением трех гун; «я» (Атман) — не причастен к этому, составляя часть субъективного надличного «я» (Атмана) или объективного всесущего «Я» (Брахмана). Ложное представление об Атмане как о «деятеле» порождается активностью принадлежащего Пракрити (материальному миру) чувства самосознания «ахамкара»), именно оно и стимулирует все новые возрождения Атмана в новых оболочках.

Лишь разумом, чувствами, сердцем и телом // Пусть действует дело избравший уделом. — Кришна подчеркивает преимущества йоги деянья. Йогин может и должен делать любые повседневные дела, совершать все предписанное, зная, что все это — лишь активность связанного с Пракрити тела, включающего все «индрия», рассудок («манас»), а также — сознание и волю («буддхи»); Атман же пребывает нейтральным и безразличным к плодам деяний.

Город девятивратный. — Тело с его девятью отверстиями: уши, глаза, рот, анальное отверстие, половой орган — вовлеченное в контакты с объектами и в действия; сосредоточенный же на Атмане карма-йогин достигает счастия, не действуя и не побуждая к действию.

…Природа сама по себе существует. — Нередкое в противоречивой «Гите» воплощение идей двойственной философии Санкхьи: как — на низшем уровне — раздельны «тело» и «я», так — на высшем — раздельны и независимы друг от друга Материя (Пракрити) и Дух (Атман) или Бог (Прабху).

Постигнув его и себя в Нём, Высоком, // Ушли они, выиграв битву с пороком. — То есть они навсегда избавились от скверны неведения и уходят из жизни, с тем чтобы вновь уже не возрождаться в феноменальном мире.

…Направив свой взор напряженный в межбровье, // В ноздрях уравняв с дыханьем дыханье… — Здесь определяются две важнейшие составные части йоги как дисциплины физической и умственной активности: медитирование и контроль над дыханиями. И то и другое предполагают несколько все более усложняющихся ступеней. Цель — осознание тождества Атмана и Брахмана и растворение первого во втором — достигается абсолютным сосредоточением всей психической и умственной активности на Атмане и равновесием «входящего» и «исходящего» дыханий на физиологическом уровне; в частности, последнее предполагает подчинение всех вегетативно управляемых компонентов контролю центральной нервной системы. Это позволяет, например, регулировать ритм работы сердца, легких, органов внутренней секреции, кровеносных сосудов; произвольно изменять артериальное давление, перистальтику и т. п.

Познавши меня, всех миров господина… — То есть единого, всесущего и всезнающего Бога, чьим воплощением является Кришна, — Бога, в большинстве случаев тождественного Абсолюту (Брахману), но иногда и возвышающегося над ним. И Высшая Цель — слияние «я» с «Я» — понимается как грядущее «причащение» (то есть — слияние) Атмана к Божеству.

Санджайя сказал… — Санджайя — колесничий слепого царя Дхритараштры, отца кауравов. Вьяса, мифический мудрец, которому приписывается авторство Вед, Пуран и многих других сочинений, в частности и «Махабхараты», наделил Санджайю чудесной способностью незримо присутствовать при битве пандавов и кауравов и запоминать все происходящее; по просьбе слепого царя Санджайя рассказывает ему о виденном.

О воинский долг, ты проклятья достоин: // Убийцей отца должен сделаться воин! — Превыше всего, даже кровных уз, является определяемая рождением в том или ином сословии-варне «дхарма» (долг, социальная функция); для сословия воинов долг состоит в том, чтобы сражаться, невзирая ни на какие обстоятельства, даже вопреки собственному желанию.

Правды Основа («Дхарма-раджа», буквально: «владыка дхармы» или «преданный дхарме владыка») — постоянный эпитет Юдхиштхиры, старшего из пандавов. То же, что «Сын Долга» (см. далее). Завоеватель богатства (Или: «Завоеватель добычи»).

Шикхандин (буквально: «чубатый», от «шикханда» — «пучок волос», который оставляли на выбритой голове воины-кшатрии, или «обладатель павлиньего хвоста», то есть — «павлин» — «шикханда» также значит и «павлиний хвост») — брат жены пандавов, сын царя панчалов Друпады. Родился девочкой — Шикхандини (то есть «пава»), но поменялся полом с неким якшей, служителем Куберы, с тем чтобы достойно выполнять долг воина. Бхишма, знающий тайну рождения Шикхандина, решает через его посредство уйти из жизни, павши от руки Арджуны.

…как пламя в день гибели мира. — Считалось, что с завершением определенного цикла развития Вселенной появляется огромное всепожирающее пламя, истребляющее все живое. Через некоторое время прошедший через период «свертывания» мир воссоздается заново.

Он вражеских войск обошел полководца… — Имеется в виду Дхриштакету (буквально: «обладающий устойчивым знаменем») — царь племени чеди, пришедшего сражаться на стороне пандавов из Бунделькханда.

…И волосы дыбом вздымались на теле. — Поднятие волосков на теле считалось в Индии признаком сильнейшего эмоционального потрясения в минуты радости, гнева, ужаса и т. п.

Иль то небожители, гордо нагрянув, // Теснят ошалелую рать великанов? — Намек на мифическую битву богов с титанами-данавами, рожденными, как и их братья-боги, от союза святого Кашьяпы и Дану. В продолжавшейся бесконечно долго войне богов и данавов последние в конце концов потерпели поражение.

Багряноликий (или Багряный) — постоянный эпитет Арджуны, трактуемого как воплощение рассвета.

…Сильнейшего из венценосных потомков… — то есть Арджуны.

Зубы теленка — особый вид стрел, чьи кованые наконечники напоминали зубы теленка.

…ствол… отметивший племени Куру границы. — Границами племенных владений являлись обычно естественные преграды: реки, озера, горы и т. п.; при отсутствии же последних они отмечались зарубками на особо заметных деревьях, считавшихся неприкосновенными. Здесь Бхишма, хранитель и защитник племени Куру, уподобляется такому пограничному дереву: с его падением неизбежна гибель и всего племени.

Сильнорукий — один из постоянных эпитетов Арджуны.

Когда колесницы владетель багряный, — // Отправится Солнце в места Вайшраваны… — Вайшравана — патроним потомков святого мудреца Вишравы, отца бога богатств Куберы, а также — демонов-ракшасов: Раваны, Кумбхакарны и Вибхишаны. Чаще всего Вайшраваной именуют обитающего на севере Куберу, а также — созвездие, расположенное в северной части небосвода. Солнце древние индийцы чаще всего представляли в виде воина, разъезжающего на золотой колеснице, запряженной семеркой (по числу дней недели) коней, его возницей был Аруна — воплощенный рассвет. Считалось, что Солнце объезжает Землю кругом, но его путь с Запада через Север на Восток невидим, так как скрыт ночной тьмою; пребывание Солнца в созвездии Вайшраваны отождествляется, таким образом, с ночным временем суток.

Исполнил он долг наивысший, великий! — Храбро сражаясь, пасть в бою, будучи сплошь покрытым вражескими стрелами («возлежать на ложе из стрел»), считалось высшей доблестью для воина; погибший так тотчас же после смерти попадал на третье небо, в райские сады Индры, где вкушал небесное блаженство.

С цветами, с сандаловой мазью… — Гирляндами из желтых цветов и порошком сандала почитали умирающих героев.

…боги — огня и воды властелины… — Подразумеваются Агни и Варуна, оружием которых (соответственно огненными стрелами и силками) умел пользоваться Арджуна.

Бог ветра — Вайу; бог солнца — Савитар; бог нашей судьбины — Дхатар; владыка зверей — Шива, покровитель скота; владыка растений — Сома-Месяц, считавшийся богом «сомы», жертвенного растения, из которого получали сильный дурманящий напиток (тоже — «сома»), использовавшийся в ритуальных целях; поскольку «сому» добывали и давили из него сок ночью, при свете луны (а со сменами фаз последней связывали рост лекарственных растений), в поздней мифологии Сома выступает уже как бог луны и целебных трав; повелитель всех божьих владений — Индра. Оружием всех вышеперечисленных богов, обладавшим чудесными свойствами, владел и умел пользоваться Арджуна; кроме того, ему было доступно оружие бога-строителя Тваштара, бога-созидателя Брахмы и бога-хранителя Вишну.

…Навеки замолк, поручив себя йоге. — Перед кончиной полагалось «отрешиться» от внешнего мира и, устремив глаза на кончик носа, предаться глубокому размышлению о Высшем (Атмане, Брахмане или Боге): после того как жизненные дыхания сосредоточенного йогина отлетали, его «я», избавленное от новых воплощений в мире явлений, либо растворялось в Абсолюте-Брахмане, либо попадало в рай Индры — в зависимости от личной кармы.

…как слон в пору течки ярился… — В период течки у слонов (которые делаются легко возбудимыми и сокрушают все на своем пути) по вискам струится выделяемая особыми железами мускусоподобная пахучая жидкость, служащая сигналом для самок и самцов-соперников. Как слон одержим одним стремлением соединиться с самкой, так и Бхима одержим одним безумным желанием, покончив с Духшасаной, напиться его крови.

…платье срывал с Драупади, // Во дни ее месячного очищения. — Глядя на ненавистного Духшасану, Бхима вспоминает сцену игры в кости: Юдхиштхира, старший из братьев-пандавов, проиграв кауравам царство и богатство, сделал ставку на общую жену пандавов Драупади и тоже оказался в проигрыше. Обрадованные кауравы на глазах у бессильных что-либо изменить пандавов принялись издеваться над Драупади. Особенно отличился Духшасана: втащив с криком «рабыня!» Драупади за косу в зал для игр, он принялся безжалостно срывать одежды с нее, еще не очистившейся от месячных, — что было особенно позорно. Лишь вмешательством царя Дхритараштры было прекращено злодеяние. (В одной из версий «Махабхараты» говорится также, что боги, сжалившись над Драупади, придали ее сари чудесное свойство бесконечно разматываться: сколько ни старался Духшасана, материи, обмотанной вокруг бедер Драупади, не становилось меньше.) Еще тогда, скрипя зубами от ярости, Бхима поклялся отомстить Духшасане за поругание Драупади и напиться на поле брани свежей крови из горла поверженного врага; теперь наконец настал час, которого так дожидался Бхима, и, готовый свести счеты, он загорелся гневом, словно пламя жертвенного костра, сбрызнутое ритуальным топленым маслом.

Волчье Брюхо — постоянный эпитет вечно голодного обжоры Бхимасены.

…Карна тетиву натянул вплоть до уха… — Игра слов: «Карна», имя собственное, буквально значит: «ухо».

…И с неба посыпались метеориты… — Дурная примета, предвещает страшное несчастье.

Царь мадров… — Поскольку предводитель племени, царь Шалья, доводился родственником и пандавам и кауравам, все племя тоже участвовало в битве (на стороне кауравов).

Цветы ниспослали… — Небожители, как правило, не вмешиваясь непосредственно в земные дела, выступают в случае любого противоборства: ссор, диспутов, поединков, сражений — в роли заинтересованных зрителей, осыпая дождем из цветов наиболее достойного.

Свалился венец: за высокой горою // Так падает солнце вечерней порою. — Имеются в виду мифические горы Аста и Удайа (см. словарь).

Стрела громовая. — Подразумевается оружие Индры «ваджра».

Как бог семипламенный — древнюю гору. — Не вполне точно: не сам семипламенный бог огня Агни, считающийся вторым отцом бога войны Скандхи (его подлинным отцом был бог Шива, а Агни явился лишь переносчиком семени Шивы), «пронзил древнюю гору», а именно Скандха, сын Агни, пробил проход через гору Краунча (отождествляется с одной из гор на востоке Гималаев к северу от Ассамского нагорья).

…Закрыли все стороны света. — Древние индийцы насчитывали десять сторон света: четыре основных, четыре промежуточных, а также (в соответствии с представлением о плоской Земле) — «верх» и «низ».

Карникара («ушастая») — дерево с большими, похожими на огромные уши листьями и ярко-красными цветами; расцветает с наступлением весны.

…священное дерево в храме… — Имеется в виду смоковница, почитавшаяся в Индии одним из священных деревьев; вокруг ствола смоковницы обычно делалась глиняная или деревянная насыпь, на этом возвышении устраивался алтарь. Нередко также рядом со смоковницей — особенно старой — возводился храм. Здесь погружающаяся в землю колесница Карны сравнивается с такой смоковницей или же — с усыпанной жертвенными цветами насыпью вокруг такой смоковницы (или — иной насыпью ритуального характера).

…Забыл об оружии, Рамой врученном. — Подразумевается не царь Рама, герой эпоса «Рамаяна», а брахман Парашурама («Рама с топором»), подаривший Карне волшебное оружие бога-творца Брахмы.

Сын Радхи — Карна, приемной матерью которого была жена колесничего Радха.

Мантра (буквально: «мыслимая», в соответствии с традиционной псевдоэтимологией — «хранящая (тра-) того, кто размышляет (ман-) о ней») — заклинание, магический стих или формула. Считается, что общее число главных мантр составляет 70 миллионов, «второстепенных» же насчитывается многие миллиарды.

Левша — постоянный эпитет Арджуны.

…землю обширную, с материками // Семью… — По представлениям древних индийцев, на плоском, вращавшемся вокруг мировой горы Меру земном диске располагались семь (по другим источникам — четыре, тринадцать или восемнадцать) материков-островов, отделенных друг от друга симметрично расположенными концентрическими «океанами»; центральным из этих островов являлся Джамбу-двипа — Индия.

Как Нала, обыгранный в кости Пушкарой… — Нала, царь страны нишадхов, некогда проиграл в кости своему брату Пушкаре царство и все достояние, но некоторое время спустя добыл все обратно. О приключениях Нала и его жены Дамаянти рассказывается в одном из вставных эпизодов «Махабхараты».

Как в глубь муравейника — детище змея. — Муравьи, как и змеи, нередко проживающие в заброшенных муравейниках, считались хтоническими существами (то есть существами, связанными с подземными силами, которые владели миром еще до появления человека); соответственно, муравейник рассматривался как вход в нижний мир, где обитают наги, полузмеи-полулюди. Волшебная стрела Карны с такой же легкостью вошла в грудь Арджуны, с какой змея проникает через муравейник в родное ей подземелье.

Она, словно жертву приявшее пламя… — Посредником, доставляющим жертвоприношения от людей к богам, считался бог Агни, а лучшей пищей для богов — топленое масло, которое лили в пламя жертвенного костра.

Турья — музыкальные инструменты, разновидность литавр.

Сын Гаутамы — Крипа, зять Дроны.

Сын Дроны — Ашваттхаман.

Ложная майя. — В данном случае — сила волшебства, чародейство, магия.

Киншука (буквально: «что-за-пестрота?!») — название дерева, цветущего очень красивыми ярко-красными цветами.

…Мужчины и женщины стали двуснастны. — Гибель Дуръйодханы, великого царя, настолько рушила привычный порядок вещей, что, казалось, даже произошла смена полов, в результате которой женщины стали как бы мужеполыми, мужчины — женополыми.

Он голову раджи ударил ногою… — То есть нанес Дуръйодхане самое тяжкое, по индийским понятиям, оскорбление.

Тот брахман предстал пред своим властелином… — Право на совершение обряда помазания имел только брахман — в данном случае Крипа; эта фраза — свидетельство того, что уже в те времена при совершении разнообразных ритуальных действий требовалось обязательное посредничество жреца-брахмана.

Гласит «Артха-шастра»… — Среди многочисленных «шастр» (трактатов), причисляемых к литературе «смрити», особый раздел составляли шастры, связанные с «артхой» и посвященные вопросам практической, повседневной жизни, а также — проблемам государственного управления и политики. Наиболее известной была «Артха-шастра», создание которой приписывается знаменитому Чанакье, министру при дворе императора Чандра Гупты, прозванному за свое коварство «каутильей», то есть «изворотливым»; суть этой работы (как, впрочем, и других «артхашастр» — а описанные в «Махабхарате» события формально происходят задолго до рождения Чанакьи) составлял принцип «цель оправдывает средства».

Три светоча грозных, чье пламя не гасло, // Чью ярость питало топленое масло! — Излучающие сияние три воина-каурава, преисполненные гнева, сравниваются с трехъязыким пламенем жертвенного костра, вспыхивающего, когда в него выливают жертву: топленое масло.

…Вот так океан поглощает волнами // Подземного мира свирепое пламя. — В первой книге «Махабхараты» рассказывается о вражде родов Критавирья и Бхригу: первые истребили всех мужчин из рода Бхригу, в том числе — младенцев во чреве матерей; спасся лишь один такой эмбрион, которого мать спрятала в бедро («уру»), при рождении он получил имя Аурва. Увидев Аурву, пылавшего гневом мщения, все критавирья ослепли; ярость же Аурвы воплощалась его сыном — гигантским пламенем, грозившим испепелить не только критавирья, но и все живое. По настояниям соплеменников Аурва превратил своего отпрыска в так называемый «подводный огонь» и отправил его, принявшего вид чудовища с лошадиным черепом вместо морды (этот череп служит одновременно входом в подземный мир), на жительство в океан, где тот обитает с тех пор, пожирая океанские воды и извергая пламень.

…То Вишну смотрел на воителя строго! — То есть, не довольствуясь своим земным воплощением в облике сражающегося на стороне пандавов Кришны и не доверяя кауравам, бог Вишну, покровительствующий пандавам, создал чудесного богатыря и поставил его сторожем у ворот лагеря пандавов. В таком случае для Ашваттхамана оставался один выход — противопоставить божественной власти Вишну превосходящую ее силу бога Шивы, помогающего кауравам.

…острые стрелы — травою священной. — Подразумевается обладающая длинными, заостренными на конце стеблями священная трава «куша», обязательный атрибут любых ритуальных церемоний.

Сокрытье панчалов содеяла майя. — Таким образом, Шива хочет сказать, что не Вишпу — как представлялось Ашваттхаману, — а он сам, Шива, силой иллюзии создал страшный фантом-страж у ворот лагеря пандавов и панчалов. Он сделал это и из почтения к Вишну-Кришне и желая испытать Ашваттхамана. Всеведущему Шиве, однако, известно, что время пандавов на Земле истекло и их гибель неминуема: поэтому он, выполняя, как и Вишну-Кришна, просьбу Земли (освободить ее от лишних людей) и следуя велению собрания богов, поможет Ашваттхаману.

Как стебли сезама, на землю свалив их… — Сезам — масляничное однолетнее растение из семейства кунжутных; стебли его при уборке срезаются до основания.

…Шива, хозяин гуртов неиссчетных… — Подразумевается бог Шива как покровитель скота; считалось, что прирезанные при жертвоприношениях животные пополняют стада небесного пастыря Шивы.

Наставнику мудрому слово поведай… — Имеется в виду наставник кауравов в военной доблести Дрона.

Послушайте суту, он — царский возница… — Сута — представитель воинской касты. Сопровождая, своих повелителей на битву, суты бывали свидетелями их боевых подвигов и воспевали их.

…мудрецы, ростом с маленький палец. — Разряд мифических мудрецов-пигмеев. Они почитаются у индусов благочестивыми и сопровождают колесницу Солнца, сверкая, как его лучи, и питаясь ими.

…белый // Божественный конь, горделивый и смелый… — Конь Индры вышел из глубин при пахтании богами океана, когда они добывали амриту.

Тогда-то к царю черепах, на котором // Стоит мирозданье… — Царь черепах — одно из воплощений бога Вишну.

Явилась богиня вина… — Богиня вина — в индийской мифологии богиня Сура.

Любви, красоты появилась богиня… — Богиня Лакшми, жена бога Вишну.

Явился врачующий бог… — Дханвантари, врачеватель богов; почитался у индусов учителем врачевания.

…из грозного диска // Метнул заостренные золотом стрелы… — Грозный диск — огненное оружие, которое Агни подарил Вишну-Нараяне.

Увидел он листья растения арки… — Арка — название небольшого дерева (растения) с красными цветами.

К виране-траве прикрепленные…. — Вирана — пахучая трава, из корней которой приготовляется прохладительный напиток.

Был сходен отчасти с узорчатой, восьмиугольной // Доской для метанья костей этот город престольный. — Игра в кости на протяжении многих столетий оставалась любимейшим развлечением царей, простолюдинов, героев и даже небожителей. Еще в древнейшем памятнике литературы Индии «Ригведе» имеется гимн игрока в кости, в котором воспевается сама игра, охватывающий игроков азарт и описываются последствия проигрыша.

Йоджана (буквально: «запряжение») — мера длины, равная расстоянию, которое можно было проехать, не распрягая лошади (примерно 12 км). Под «двенадцатью йоджана протяженности» Айодхьи подразумевается, вероятно, общая протяженность ее улиц и городских стен.

Шали — название риса вообще (включающего десять его разновидностей) и определенного сорта риса.

Мриданга (буквально: «ходящий [под руками], когда его ударяют») — вид барабана.

Отважные лучники, в цель попадая по звуку… — Высшим достижением воинского искусства считалось умение поразить еще невидимую, но уже воспринимаемую слухом цель.

Там лучшие жили из дваждырожденных… // Радевших о жертвенном пламени… — В обязанности жрецов-брахманов входило раскладывание жертвенных костров, возлияние жертвы (молока или топленого масла) в огонь и чтение соответствующих молитв (совершенное без посредничества брахманов жертвоприношение считалось сначала не совсем эффективным, а позже сделалось вовсе недопустимым). «Дваждырожденными» («двиджа») называют также птиц (у которых сначала «родится» яйцо, а потом уже из яйца «вторично» рождается птенец). На этой игре значений строится множество мифо-поэтических ассоциаций в древнеиндийской эстетике.

…был чувствам своим господин… — То есть владел техникой йоги, «обуздывающей чувства», дисциплинирующей разум и тело посредством системы особых физических и умственно-психических упражнений.

Приверженцы дхарме, в поступках не двойственны были… — «Недвойственность в поступках» предполагает отсутствие деяний, целей и намерений иных, чем предписываемые «дхармой» соответствующей варны.

…что без омовений живут… — Вода считается божественной всеочищающей субстанцией: обязательные, хотя бы трехразовые, дневные омовения обусловливались поэтому не столько гигиеническими, сколько ритуальными потребностями.

А жертвы богам приносить не желавших исправно… — Жертвоприношение считалось важнейшим ритуальным и космическим актом.

Брак межсословный… — В разные времена существовало различное отношение к бракам между представителями различных варн: от полной терпимости в отношении смешения трех высших варн до категорического запрета его. В целом к межсословным бракам, как к размывающим структуру общества и увеличивающим социальную энтропию (индийская традиция и многообразие современных каст склонна объяснять имевшими место в прошлом смешениями варн), относились негативно. В эпические времена эти ограничения не были особенно сильны, но в связи с утверждением принципа наследования по мужской линии мужчинам из низших варн не разрешалась женитьба на девушках из более высоких варн, хотя обратное было возможно.

Дары принимая, о благе радетели были… — Предполагалось, что жрецы-брахманы чтением вед, совершением жертвоприношений, пением священных гимнов и другими добрыми делами радеют о всеобщем благе, создавая некий «духовный потенциал», превосходящий любые материальные совершенства; отсюда — идея поднесения брахманам даров, которые были тем большими, чем более знатен и богат был жертвующий.

Шесть мудрых порядков мышленья усвоены были // Мужами Айодхьи… — Подразумеваются шесть религиозно-философских систем индуизма, наиболее популярных в то время: Санкхья, Йога, Миманса, Ньяя, Вайшешика, Веданта. По существу, они являются лишь различными вариантами одной — объективно-идеалистической философии, наиболее последовательно воплощенной в системе Веданты.

Бахлийские лошади — то есть «выращенные в стране бальхиков» (отождествляется с современным Балхом).

Бхадрийской, мандрийской, бригийской породы был каждый // Из буйных самцов, называемых «Пьющими Дважды». — Перечисляются породы слонов, за каждой из которых стоит мифический предок, слон-держатель одной из сторон света. «Пьющие дважды» — постоянный эпитет слонов, которые вначале набирают воду в хоботы, а уже из хоботов отправляют ее во рты.

Мурва — разновидность конопли, из волокон которой изготовлялись особо прочные тетивы луков, а также — священные шнуры для представителей высших каст.

…Не из лона родившейся девы. — По преданию, царь Джанака нашел свою приемную дочь Ситу (что значит «борозда») лежащей в борозде во время ритуального пахания поля.

…хоть бы жизней он прожил десяток! — По представлениям индийцев, для вечного «я» нет смертей и рождений, оно лишь меняет телесные воплощения, странствуя из существования в существование.

Он время рассудком умел охватить и пространство. — То есть владел приемами йоги, наделяющей ее приверженцев рядом сверхъестественных способностей, как то: чтение и передача мыслей на расстоянии, способность мгновенно изменять параметры или вес своего тела, возможность быстро перемещаться в любую точку пространства-времени и т. п.

…с террасы, подобной луне в полнолунье… — Имеется в виду плоская дворцовая крыша, служившая в вечерние часы местом прогулок, свиданий, отдыха и т. п.; ее выбеленная поверхность, украшенная жемчугами и самоцветами, сверкает, как луна в ночи.

Ты старшая раджи супруга… — Не вполне понятно, что имеет в виду Мантхара, употребляя в своем обращении к Кайкейи слово «махиши» (буквально: «буйволица»), имеющее, по крайней мере, два значения: 1) «старшая жена царя» (в отличие от «младших») и 2) «законная царская супруга» (в противоположность «побочным»). Возможно, опираясь на второе значение слова: «законная супруга» (которыми были, помимо Кайкейи, также Каушалья и Сумитра), — Мантхара намекает и на возможность для Кайкейи стать «старшей женой», поскольку она, как самая младшая, уже является «любимейшей» (санскр. «приятама»). Другие — немногочисленные — места «Рамаяны», указывающие на статус жен, свидетельствуют о том, что «старшей» («махиши») была все-таки Каушалья, хотя, вероятно, скорее в плане возраста и приоритета в браке, чем с позиции «родовитости»; Кайкейи же — младшая, но «любимейшая».

Сияла подобно осенней луне… — В сухие осенние месяцы небо не закрыто облаками и воздух особенно чист и прозрачен; луна в это время года кажется особенно прекрасной.

У Рáгху потомка… — то есть у Рамы, который, принадлежа к Солнечной династии, является отдаленным потомком основателя рода Рагху («скорый»), в свою очередь — потомка Ману Вайвасваты.

Тридцать бессмертных — обычно «тридцать три» — число главных богов индийского пантеона: переносно означает всю совокупность богов и небожителей. Стороны света — подразумеваются боги, охраняющие восемь сторон света.

…словно месяца лик светозарный, // В ту пору, когда его демон глотает коварный. — Считалось, что лунные и солнечные затмения происходят потому, что бестелый демон Раху периодически проглатывает их, но светила, задержавшись на миг в пасти чудовища, лишенного туловища, благополучно выскальзывают из его глотки.

О бык среди Ману потомков… — Санскритское слово «ришабха» (буквально: «бык, буйвол») употреблялось в качестве обращения или титула в отношении лиц мужского пола и выражало крайнюю степень восхищения и уважения говорящего к адресату, приблизительно соответствует эпитетам типа «мужественнейший, храбрейший, сильнейший» и т. п. «Ману» прозывался каждый из четырнадцати великих Прародителей рода человеческого (само слово «ману» буквально значит: «человек»); здесь имеется в виду так называемый Седьмой Ману — Ману Вайвасвата — основатель рода Рагху, к которому принадлежал и Дашаратха, первый царь Айодхьи.

Кайкейи — врата в преисподнюю, морда кобылья… — Подразумевается так называемый «подводный огонь», имеющий облик гигантского лошадиного черепа и проживающий на дне Мирового Океана, воды которого он пожирает.

…его колесницы, // Что к югу стремилась… — В южной стороне света обитает бог смерти Яма; ослы в упряжке, колесница, влекомая к югу, черная и красная одежды женщин (цвета бога Ямы), несомненно, указывают на преждевременную смерть царя Дашаратхи.

Рáкшаси («та, от которой следует беречься») — демоница, питающаяся сырым мясом и человеческой плотью; как и демоны-ракшасы, ракшаси мешают жертвоприношениям лесных отшельников, похищая приготовленных для жертвы животных и продукты.

Даритель Света — Солнце, разъезжающее по небу в семиконной (по числу дней недели) золотой колеснице.

…совершим возлиянье // Водой, чтобы радже земному, почившему в благе, // В селеньях небесных не знать недостатка во влаге. — Живущие на Земле сыновья считались кормильцами и поильцами умерших предков: совершением особых поминальных жертвоприношений они обеспечивали предков (как намеревается поступить по отношению к своему умершему отцу царевич Бхарата) едой и питьем. С гибелью (из-за отсутствия потомства по мужской линии) рода предки на том свете испытывают муки голода, холода и жажды, низвергаются в подземный мир или же превращаются в неприкаянных призраков, бродящих среди людей.

Анкола (или анкотха) — растение с тонким ароматом («алангиум гексапеталум»), ядовитый сок которого использовался в медицине.

Вáрана (другое название — сету) — одно из священных деревьев, кора и листья которого использовались для приготовления лекарств и заговорных зелий; наделялось магической силой.

Би́льва — дикая лесная яблоня, чьи кисловатые плоды использовались для приготовления прохладительных напитков.

Áсана — индийский миндаль.

Мáдхука (буквально: «хмельная», от «мадху» — «мед, сладость, хмель») — дерево («бассиа латифолиа»), из цветов и семян которого добывалось масло и изготовлялось вино.

Бхáвья (буквально: «надлежащее», то есть «прекрасное») — небольшое дерево с ароматными плодами из семейства магнолиевых.

Огнистое зелье. — То есть по ночам на Читракуте при взошедшем месяце светятся волшебные травы и лекарственные растения.

Пуннага — мускатный орех.

Столица Куберы — волшебный город Алака, расположенный на склонах гималайской вершины Кайлаши, обители Куберы и Шивы.

…с неба на землю низвергнутая в наказанье // Звезда… — Считалось, что низвергнутые с неба за какие-нибудь проступки сияющие звезды падают на землю, превращаясь в черные, лишенные привлекательности метеориты.

…смертными узами Яма // Опутал… — Считалось, что бог смерти Яма, предварительно вынув из тела «душу», опутывает его затем крепкими нитями, отчего тело и теряет подвижность, окостеневает.

Как лук семицветный Громовника… — Для царя богов Индры, повелевающего грозами и небесными водами, луком служит семицветная радуга.

Летающий Ночью — постоянный эпитет демонов-ракшасов, разбойничавших преимущественно по ночам.

…как брахман святой… — На четвертой — последней — жизненной стадии благочестивый брахман был должен покинуть лесной скит и, бродя в одиночестве и блюдя аскезу, отойти, наконец, в мир иной. Равана, похоже, принял облик брахмана, находящегося в этой последней стадии, то есть отринувшего все мирское и питавшегося подаянием. Приведенное в тексте описание (особенно — «одеянье шафранного цвета» и «чаша для сбора подаяния», не обязательные для брахмана-отшельника), однако, скорее соответствует внешности буддийского странствующего монаха и является, таким образом, более поздним добавлением, каких немало в «Рамаяне».

…пламенел грозновещей планетой… — Подразумевается похожая на раскаленный уголь зловещая планета Марс, сулящая войны и несчастья; метафора, вероятно, относится к налитым кровью глазам Раваны.

…был Десятиглавый // Похож на трясину, где выросли пышные травы. — Распространенный в индийской поэзии образ бездонного колодца, заросшего травой и потому незаметного; символ опасности и коварства.

…жилицы небес и Куберы служанки… — Подразумеваются «апсары» — «небесные нимфы», услаждающие своей красотой богов и небожителей, а также волшебницы — «видья-дхары» и «якши», прислуживающие богу богатств Кубере (младшему брату Раваны) и проживающие в его гималайской столице Алаке.

Равану пламенем желтым ее одеянье // Объяло, как темную гору — пожара сиянье. — Здесь и далее в отношении Раваны настойчиво повторяются эпитеты «темный», «черный» и т. п., что должно свидетельствовать о неарийском (дравидийском или мунда?) происхождении владыки Цейлона-Ланки.

Небесною Гангой низверглось ее ожерелье… — Считалось, что река-богиня Ганга протекает во всех трех мирах; Небесная Ганга, в частности, отождествлялась с Млечным Путем.

…в ашоковой роще… — Ашока («безгорестная») — дерево, цветущее очень красивыми ярко-красными цветами.

Кадамба («науклеа кадамба») — дерево, цветущее ароматными оранжево-красными цветами.

Кóкиль, кояль — индийская кукушка функционально тождественна европейскому и персидскому соловью (который не водится в Индии).

Дáтьюха — птица галлинул, «камышница».

Мадху — первый месяц года по лунному календарю, соответствует марту-апрелю (другое название этого месяца — «чайтра», то есть «пестрый» или «красивый» — от созвездия Читра).

Нáлина — вид лотоса или водяной лилии («нелумбиум специозум»).

Чакравáка — красная казарка или нырок; считалось, что преданно любящие друг друга супруги-чакраваки должны разлучаться с наступлением ночи; тоскуя в разлуке, они издают протяжные, печальные крики.

Кутáджа — растение, чьи семена шли на изготовление лекарства.

Áрджуна («яркий») — название дерева («термипалиа арджуна») и его цветов.

Кéтака — название дерева («панданус одоратиссимус»), цветущего желтыми, приятно пахнущими цветами.

…отшельников мудрых фигуры // Застыли, надев антилоп черношерстые шкуры. — Совершенствующиеся в йоге лесные подвижники надевали прямо на голое тело одежды из грубо выделанной шкуры черной антилопы.

Сарджа («испускающее») — дерево, выделяющее пахучий млечно-белый сок («ватика робуста»).

...ливень, хлынув… // Заворожил затейливых павлинов… — Павлины радуются начинающемуся муссону, который для них означает конец изнуряющей жары и любовные игры с павами; распустив хвосты, они пляшут, радостным курлыканьем приветствуя проносящиеся по небу дождевые тучи.

Червец кошенильный — насекомые ярко-красного цвета, из которых приготовляли красную краску, шедшую на окраску тканей.

На миродержца Вишну… // Сон… // Нисходит… — Считалось, что плавающий по водам Мирового Океана бог Вишну (и поэтому имеющий прозвание Нараяна — «пребывающий в водах») засыпает с началом сезона дождей и просыпается весной — с началом нового годового цикла.

Небесные девы — то есть апсары (буквально: «из вод вышедшие»); олицетворение туманов.

Цари-полководцы забыли вражду… — С наступлением сезона дождей оказавшиеся вдали от жен, бросив все дела, спешат домой насладиться любовными ласками с супругами и любовницами.

Прúяка («милая») — название нескольких деревьев, в том числе кадамбы (см.).

Кахлáра — белая водяная лилия.

Бог великовластный — бог любви Кама.

…дворцов семиярусных… — В Древней Индии пределом высоты для зданий были семь этажей; обычно это были лишь царские дворцы.

С пучками священной травы… — Подразумевается обязательная при ритуальных церемониях трава куша с острыми стеблями.

Курился алтарь во дворце в честь луны превращений. — То есть дворец Раваны воспринимался также и как храм, где совершались положенные обряды и жертвоприношения по случаю смены фаз луны.

Пýшпака («цветочная») — волшебная колесница, летающая по воздуху. Такими колесницами обладали только боги, и, в частности, Пушпака принадлежала богу богатств Кубере, но была похищена у него Раваной, который перенес ее на Ланку и тщательно охранял. После победы над Раваной Рама полетел на ней в Айодхью.

Пáдма — белый дневной лотос, закрывающийся с наступлением ночи («нелумбием специозум»).

Тúлака — буквально значит: «зернышко сезама»; так называется искусственная родинка, по форме напоминающая зерно сезама, наносимая на лоб киноварью или порошком сандала. Имеет чисто декоративное значение (а отнюдь не свидетельствует о кастовой принадлежности, как принято думать на Западе), но в некоторых случаях может также указывать и на вероисповедание ее обладательницы: на ее принадлежность к тому или иному направлению шиваизма или вишнуизма.

Мáдхава (другое название — «вайшакха») — второй месяц весны по лунному календарю (соответствует апрелю — маю). Красноглазый — один из постоянных эпитетов Раваны; другой не менее распространенный эпитет — «Сильнорукий».

Не руки узрел Ханумана — Громовержца приметы! // На толстых руках золотые блистали браслеты. — В этом сравнении предполагается несколько рядов прямых и ассоциированных смыслов: темное тело Раваны уподобляется грозовой туче, а золотые браслеты на его руках — сверканию молний; с другой стороны, огромные руки Раваны сами по себе напоминают видом «ваджру», громовую стрелу Индры; наконец, возможен и намек на следы от «ваджры» Индры на руках Раваны.

Хранитель Мира — бог Вишну, вооруженный диском (см. Словарь).

Дыханье правителя ракшасов пахло паннагой, // Душистою мадхавой… — «Мадхава» («сладостная») в этом контексте может равновероятно предполагать и душистые цветы одного из видов мангового дерева, и особый хмельной напиток, изготовлявшийся из меда («мадху») или из плодов кадамбы.

Манкýка («колеблемая») — струнный инструмент.

Адáмбара, диндúма — разновидности барабанов.

Мáдхвика — хмельной напиток, приготовлявшийся из пальмового сока и меда.

Чампака — название дерева, цветущего желтыми, очень приятно пахнущими цветами; его пыльца шла на изготовление особого сорта пудры. Уддáлака — название растения («паспалум фрументацеум») и его цветов.

Áмра — разновидность манговых деревьев.

Мáруты отпрыск (отпрыск «марута»). — Имеется в виду Хануман, который был сыном одного из ветров («марута»), а именно — бога Вайю; «марута», таким образом, — патроним Ханумана.

Сантана («непрерывное») — название одного из пяти волшебных деревьев, растущих в саду рая Индры; исполняет желания. Его наличие в саду Раваны свидетельствует о необыкновенном богатстве царя ракшасов.

Пáрна («лист») — считавшееся священным дерево с большими листьями и прочной древесиной («бутеа фрондоза»).

Бúмба (или вимба, или вимва) — название дерева («момордика монодельфа») и его округлых блестящих розоватых плодов, с которыми обычно сравниваются женские губы (особенно — нижняя).

…Желанная всем, как прекрасного Камы подруга… — Подразумевается супруга Камы — Рати («Страсть»), богиня любовного наслаждения.

И образ ее… // С апокрифом сходствовал… — Обычно сияющая красотой Сита уподобляется божественному Откровению — Ведам, («шрути»); на этот же раз ее грустная прелесть сопоставляется с исполненным меньшей святости и благодати Преданием («смрити»).

Швадамштра («собачий клык») — растение («астераманта лонгифолиа»), цветы которого служили украшениями; также название наручного или ножного браслета (обычно из серебра грубой чеканки) с характерными конусообразными выступами, напоминающими зубы собаки.

Четыре мученья. — То есть сострадание, скорбь, горе и любовное томление.

Кумуда — белый лотос.

У Индры Хиранья-Кашипу не отнял супруги // Назад… — Контаминация нескольких мифов; скорее всего подразумевается Хиранья-Кашипу («обладатель золотого сиденья или одеяния») — предводитель демонов, враждовавший с богами, особенно с Вишну, который и убил его в конце концов. В иных мифах подвиги Вишну приписываются царю богов Индре, который похитил (и не вернул) любимую супругу Хиранья-Кашипу, из-за чего и началась вражда богов и демонов.

Как будто Брахма создал мир двоичный // Из скорлупы расколотой яичной. — Существует представление о Вселенной, именуемой «яйцом Брахмы», как о двоичном мифе: верх — низ, небо — земля.

Панава («озвучиваемый») — разновидность небольших барабанов.

Владетель большой колесницы (санскр. «махаратха») — постоянный эпитет Рамы, титул военачальника в Древней Индии.

Голáнгулы («коровохвостые») — вид обезьян.

Нарача — вид боевой стрелы с железным наконечником; áрдха-нарача (буквально: «полунарача») — сделанная из дерева боевая стрела, самый кончик которой окован железом; обе разновидности стрел считались лучшими и наиболее пригодными для битвы.

…Яма всевластный, с петлей наготове… — Бог смерти Яма накидывает на шею жертвы (то есть умирающего) петлю и тащит «испустившего дух» в царство мертвых.

…Творенья пернатые с третьего неба стряхнуло. — Одно из санскритских слов для «птицы» — «виха-га», то есть «по небу ходящая»; небеса представлялись в виде семи куполообразных сфер, находящихся друг над другом; на третьей сфере размещался дворец и сад Индры, где обитали райские птицы, — выше «третьего неба» никаких птиц не было. Шум, содеянный при попытках разбудить Кумбхакарну, был столь велик, что от него попадали все птицы с небес, вплоть до райских.

Шатáгхни («убивающий сотнями») — название военного орудия: что-то вроде тарана, представляющего собой камень или деревянный цилиндр с прикрепленными к нему торчащими во все стороны железными копьями.

Вход в преисподнюю. — Подразумевается обитающий в Океане так называемый «подводный огонь», чья морда в виде лошадиного черепа гигантских размеров служит одновременно входом в нижний мир.

Бог-разрушитель — Шива.

…как перед победой тройной — Самосущий… — То есть бог Шива перед победой над Трипурой (по другим мифам, Трипуру сжег бог Брахма) — см. Словарь.

Тал — пальма пальмира.

Сто луков имел он в плечах… — В ту пору лук был и наиболее распространенным инструментом для измерения расстояния, и мерой длины (разной для разных эпох и районов).

На левом глазу Кумбхакарны задергалось веко. // И левая длань задрожала, впервые от века. — Внезапная дрожь в левом веке или руке являлась дурной приметой для мужчин и хорошей для женщин (в правых — соответственно, наоборот).

Ашвакарна («лошадиное ухо») — название дерева («ватика робуста»).

...Казалось — грядет Всемогущий с жезлом воздаянья. — Имеется в виду либо бог времени и судьбы Кала, отождествляемый нередко с богом смерти Ямой, либо десятая, так называемая «грядущая», ипостась бога Вишну — Калки, представляющий собой всадника на белом коне, с жезлом воздаяния (карающим скверну и награждающим добро) в руках.

Обитель Брахмы — высшие небесные сферы, где обитают боги и скончавшиеся на поле брани герои.

…Копье, точно Краунча-гору пронзающий Гуха. — Гуха («тайна») — эпитет бога войны Скандхи или Картикейи.

Пулáстьи потомок — патроним Раваны и его братьев: Куберы, Вибхишаны и Кумбхакарны (в данном случае имеется в виду именно последний), возводивших свой род к одному из мифических Прародителей — Пуластье, святому мудрецу, духовному сыну бога-творца Брахмы.

Громовника внук. — Имеется в виду обезьяна Ангада; его отец Балии, старший брат царя обезьян Сугривы, убитый по просьбе Сугривы Рамой, являлся сыном царя богов Индры.

Бхáра («ноша») — мера веса, приблизительно равная количеству золота, которое был в состоянии поднять взрослый мужчина (около 120–130 кг).

Вайáвья, — то есть «принадлежащий богу ветра Вайю»: все боги, желавшие Раме победы над Раваной, передали свое чудесное оружие Раме.

Самосущий — обычно эпитет бога-творца Брахмы, но, поскольку в текстах на эпическом санскрите это определение применяется в отношении разных богов и поскольку «гибель мира» связывается скорее с Ямой-Калой или Вишну-Калки (у шиваитов — также и с Шивой), то здесь, вероятно, подразумевается один из последних.

…с отродьями Дану. — Имеются в виду титаны «данавы», враги богов, ведшие с последними длительные войны, но в конце концов побежденные войском богов и земных героев, возглавляемым Индрой; и боги и данавы происходят от одного отца Прародителя Кашьяпы, но от разных матерей (в частности, данавы — от Дану).

Десятиглавый и двадцатирукий — эпитеты Раваны.