«В горах северного Прибайкалья»

О. К. Гусев

В ГОРАХ СЕВЕРНОГО ПРИБАЙКАЛЬЯ

(ЗАПИСКИ

ПУТЕШЕСТВЕННИКА-НАТУРАЛИСТА)

М., Издательство «Мысль», 1964

Сейчас, когда я пишу эту книгу, прошло уже больше четырех лет со времени нашего последнего путешествия по Байкальскому хребту. Но чем дальше удаляются в прошлое дорогие для нас дни экспедиций, тем чаще и чаще прекрасные воспоминания возвращают меня к этим местам.

Я снова вижу наш лагерь на крутом берегу Байкала, походные палатки, тяжелые рюкзаки, привалы и ночевки у костров, встречи с медведями, отвесные кручи скал, необозримые моря стелющегося кедра, бесконечную усталость и бесконечную радость в глазах друзей — Юрия Никифорова, Александра Карамышева, Аркадия Вели-жанина, Николая Оводова, Ларисы Лазаренко.

Замечательные картины внезапно всплывают перед моим мысленным взором: длинные гряды гор по берегам Байкала, сперва высокие и рельефные, затем все более и более низкие и плоские и, наконец, едва заметные за голубовато-белой далью, — особенно красивыми они бывают поздней осенью, когда гольцы уже сверкают свежими снегами, а кроны лиственниц наполняют воздух спокойным сиянием червонного золота; белые полосы кучевых облаков, висящих над хребтами; множество глубоких падей, прорезавших сверху донизу горные призмы, и сам Байкал с его бесконечными анфиладами мысов, в солнечный и штилевой день.

Я вспоминаю те особые чувства, те редкие минуты восторга и вдохновения, которые мы пережили на перевалах, когда перед нами раскрывались таинственные горизонты.

И что же, думаю я, мы сделали для того, чтобы передать людям тот скромный опыт, те знания и наблюдения, те впечатления, которые нам удалось приобрести в экспедициях?

Давно уже вошли в историю экспедиции Ливингстона и Нансена, Пржевальского, Скотта и других известных путешественников, проложивших первые дороги по неизведанным мирам.

Говоря о путешествии в «дальние концы мира», И. А. Гончаров замечает, что «всякое из них оставляет надолго неизгладимый след или колею, как колесо, пока дорога не проторптся до того, что все колеи сольются в один общий, широкий путь».

Было время, когда во всем Северном Ледовитом океане путешествовал чуть ли ни один Нансен, в Центральной Азии — одна-единственная экспедиция Пржевальского, а во всей Сибири, так же почти сам-друг, — не менее знаменитый Симон Паллас. В наши дни в одной только Сибири ежегодно «закрывают» последние белые пятна сотни экспедиционных отрядов, и все их многочисленные колеи быстро сливаются в один общий, широкий путь.

Экспедиции наших дней во многом не отличаются от путешествий прежних времен. Так ли уж важно, в самом деле, быть обязательно первым, и верно ли, что «человек двадцатого века знает свою планету», а «почва земного любопытства истощилась»? Стоит вспомнить крупные географические открытия, сделанные только в нашей стране в последние десятилетия, чтобы убедиться, что это не так.

Но дело не только в этом. Каждый новый путешественник всегда заново открывает для себя открытые другими миры и каждый раз снова и снова поражается тому беспредельному океану неизведанного, который окружает его в экспедициях. В паше время уже не удастся открыть гигантский горный хребет, что было возможно еще лет тридцать — сорок тому назад, но наше время имеет свои крупные открытия.

Впечатления от современных экспедиций, сотканные из наблюдений, переживаний, мыслей, воспоминаний и надежд, так же глубоки и ярки, как и впечатления от самых интересных путешествий прошлого. Цельной и искренней жизнью любого из современных экспедиционных отрядов — будь то топографы, зоологи, ботаники, почвоведы или геологи — правит страстная увлеченность своим делом.

Они с восторгом готовятся к экспедициям, с энтузиазмом и радостью в них работают. Они чаще всего ведут поиски на родной земле, но чувство родины развито в них не меньше, чем в людях, путешествующих по дальним странам. Их работа требует много труда, лишений и немалого риска.

И, может быть, колеи современных экспедиций потому так быстро сливаются в один общий путь, что мы мало пишем о своих экспедициях, отдавая все свободное время научным делам.

Многие чувствуют, что писать о современных экспедициях стало труднее, многие думают, что подобные описания отжили свой век.

Книга о большой экспедиции, как и о любом большом деле, интересна уже сама по себе, но описание маленькой, рядовой экспедиции требует нового содержания и новых форм изложения, что крайне трудно научиться делать.

И все же нужно писать о современных экспедициях, нужно рассказывать о людях, которые в них работают, об их преданности делу, об их нелегком труде, чтобы многочисленные колеи современных экспедиций не исчезали бесследно.

Когда в мыслях мы снова ночуем у костров, пробираемся сквозь стланик, охотимся на медведей и коллекционируем птиц, нам очень хочется еще раз пройти со старыми друзьями по знакомым звериным тропам. Я верю — мечты сбываются!

Мы обязательно должны поехать на Байкал, говорю я каждый раз, как только мы собираемся все вместе.

— Это было бы просто великолепно, — отвечает мне Велижанин.

— Решено, — говорит Хатабыч.

РЕШИТЕЛЬНО,

МЫ ЕДЕМ ПО ЗООПАРКУ

ано утром катер вышел из района Больших Котов и взял курс на север вдоль западного побережья озера Байкал. Стояла удивительная погода: мы знали, по небу плывет яркое солнце, но сейчас мы не могли его видеть — оно не в силах было пробиться сквозь плотную беловатую мглу, тяжело припавшую к воде.

Мимо рубки сплошным потоком проносились мелкие, но хорошо заметные капли воды. Берега были совсем не видны, катер долго пробирался на ощупь, и только к десяти часам утра туман рассеялся настолько, что стали заметны силуэты высоких гор.

Был виден Приморский хребет — цепь закругленных сопок, до самых вершин покрытых сосновыми лесами и прорезанных многочисленными короткими падями. Внизу, у берегов Байкала, росли сплошные леса из сибирской лиственницы, и зелень там приобретала веселые, яркие оттенки.

Во многих местах горы обрывались в озеро невысокими скалами, а сосновые леса чередовались с неширокими участками горных степей, придававших местности бурый, осенний колорит. По склонам гор были видны многочисленные следы пожаров — ветровалы, сухостойные деревья, обнаженные осыпи.

В одиннадцать часов дня над берегами еще висели последние клочья рассеянного тумана. Низко, над самой водой, струились прозрачные голубоватые полоски; временами они скрывали подножие гор, и тогда далекие мысы казались слегка приподнятыми над водой.

К этому времени появились очертания противоположного берега озера. Там, над Баргузинским хребтом, длинной ровной полосой уже нависли густые кучевые облака. Над Байкалом небо совершенно очистилось, и только из-за Байкальского хребта иногда появлялись небольшие облачка кремового цвета.

На озере стоял полный штиль. Такой же покой был и у нас на душе. Кончились долгие сборы и связанные с ними неизбежные волнения; мы плыли к заветной цели, о которой мечтали уже давно, плыли в интересное место — на очарованный берег, где до сих пор удалось побывать только очень немногим и куда только два раза вступала нога орнитолога.

Голоустная… Харгина… Багульдейка… крыши домиков, приютившихся вдоль пологой пади. Еще пятьдесят километров к северу — и сосновые леса уступают место горной степи. Невдалеке от мыса Крестового исчезают последние островки сосновых лесов.

Берега кажутся совершенно безжизненными. За день пути мы видели всего несколько сизых чаек, двух длинноклювых крохалей и черного коршуна, отлетевшего на шесть километров от ближайшего берега. Когда катер был километрах в семи от берега, на его палубу залетели шмель и несколько мелких серых ручейников.

В шесть часов вечера осталась позади бухта Берхии, за которой снова стали попадаться участки сосновых лесов. Над водой появился вечерний туман. Катер вошел через Ольхонские ворота в Малое Море и бросил якорь в районе Загли.

Севернее острова Ольхон ландшафты изменились: чаще стали встречаться обнаженные щебнистые склоны, в падях росли низкие корявые лиственницы — свидетельство частых и сильных ветров. Остались позади Онгурены, мыс Рытый, и уже было видно то место, где приморский горный хребет плавно переходил в Байкальский.

Горы стали массивнее, их пики острее, в распадках и у вершин с юго-восточной стороны лежало еще много прошлогоднего снега. Здесь начинались наши будущие владения.

Утром 15 июня, простившись с губой Заворотной, где была вторая ночевка, мы продолжили путь на север. Больше уже не встречалось скучных мест. Катер проплывал мимо огромных скал, всюду на берегах стояла глухая, дремучая восточносибирская тайга, и на добрую сотню километров к северу нельзя было рассчитывать встретить ни одного населенного пункта.

Мы все были на борту катера и с интересом наблюдали за берегами, которые теперь не казались безжизненными. Создавалось впечатление, что жизнь там бьет ключом. Я стоял рядом с капитаном, когда услышал громкий голос Велижанина.

— Да не туда, не туда смотрите. Правее, за черной скалой. Два… три… нет, два… четыре, четыре. Да вот они, вот, вот.

Эх вы, слепая команда!

Слепая команда, тесной кучкой сбившаяся на носу катера, увидела наконец то, что давно уже заметил Велижанин в неясном мареве просыпающихся берегов.