«Избранные произведения в одном томе»

Ги де МОПАССАН

Избранные произведения

в одном томе

Мопассан — великолепный мастер психологического портрета, созидаемого самыми экономными, скупыми средствами, мастер художественной детали, как бы освещающей весь авторский замысел и заставляющей нас представить себе живую картину рассказываемого. Только такими особенностями да скрупулезным, тщательным выбором словесных красок, чему учил писателя Флобер, достигается необычайная сжатость, краткость мопассановской новеллы, краткость, при которой, однако, не теряется ощущение полноты и жизненной насыщенности.

Мопассан с необычайным художественным тактом и проникновением в жизнь умел отобрать материал, создавая картины действительности. Он хотел дать, как он выражался, «не банальную фотографию жизни, а воспроизведение ее более совершенное, чем сама действительность». Замышляя рассказ и при этом часто отталкиваясь от реального факта, он так перестраивал материал, что действовал «в ущерб правде, потому что правда не всегда правдоподобна».

Мопассан заботился о рельефном и волнующем изображении действительности. «Для меня, — говорил он, — психология в романе или новелле сводится к следующему: выявить тайное в человеке через показ его жизни».

На Мопассана-новеллиста влиял и французский фольклор, и литературные традиции веселого рассказа, идущие от времен Возрождения, в какой-то мере он опирался на опыт Лафонтена и Бальзака. Но он был по-своему уникальным, единственным рассказчиком во французской литературе. Он обновил искусство новеллы, поднял его на небывалую высоту. Антон Павлович Чехов говорил, что после Мопассана уже нельзя писать рассказы по старинке, что автор «Пышки» предъявил к атому жанру такие требования, которые теперь никому не дано обойти.

Собратья по перу признали Мопассана классиком литературы еще при жизни. Он обогатил реалистическую прозу своего времени проникновенным психологизмом, умением мастерски сплавить иронию и юмор с самым трезвым и обстоятельным живописанием. Его проза была чрезвычайно лапидарной, и в этом он явился прямым предшественником литературы двадцатого века.

Особенностью мопассановской манеры письма надо считать сугубую объективность, стремление изложить материал так, словно бы он существует независимо от автора и не имеет к нему отношения. Буржуазные критики даже обвиняли писателя в холодности и бесстрастии, в равнодушии к людям и жизни, как бы не замечая, что Мопассан желает добиться лишь максимальной убедительности и правдоподобия повествования. Зачастую факты в его прозе столь красноречивы, что не требуют никакой авторской оценки, никакого авторского вмешательства. Если бы, например, в новелле «В порту» автор позволил себе какое-то высказывание, какую-то оценку от себя, новелла только бы проиграла! Однако и при всей сдержанности Мопассана немало его рассказов содержат почти открытое выражение эмоций художника. Форма исповеди, форма монолога некоего рассказчика придает новелле оттенок особой искренности, а позиция автора в большинстве случаев не остается для читателей секретом.

Про Мопассана можно сказать, что он писал кровью, тоскуя и страдая за человека. «Я склонен думать, — признавался он в одном письме, что было для него само по себе редчайшим делом, — что у меня бедное, гордое и стыдливое человеческое сердце, то старое человеческое сердце, над которым смеются, а оно волнуется и заставляет страдать…»

Это история утраченных иллюзий, несбывшихся надежд и преданных чувств. Не трагедия, но — тихая, незаметная драма человеческой жизни…

Уложив чемоданы, Жанна подошла к окну; дождь не переставал.

Всю ночь стекла звенели и по крышам стучал ливень. Нависшее, отягченное водою небо словно прорвалось, изливаясь на землю, превращая ее в кашу, растворяя, как сахар. Порывы ветра дышали тяжким зноем. Рокот разлившихся ручьев наполнял пустынные улицы; дома, как губки, впитывали в себя сырость, проникавшую внутрь и проступавшую испариной на стенах, от подвалов до чердаков.

Выйдя накануне из монастыря и оставив его навсегда, Жанна жаждала наконец приобщиться ко всем радостям жизни, о которых так давно мечтала; она опасалась, что отец будет колебаться с отъездом, если погода не прояснится, и в сотый раз за это утро пытливо осматривала горизонт.

Затем она заметила, что забыла положить в дорожную сумку свой календарь. Она сняла со стены листок картона, разграфленный на месяцы, с золотою цифрою текущего 1819 года в виньетке. Она вычеркнула карандашом четыре первых столбца, заштриховывая все имена святых вплоть до 2 мая — дня своего выхода из монастыря.

Голос за дверью позвал:

— Жанетта!

Жанна ответила:

— Войди, папа.

И в комнату вошел ее отец.

Барон Симон Жак Ле Пертюи де Во был дворянином прошлого столетия, чудаковатым и добрым. Восторженный последователь Жана Жака Руссо, он питал нежность влюбленного к природе, лесам, полям и животным.

Аристократ по рождению, он инстинктивно ненавидел девяносто третий год; но, философ по темпераменту и либерал по воспитанию, он проклинал тиранию с безобидной и риторической ненавистью.

Его великой силой и великой слабостью была доброта, такая доброта, которой не хватало рук, чтобы ласкать, раздавать, обнимать, — доброта творца, беспорядочная и безудержная, подобная какому-то омертвлению волевого нерва, недостатку энергии, почти пороку.

Человек теории, он придумал целый план воспитания своей дочери, желая сделать ее счастливой, доброй, прямодушной и нежной.

До двенадцати лет она жила дома, а потом, несмотря на слезы матери, была отдана в монастырь Сакре-Кёр.

Там отец держал ее в строгом заключении, взаперти, в безвестности и в полном неведении дел людских. Он желал, чтобы она возвратилась к нему семнадцатилетней целомудренной девушкой, и собирался затем сам погрузить ее в источник поэзии разумного, раскрыть ей душу и вывести из неведения путем созерцания наивной любви, простых ласк животных, ясных законов жизни.

Теперь она вышла из монастыря сияющая, полная сил и жажды счастья, готовая ко всем радостям, ко всем прелестным случайностям жизни, которые представлялись ее воображению в дни праздности, в долгие ночи.

Она походила на портрет Веронезе своими блестящими белокурыми волосами, как бы обесцветившимися на ее коже, аристократической, чуть розоватой коже, оттененной легким пушком, который напоминал бледный бархат и был чуть заметен под ласкою солнца. Глаза Жанны были синие, той темной синевы, какою отличаются глаза голландских фаянсовых фигурок.

Около левой ноздри у нее была маленькая родинка; другая была справа на подбородке, где вилось несколько волосков, до того подходивших к цвету ее кожи, что их с трудом можно было различить. Она была высокого роста, с развитой грудью и гибкой талией. Ее чистый голос казался иногда чересчур резким, но искренний смех разливал кругом нее радость. Нередко привычным движением она подносила руки к вискам, как бы желая пригладить прическу.

Она подбежала к отцу, обняла его и поцеловала.

— Ну что же, едем? — спросила она.

Он улыбнулся, тряхнул довольно длинными, уже седыми волосами и протянул руку к окошку:

— Неужели тебе хочется отправиться в путь в такую погоду?

Но она молила его ласково и нежно:

— Поедем, прошу тебя, папа. После полудня погода разгуляется.

— Но мама ни за что не согласится.

— Согласится, обещаю; я беру это на себя.

— Если тебе удастся ее уговорить, я не возражаю.

И она стремглав бросилась в комнату баронессы. Ведь этого дня отъезда она ждала со все возрастающим нетерпением.

С минуты поступления в Сакре-Кёр она не покидала Руана, потому что отец не разрешал ей никаких развлечений раньше установленного им срока. Только два раза возили ее на две недели в Париж, но это был опять-таки город, а она мечтала лишь о деревне.

Теперь ей предстояло провести лето в их поместье «Тополя», в старом фамильном замке, стоявшем на скалистом побережье близ Ипора, и свободная жизнь на берегу моря сулила ей бесконечные радости. Кроме того, было решено подарить ей этот замок, чтобы она постоянно жила в нем, когда выйдет замуж.

Дождь, ливший непрерывно со вчерашнего вечера, был первым большим горем в ее жизни.

Но через три минуты она выбежала из комнаты матери, крича на весь дом:

— Папа, папа! Мама согласна; вели запрягать.

Ливень не прекращался; он даже, пожалуй, усилился, чуть только карета подъехала к крыльцу.

Жанна собиралась уже сесть в экипаж, когда с лестницы спустилась баронесса, поддерживаемая с одной стороны мужем, а с другой — рослою горничной, хорошо сложенной и сильной, как парень. Это была нормандка из Ко; на вид ей можно было дать по меньшей мере двадцать лет, а ей еще только что минуло восемнадцать. В семье барона с ней обращались почти как со второй дочерью, потому что она была молочной сестрой Жанны. Ее звали Розали.

Главная обязанность Розали состояла в уходе за ее госпожой, непомерно располневшей за последние годы из-за расширения сердца, на которое она постоянно жаловалась.

Баронесса, сильно задыхаясь, сошла на крыльцо старого особняка, взглянула на двор, по которому стремительно текла вода, и заметила:

— Право же, это неразумно.

Муж, по обыкновению улыбаясь, ответил:

— Но ведь вы так пожелали, мадам Аделаида.

Баронесса носила пышное имя Аделаиды, и муж прибавлял к нему всегда «мадам» с оттенком чуть насмешливого уважения.

Она снова двинулась вперед и с трудом поднялась в экипаж, рессоры которого сразу осели. Барон поместился рядом с нею, а Жанна и Розали уселись на скамейке напротив.