«Истинная Германия»

ИСТИННАЯ ГЕРМАНИЯ

Когда в прекрасные дни конца августа 1918 года мы продвигались вдоль возвышенности Нуврон-Вентгра, в одном из покинутых окопов мы нашли труп высокого юноши,— каска сползла ему на глаза, рот был открыт. Смерть застала его за чтением, и он так и остался сидеть, но голова запрокинулась, и книга упала на землю рядом с ним, небольшая книга в блекло-розовом переплете с желтоватыми крестиками. Я поднял ее. Это была антология немецких поэтов, вышедшая в Кельне во время войны. Пока я рассматривал книжку, Эмиль, мой ординарец, приподнял каску, чтобы взглянуть на лицо; из ужасной раны с жужжанием вылетел рой мух.

Что читал он, когда смерть застигла его? Лилиенкорна, Рихарда Демеля, Франца Верфеля? Или изумительные переводы из Бодлера, Малларме и Рембо, которые благодаря Стефану Георге превратились в немецкие поэмы? Не знаю. Но я долго хранил это послание, оставленное мне неизвестным юношей,— книгу, благодаря которой через окопы донесся до меня голос истинной Германии. По антологии я ознакомился с основами новой германской поэзии, и это пробудило во мне желание глубже вникнуть в нее.

По окончании войны я понял, что необычайное взаимодействие, существующее между народами, называется поэзией. Понял, почему Гийом Аполлинер мог писать по-французски в манере Генриха Гейне прекраснейшие стихи о Германии, в которых можно было бы почувствовать влияние Гюго и Шиллера, Арнима и Нодье. Трудно себе представить, какой контрабандой являлись во время войны эти стихи. Сам Аполлинер был смущен, он чувствовал, что они подвергают его опасности. В ту эпоху поэты были объяты страхом. Перечисляя в первом издании «Европы» названия главных артерий столиц, Жюль Ромен не решился написать «Фридрихштрассе», он перевел «Рю-Фредерик», чтобы это звучало более по-французски. При подобном унижении человеческого достоинства, что чувствовал я, знавший наизусть «Тристана и Изольду»? Я отправился на фронт добровольцем, я с радостью помогал бить Германию, но мне во что бы то ни стало нужен был чистый воздух, и я хранил в душе, как мечту, ту, другую Германию, запретную.