«Новое назначение»

Секретарь задумался, потом растерянно улыбнулся и поинтересовался:

— А я вам звонил или еще нет?

Зашился парень, бывает, посочувствовал я.

— Раз я уже здесь, значит звонили. Иначе чего бы мне тут делать?

— Товарищ Дзержинский хочет вас видеть, — сообщил секретарь очень довольный тем, что ему так быстро удалось выполнить поручение начальства. — Подождите, он скоро освободится. И свои документы сами у него подпишете — будет быстрее.

Ждать пришлось около получаса. Не сказать, что долго, но я успел заскучать, а положить в приемной какие-нибудь газеты или журналы, чтобы скоротать время, пока не догадались.

Но наконец-то из кабинета Дзержинского вышел посетитель — немолодой, как принято нынче — с бородой и усами, в круглых очках, в слегка мешковатом, но чистом костюме. Придерживая дверь, человек обернулся и сказал:

— Do widzenia.

Так. Опять Польша. Не удивлюсь, если этот немолодой товарищ окажется польским коммунистом, а то и членом Польского ревкома. А еще — не дай бог, если мой вызов к товарищу Дзержинскому тоже связан с братьями-славянами.

— Проходите, товарищ Аксенов, — кивнул секретарь, хотя ему полагалось вначале доложить обо мне начальнику, а уж потом приглашать. Вдруг у шефа другие планы? Впрочем, везде свои правила.

— Разрешите, товарищ Дзержинский?

— Садитесь, — Председатель ВЧК кивнул на кресло для посетителей. Дождавшись, пока я усядусь, Феликс Эдмундович спросил:

— Владимир Иванович, как вы относитесь к Польше?

Несмотря на то, что я ждал чего-то подобного, сердце слегка сжалось. Ну не хотелось мне на польский фронт, хоть убейте! Если бы я представлял, как остановить Красную армию, пока она из освободителя не превратилась в оккупанта — сам бы побежал. А так... Не хочу.

Тем не менее, ответил:

— К Польше отношусь хорошо, люблю польских писателей — Тетмайера, Сенкевича.

Чуть не ляпнул — особенно Станислава Лема и Анджея Сапковского, но успел сдержаться.

— А что, Казимеж Тетмайер уже переведен на русский? — удивился Дзержинский.

— Что-то переведено, что-то нет, — пожал я плечами, про себя матерясь. Мог бы и Сенкевичем ограничиться. Автор «Крестоносцев» уже точно переведен.

К счастью, Феликс Эдмундович не стал углубляться в такие тонкости. Зато спросил: