«Избранные произведения. Том I»

Ким РОБИНСОН

Избранные произведения

I том

КАЛИФОРНИЙСКАЯ ТРИЛОГИЯ

(цикл)

Три романа — три разных взгляда на судьбу жителей округа Ориндж, а точнее, на судьбу всего человечества.

Вот, например, Америка после атомной войны. Жители округа Ориндж с тоской вспоминают ушедшие времена мирового господства. Но ничего не хотят сделать для его восстановления…

А вот Америка перенаселенная, находящаяся на грани экологической катастрофы. И группа юных персонажей, пытающихся найти своё место в этом угрожающе-безразличном мире…

И, наконец, Америка, ценящая дары природы и берегущая то, чего не достаёт в её недрах. Но оказывается не всех жителей округа Ориндж заботит экологическое благополучие мира…

Книга I. ДИКИЙ БЕРЕГ

На далеком горизонте проплывают иногда черные военные корабли, да волны выносят порой мертвые тела на берег округа Ориндж — вот и все признаки того, что в мире есть что-то, кроме разрухи, пустошей, банд, живущих грабежом могил. Некогда цветущий край стал диким берегом. Но даже здесь прошлое дарит надежду…

Часть I. Сан-Онофре

— Мы же не ворье кладбищенское, — объяснил Николен. — Только выкопаем гроб и снимем с крышки серебро. Открывать не будем, тихо-мирно зароем обратно. Чего тут плохого? Так и так эти серебряные ручки зазря пропадают под землей.

Все пятеро задумались. Садящееся солнце заливало нашу долину янтарным светом, тени от куч плавника на широком песчаном пляже дотягивались до валунов у подножия обрыва, на котором мы сидели. Каждое переплетение отполированных морем коряг могло оказаться могильным холмиком. Я представил, как разгребаю грязь и что нахожу внизу…

Габби Мендес бросил камешком в пролетавшую чайку.

— Ну и чем это лучше кладбищенских воров? — спросил он Николена.

— Кладбищенский вор оскверняет само тело. — Николен подмигнул мне. В подобных делах мы всегда действуем на пару. — А мы ничего такого не будем. Искать запонки или пряжки, снимать кольца или там золотые зубы рвать — нет!

Кристин Мариани икнула.

Мы сидели на скале над устьем реки: Стив Николен и Габби, Кристин и Мандо Коста, Дел Симпсон и я — старые друзья, выросли вместе, здесь, над обрывом, собирались почти каждый вечер, спорили, говорили, строили воздушные замки — впрочем, воздушные замки — это по нашей с Николеном части. Под нами, у первой излучины реки, сушились перевернутые рыбачьи лодки. Приятно было сидеть на теплом песке с друзьями, глядеть, как играет солнце на гребнях волн, и знать, что дневная работа закончена. Меня слегка клонило в сон. Габби снова кинул камешком в чаек, но птицы, не обращая внимания, опустились возле лодок и затеяли ссору из-за рыбьих голов.

— Накопаем серебра — станем королями толкучки, — продолжал Николен. — И королевами, — добавил он, глядя на Кристин. Та кивнула. — Захотим, так все скупим. А захотим, двинем вдоль побережья. Или на материк. И вообще, будем делать, что вздумается.

«А не то, что тебе отец велит», — подумал я. Однако, сказать по правде, слова его меня завели.

— А как узнать, на каком гробе серебряные ручки? — спросил все еще не убежденный Габби. — Чтоб зря не копать.

— Ты бы слышал, что старик говорил про тогдашние похороны, — сказал Николен. — Генри, расскажи им.

— Они тогда жуть как боялись смерти, — сообщил я тоном знатока. — Поэтому и устраивали пышные похороны, не хотели думать, как там все на самом деле. Том говорит, на похороны тратили до пяти тысяч долларов.

Стив одобрительно кивнул.

— Он говорит, каждый гроб обивали серебром.

— Он еще говорит, мол, люди ходили по Луне, — откликнулся Габби. — Только я не полечу туда следы искать.

Но я почти убедил его; он знал, что Том Барнард, который учил нас (Стива, Мандо и меня так уж точно) грамоте, начнет расписывать старинную роскошь во всех подробностях, только попроси.

— Всего-то делов — дойти по бетонке до развалин, — продолжал Николен, — и найти богатый могильный камень.

— Могильный камень с бриллиантовыми серьгами? — поддразнил Габби.

— Том не велит туда ходить, — напомнила Кристин. Николен откинул голову и засмеялся:

— Том просто боится. — Потом он сделался серьезнее. — Это понятно, после всего, что он пережил. Но там никого нет, кроме помоечных крыс, да и те ночью спят. Он не мог знать наверняка, мы там не были, ни днем, ни ночью. Однако, прежде чем Габби успел на это указать, Мандо взвизгнул:

— А то! — громко ответил Николен.

— Говорят, мусорщики, если поймают, обязательно съедят, — сказала Кристин.

— Твой отец позволит тебе уйти от больных или с огорода днем? — спросил Николен у Мандо. — Ну и у нас такая же история, только хуже. Копать придется ночью. — Он понизил голос: — Тем более ночь — самое время раскапывать могилы на кладбище.

Он рассмеялся, глядя на испуганную физиономию Мандо.

— Раскапывать могилы на берегу можно в любое время, — сказал я как бы про себя.

— Я могу достать лопаты, — сказал Дел.

— А я — принести фонарь, — сказал Мандо. Он торопился показать, что не боится. И вот мы уже сидим и составляем план. Я выпрямился и стал слушать внимательней. Вообще-то я немного удивился. Мы с Николеном и раньше много чего задумывали: поймать в западню тигра, или поискать затонувшие сокровища возле бетонного рифа, или выплавить серебро из железнодорожных рельсов. Но когда начинали обсуждать, рано или поздно обнаруживались какие-нибудь практические сложности, так что все это был просто треп. Однако теперешний замысел требовал от нас просто-напросто пробраться в развалины (а мы всегда божились, что только об этом и мечтаем) и раскопать могилу. Мы обсудили, в какую ночь мусорщиков почти наверняка не будет на кладбище (в полнолуние, заверил Николен Мандо, когда гуляют привидения), кого нам взять с собой и от кого таиться, как расплющить серебряные ручки, чтоб они годились на обмен, и все такое.

Красный солнечный диск коснулся океана, похолодало. Габби встал, потер зад и сказал, что на ужин у них дичь. Мы тоже встали.

— А что, ведь сделаем, — решительно сказал Николен. — И я, черт возьми, готов.

Я откололся от остальных и пошел по краю обрыва. На пляже внизу отливные озерца поблескивали темным серебром. У каждого была красная каемка — маленькие подобия огромного океана за ними. По другую руку от меня извивалась меж подступавших к морю холмов долина, наша долина. Деревья на холмах качали ветками под вечерним бризом, поздняя весенняя зелень в свете заходящего солнца казалась пожухлой. На многие мили вдоль берега ели, пихты и сосны колыхались, словно волосы огромного живого существа. Я шел, ветер колыхал и мои волосы. На изрезанных оврагами склонах не угадывалось никаких следов человека (хотя люди там были); только деревья — высокие и низкие, секвойи, сосны, эвкалипты — да темные холмы, спускающиеся к океану. Я шел по янтарному краю обрыва, и я был счастлив. Мне и в голову не приходило, что мы с друзьями вступаем в лето, которое… которое переменит нас всех. Сейчас, несколько месяцев спустя, когда я пишу об этом, а на дворе лютует зима, какой на моей памяти еще не было, у меня есть преимущество: я знаю, чем все кончилось, — все, что началось с нашей вылазки за серебром. И дело не столько в том, что после этого случилось, сколько в том, чего не случилось, в том, как мы обманулись. И в том, к чему почувствовали вкус. Понимаете, я изголодался: не в смысле — хотел есть (это всегда), но по другой жизни. Мне надоело только ловить рыбу, рубить дрова и проверять силки. А Николен изголодался еще сильнее.

Однако я забегаю вперед. Когда я шагал по крутому обрыву между лесом и морем, у меня не было ни предчувствий, ни опасений, ни желания прислушаться к советам старика — только радостное волнение. Я свернул на южную дорогу к нашей с отцом маленькой хижине. Запах сосновой смолы и соли щекотал ноздри. Я захмелел от голода и волнения и уже воображал куски серебра размером с дюжину десятицентовиков. Мне пришло в голову, что мы с друзьями наконец-то сделаем то, что много раз хвастливо обещали сделать, — и по телу у меня пробежала приятная дрожь. Я перепрыгивал с корня на корень и думал: мы вторгаемся на территорию мусорщиков, проникаем на север в развалины округа Ориндж.

В ночь, которую мы выбрали для похода, с океана тянуло туманом, белесые клочья призрачно отсвечивали под ущербной луной. Я ждал в хижине, у самой двери, слушая, как храпит отец. Час назад он заснул под мое чтение и теперь лежал на боку, положив мозолистую руку на вмятину возле уха. Отец у меня хромой и не шибко быстро соображает — это его лошадь покалечила, я тогда был еще маленький. Мама, пока была жива, всегда читала ему перед сном, а когда умерла, он послал меня к Тому учиться. «Пойдет нам обоим на пользу», — сказал он по обыкновению с растяжкой. И, похоже, не ошибся.

Я грел руки над потухшими углями, потому что дверь оставил приоткрытой и с улицы тянуло холодом. Снаружи большие эвкалипты у дороги качались на ветру, то появляясь в дверной щели, то исчезая. Раз я увидел, что кто-то под ними стоит, но тут в дом вплыл клок влажного тумана. Он принес запах речной сырости, а когда рассеялся, под деревьями уже никого не было. Мне стало не по себе. Скорее бы ребята пришли. Слышался только отцов храп, да еще капало с деревьев на крышу.

«У-уху, у-уху». Оказывается, я задремал, и Николен разбудил меня своим кличем. Очень похоже на большую ущельную сову, только совы кричат раз-два в году, так что, по-моему, для тайного зова это не очень. Впрочем, все лучше, чем кашлять кугуаром, как хотел сперва Николен — так и пулю схлопотать недолго.