«Запрещенные друг другу»

Запрещенные друг другу

Арина Александер

— Вал, нам нужно поговорить. И дело не только в Марине, вернее, в ней тоже, но… — сглотнула Юля, не зная, с чего именно начать.

— «Но»? — выдохнул с шумом Вал, пытаясь унять метавшееся сердце. С ним всегда так. Стоило увидеть её — как сразу скачок давления. И не только в крови. В паху тоже становилось тесно, словно и не было только что близости.

— Я хочу сказать, что… нам нужно… что это конец, — отступила она вглубь кабинета, выбрав безопасную дистанцию.

Трясло её так, что было даже видно невооруженным взглядом. Хотелось бы знать, почему? Разве он враг ей? Разве он способен навредить ей?

Прекрасно знал, о чем пойдет речь, однако не спешил подыгрывать. Пускай даже не надеется. Сама пришла. Снова. Каждый раз она попадала в его объятия по доброй воле. Как бы ни ломало его, как бы ни влекло — он ни разу не взял её силой. Всё было добровольно. Всегда. Так в чем же тогда проблема? Почему после четырех дней абсолютной тишины она ворвалась к нему в кабинет и залепила пощёчину? Из-за женской солидарности? Похвально. Даже не сомневался, что Военбург приукрасит их ночь на свой манер, но… на что надеялась сама Юля? Что после её оглушающей подачи он признает свою «вину» и бросится к Марине с предложением? Этого она ждала?

Честно? Запутался. Видел, чувствовал, осознавал, что есть у Осинской к нему чувства. Что небезразличен, а что не так, почему осознанно отталкивает его, делает и себе, и ему больно — так и не смог понять. Если хреново, возникли проблемы, тогда зачем обрывать связь? Почему не рассказала, не поделилась наболевшим? Неужели думает, что он бы не помог? Если же решила вернуться в семью — тогда к чему недавняя близость? Что-то типа дембельского аккорда? Тогда зря. Если она надумала и на этот раз включить заднюю — придётся разочаровать её. Или она сейчас объяснится, рассказав всё как есть, не таясь, в открытую, или ему самому придется поговорить с Глебом и добиться для неё свободы. Иных вариантов у него не было.

Спокойно присев на край стола, Вал скрестил на груди руки, и приготовился слушать очередную песню о том, что им нельзя, что это неправильно. Что ещё? Ах, да, что о них скажут люди. А ему наср*ть. Если уж на то пошло. И на людей этих, и на их мысли. Его на данный момент заботило сосем другое.