«Ловец акул»

Беляева Дария

Ловец Акул

Ганди подметил, что зло зависит от добра в том смысле, что те, кто собрался вместе для совершения злодеяний, должны быть преданы друг другу и верить в свое дело.

(Тимоти Снайдер)

Вопль первый: Дурик

Смотрел я такой на спичку и думал: а огонек-то какой будет? Представилось четко, как вспыхнет, хотя я знал — не увижу ни черта. Головка у спички еще не горела, а перед глазами у меня уже был, возник такой язычок мелкий, оранжевый, а потом красный, как кровь.

Но это я еще не зажег спичку, это я еще думал: поживу на свете минутку.

Чего это я тогда медлил? А не медлил бы, ничего б и не случилось, ни хорошего, ни плохого. Я глянул в окно, но мне оттуда как будто нихуя было не видно, заволокло все молочной пленкой такой, ни деревьев, ни дорожек, а какой-то только туман.

Ну, мне так все и представлялось про мою жизнь. Я поэтому и откинуться-то хотел, по этой самой причине.

Дышать, я думал, стало тяжело, хотя вроде бы это чушь все про то, что от газа тяжело дышать. Как от газа умирают? Я не знал. По-тихому, вроде. Вон баба, соседка бывшая соседки нынешней, или кто там, она голову в духовку заснула, но это ж надо умереть раком, в этом какая-то обида есть на мир.

Ну а я думал: умру с огоньком. И когда я об этом думал, меня на такое ха-ха пробивало вообще. То есть, надо понимать: я прям с огоньком этим и умру, как только он загорится.

Хотел я, чтоб рвануло-то? Да не без этого. Ну вот, если так подумать, мне восемнадцать лет было, да? И понимал я: молодым умру, и ничего от меня не останется, и никто не вспомнит, какой там Вася Юдин жил на этой Земле, и когда. Тем более, так-то если, есть же в мире Василий Юдин и поприличнее, это наверняка. Вот он лекарство там изобретет от рака и всякого такого, будет гордый сын человеческий, а я кто? Да я никто, я стану кусочком земли, про который все тоже забудут, и пройдет тысяча лет, и сто тысяч лет, и тут инопланетяне уже ссать будут на могиле моей, а где же эта моя мелкая, крошечная даже, жизнь? Что она принесла?

Вот я как бы рассудил (это из-за винта, может), что ничего хорошего я привнести в мир не могу, я в этом плох был со школы. Не, я как бы маленький был, я поделки всякие делал из шишек и пластилина, но тупо было бы соорудить ежа такого перед смертью лбу здоровому. Типа на, цените потомки. Да и потомки-то какие? Ну разве что Юречка найдет себе какую-нибудь бабцу с нервами крепкими и сердцем мягким, да и то не мои это будут потомки.

Ну и короче, про что я подумал-то? Я подумал: взорву тогда квартиру.

Ненавижу, подумал, себя, Господи, это беда, умереть хочу страшно, но вот еще соседи мне тоже не нравятся, а нравится мне, знаете, вот размах. Мысли размах, идеи. Вот я убью себя, но это будет такая новость восемьдесят шестого, комсомолки будут плакать, комсомольцы мужественно держаться, Юречка утрет слезы единственной рукой, гробы, гробы, гробы, а главное — никакого Васи.

Вот чего я хотел.

Ну лады, это все такие терзания у меня внутри, типа жизнь головы моей, сердца, там, моего, чушь всякая и не интересно вообще. А что случилось-то, Васька? Это меня, короче, Бог спросит. И тут я такой расскажу историю, она будет простая.

В общем, мы с друзьями винтанулись, но мне не пошло, и такая у меня жизнь оказалась мерзкая, как будто под лупой. Уже лето наступило, и я шел такой, мозги-то отшибло, и всего трясет, шел и вообще не понимал, зачем я здесь. Надо было на квартире оставаться с ними, портвейн плодово-выгодный пить, ждать там, как попустит, но мне вдруг липко стало, и радио орало так, что сердце разрывалось, и, короче, я оттуда почти вывалился. Они мне такие:

— Ты куда, Васька, тебя ж загребут!

А я такой:

— А и ладно! Вот пусть и загребут меня! Пусть что угодно там меня!

А может я даже и этого не сказал, тем более зубы скрежетали так. Тут меня схватило, значит, я домой дойти не мог, исходил наш этот, ПГТ, от края до края. Ну, от винта бывает такое, когда постоять спокойно не можешь, все время идти куда-то надо, делать что-то. Когда по кайфу вмазался, оно и здорово, в носу ковыряешь — и то не зря, великое дело делаешь, ну да.

А тут у меня такая вот стала бессмысленная жизнь, а еще и в жар бросает, а потом в холод, и уже однохуйственно, что там цветет, что там живет, какая-то наоборот бездна черная от всего.

Вот я ходил такой, и мне о бате моем думалось. Батя мой, он себя убил, потому что у меня язык за зубами не держится. Он себя убил, потому что я ему сдуру ляпнул там кое-что. Вот, и я думал: а голова же батя-то! Дело-то хорошее!

Вот где батя, думал я? Согласно официальной доктрине, в пизде батя и больше не страдает. Ну а если страдает (их ж не отпевают даже, самоубийц), то как бы тоже не так уж плохо, зато мамочка ему больше мозг не выносит. Все одно — выиграл батя.

Идея, я так подумал, вообще-то гениальная. Он себя убил, и я себя убью, а мамочка с Юречкой пусть хоть в десна целуются, пусть там удовлетворяют друг друга как хотят, две великих личности, две глыбы человеческие.

А я один, решил я. Ну, сопли всякие пошли, сами знаете. Типа там не любит меня мамочка, а Юречке ручку оторвало, все равно его не брошу, потому что он хороший.

Я ж тупой. Реально, без шуток. Как бы умный, он бы что сделал? Он бы пошел и наладил быт семейный. Так, Юречка, мальчик годков двадцати пяти, бросай бухать, иди в студенты опять, а там наука что сделает? Наука тебе руку пришьет, как нехуй делать. Однажды. Мамочка, совершай свои порошковые подвиги на фабрике порошковой. Батя, лежи в земле, ты ж этого и хотел?

А я? А я работать пойду.

Но работать я не хотел. Я хотел винтиться и умереть. Я собой не горжусь, но как-то все навалилось, и я понял, что пойду и лучше умру. Ну, не стал пацан запариваться, а? Вот, а вроде взрослый человек. Но я думаю, людей нельзя считать взрослыми в восемнадцать, людей в восемнадцать нужно отстреливать. Вот тогда заживем, наконец-то.

Еще, вот это прям хорошо помню, как-то так одуряюще пахло песком горячим, как Юречке там, в Афгане, наверное. И я подумал: ты как дышал-то там, родной? Это тоже еще раздражало и на лад настраивало на нужный. Но вообще-то решение серьезное, надо над ним подумать.

Вот я решил: приду домой, если нет никого, ни хуй тогда с Васькой, убью его. Не было никого.

Дома песком не пахло, а пахло маминым новым сервантом югославским, лаком и деревом, знаете, и простоквашей этой дурацкой, которую мама из молока делала, и еще чем-то, и я почему-то подумал — смертью моей так пахнет. А может галюн был просто, тут уже никто не скажет.

Квартирка у нас вообще маленькая была, все знают, какая — хрущевочка тоненькая, унылая до скрежета зубного, до ужаса. Комнат — две. Одна — мамочке с батей, одна — Юречке со мной. Не, квартира для Заречного вообще-то нормалек, но не для жизни, не для любви.

На самом деле, есть подозрение у меня, что у матери ко мне любви не возникло, потому что квартира была двухкомнатная, и четыре в ней человека — это ей казалось много. Сделался лишний, значит. Ну и да, а там все по накатанной. Бог мне возьмет и скажет: да нормально, Вась, ты чего вообще, и в однушке детей растят, которых я посылаю. Но мамочка, не такая она. Была бы однушка, она бы и Юречку удавила. Ну, или батю, что скорее.

Вот, и я посмотрел на квартиру так, словно не видел ее никогда: обои в цветочек дурацкий забыл, забыл поликлинично-зеленые стены на кухне, забыл ковер протертый, забыл сервант проклятый на неустойчивых ножках, забыл рассаду на балконе и старый диван с пружиной адской, и Юречкину гитарку, которая ему без надобности, и освобожденные на лето от всякой ваты окна, и табуретки, которые дед смастерил и в наследство отставил.

Вроде и не убого жили, но как-то уныло, с печалью во взгляде, не? У меня дикая тоска стала по какой-то другой жизни, по чему-то, чего я не знал и не понимал еще.

Пошел я в комнату, взял гитару Юречкину и подумал: песня если сыграется, не буду себя убивать. Но песня не игралась никак, очень уж быстрые были пальцы, мозги за ними и не поспевали. И мне почему-то захотелось плакать, хотя песня-то веселая была, просто она не получилась.

Я все не мог на месте усидеть, пошел пожарил себе яичницу с хлебом, думал, хоть поем, но аппетита не стало (это винт еще играл). Пахло вкусно, и я подумал: Юречка поест, позабочусь о нем тоже. И яичница была сама по Юречкиному рецепту, он мне ее так всегда делал.

Ну, это я до того подумал, как решил квартиру взорвать. А когда про газ мне идея пришла, я уже думал только о том, что невыносимо это — жить.

Вообще, если так посмотреть, человек он для любви, для счастья рождается. Он, когда рождается, он этого ждет — что его любить будут. А оказывается, что хуй тебе, а не любовь с радостью, за этим вообще не сюда. А за чем тогда? Зачем тогда?

Вот такие меня мысли обуревали грустные, и про батю еще. Я как-то хорошо и внезапно вспомнил, какие у него глаза были, когда я, счастливый и радостный, ему сказал, что Юречка живой, что он в Ташкенте, в Союзе. Я так улыбался сам тогда, я так был счастлив.

— Но как так-то вообще? — мне батя сказал. А я что-то с рожи своей улыбку стирать не стал, не смог, правда рад был, как никогда. Ну, я и сказал:

— Руку ему, бать, оторвало.

Но живой же, живой! Подтекст тут такой был, что живой он, батя, и мы будем жить! Батя не понял нихуя и с окна кинулся. Вообще-то с пятого этажа и несмертельно упасть можно, но он как-то голову разбил. Неудачно все получилось.