«Под солнцем Севера»

Ф. С. Леонтьев

ПОД СОЛНЦЕМ СЕВЕРА

Художник А. В. Шикин

М., Государственное издательство

географической литературы, 1962

ПЕРЕД КОНЦОМ ПОЛЯРНОЙ НОЧИ

Летом 1937 года из Владивостока в бухту Амбарчик пришел пароход, на котором прибыла паша арктическая экспедиция. Геоботанический отряд экспедиции сразу же двинулся на юг, в тундро-лесные дали «Колымской землицы», где занялся изучением растительного покрова долины реки Омолона и прилегающих к ней водораздельных пространств.

К концу осени растительность этой обширной долины, ранее ботанически не обследованная, была нами описана и закартирована. Заканчивая во мраке полярной ночи смоленский поход, мы накануне нового года добрались до Островного, на берегу Малого Анюя.

Если нам и удалось стереть «белое пятно» на карте растительности Советского Союза и обследовать земли, пригодные для оленеводства и сельскохозяйственного освоения в бассейне Омолона, то в таком же изучении нуждалась теперь и северная окраина района, непосредственно прилегающая к морю. И там нужно было выявить естественные оленьи пастбища, определить их кормовое достоинство и составить геоботаническую карту района.

Весенний поход к морю нам предстояло начать из Пантелеихи. Туда и нужно было отправиться в ближайшие дни.

В первых числах января мы выехали на собаках из Островного. Каюром был мой спутник по смоленскому походу Тихон Щербаков — работник разъездной фактории.

Позади остались ворота Анюйской крепости. Словно возникшая со старинной гравюры, виднелась квадратная, с узкими бойницами башня, напоминавшая усеченную пирамиду.

Когда-то крепость была облесена оградой из лиственничных бревен. Ныне случайно уцелела лишь малая часть ограды — в том месте, где к ней были пристроены две островновские избы. Не сохранились и распашные деревянные створы крепостных ворот на железных кованых петлях с тяжелыми крюками: от них остались лишь следы поржавелых железных скоб.

Сначала крепость была расположена на одном из островов Малого Анюя, и называлась она Островною крепостицею или просто — Островное. Остров находился на несколько километров выше нынешнего селения, но так как это место стало размываться рекой, крепость пришлось построить на возвышенном левобережье; старое название крепости перешло и на возникший здесь населенный пункт.

Островное (по-чукотски — Пальхен) когда-то славилось ярмаркой. Ее подробно описал Ф. Ф. Матюшкин, учившийся в Царскосельском лицее вместе с А. С. Пушкиным, назвавшим своего товарища «человеком с блуждающей судьбой». Матюшкин участвовал в путешествии Ф. Врангеля по северным берегам Сибири и посетил крепость. В ней в то время находилось около тридцати домов и яранг, раскинутых в беспорядке. Посередине размещались казармы и дом для начальства с канцелярией.

После чукотского праздника «оленьих рогов» на островновскую ярмарку съезжалось много пароду, и тогда все дома с их тускло освещенными ледяными окнами, а также яранги превращались в гостиницы. Места не хватало, и большинство прибывших, несмотря на мартовские морозы, размещалось на открытом воздухе у костров под колыхавшимся в темном небе полярным сиянием.

Чукчи, ламуты, юкагиры, чуванцы и иные местные народности приезжали на ярмарку с мехами песцов, черно-бурых лисиц, выдр и других промысловых зверей. Они привозили также выделанные оленьи шкуры, моржовые ремни, тяжелые мамонтовые бивни и много другого добра.

Приезжали на собаках и русские купцы со своими товарами: котлами, топорами, медной, жестяной и деревянной посудой, иглами, огнивом. Выкладывали порох и свинец для дроби, вино казенное, алое сукно и ситец, папушки (пачки) табака, кирпичный чай, бисер…

Простые сердца кочевников легко поддавались на приманку: народ пил «сердитую воду», беспечно веселился и уступал за бесценок привезенное на ярмарку добро. К концу десятидневного торга и угарного веселья многие кочевники уезжали с ярмарки закабаленными должниками.

После людского шума и истошного воя нескольких сотен ездовых собак Островное снова погружалось в дремотное спокойствие и тихую жизнь захолустья.

Мы миновали это достопримечательное место и, несмотря на полярную ночь (почти круглые сутки темно, лишь в полдень часа два длятся сумерки), двинулись к устью Погындена. Впрочем, полярная ночь была уже на исходе.

По мере удаления от Островного горы расступались. Из-за горизонта выглянул край луны. Казалось, дальние деревья охвачены пламенем пожара. Вот, словно огромная раскаленная сковорода, поднялась полная луна, и на ее фоне четко обозначились темные очертания лиственниц с ветвями, отходящими под прямым углом. Теперь движение «сковороды» стало заметным; опа медленно плыла вдоль горизонта, постепенно отрываясь от древесных вершин.

Впереди над укрытыми снегом травами и мелкими кустарниками возвышались прямые стволы «кореянки» (корейской ивы — чозении). Она является первым вестником растительной жизни на галечниках, отмелях и речных островах.

Северную границу распространения чозении к западу от Анадырского хребта обычно проводили через верховья Большого Анюя, Омолона и Колымы. Теперь мы могли внести изменения и границу эту провести от реки Анадыря по-новому, значительно севернее, то есть по низовьям Омолона и правых притоков Малого Ашоя.

Корейская ива в пашей стране нигде, кроме Дальнего Востока и Восточной Сибири, не растет и относится к так называемым эндемикам[1]. Вместе с тем она реликт[2] далекого прошлого, когда на месте Берингова моря и пролива была суша.

По льду Малого Анюя мы продвинулись вдоль опушки леса. Кое-где над снегом под напором ветра шелестело сухое былье вейников и среди них вейник Лангсдорфа; он теряет свою зелень осенью, сразу же после снегопада, и олени им не интересуются.

За рощей ивы-кореянки показались невысокие, прижатые друг к другу стволы русской ивы с ее прутьевидными ветвями.

Над снежными сугробами в подлеске алели замерзшие сережки красной смородины. Никто ее не собирает, и почти весь урожай остается на кустах. Смородина сама себя засевает, дружно прорастает весной, ее кусты разрастаются в чащобы.

На малом привале мы подкормили собак, те свернулись клубочками на снегу и притихли. Вскоре на пылающем костре забулькала в котелке снеговая вода. Нас согрел подкисленный смородиной горячий чаи.

Вокруг костра оттаяла земля, и на ней обнажились остатки трав и опавшая осенью листва тальника. Перед нами оказалась луговина: топорщились соломины злаков и веточки хвоща. Отогрелись заснеженные космы застрявших на стволах и ветвях деревьев топких трав, оставшихся после прошлогоднего весеннего половодья, когда поверх места, где мы сидели, мчались бурные воды реки. На нижней части ближайшего ствола молодой ивы выделялись свежие погрызы коры — следы заячьей кормежки. Рядом росла дикуша — черная смородина, известная под названием алданского винограда.

Затерянный среди снегов, наш костер был маленьким огоньком по сравнению с полыхавшим над нами полярным сиянием. Но огонек был нашим другом. Подвинувшись к нему поближе, хотелось долго глядеть, как в нем, потрескивая, весело пылает сушняк. Однако надо ехать дальше.

Подкрепившись, мы увязали посуду и снедь в сани и снова двинулись по долине. В пойме стали попадаться крупные деревья с зеленовато-серой корой — тополи. Вне пределов поймы они не встречаются. Помимо Малого Анюя, растут они в долинах Омолона, Олоя, Большого Анюя и других рек нашего района.

Душистый тополь — верный попутчик чозении вплоть до ее северного предела распространения. Произрастая цепочкой и рощами вдоль речных проток, он даже издали привлекает внимание своим могучим ростом (до двух десятков метров). Стоит отойти отепляющей речной струе в сторону, как на нем появляется сначала сухая вершина, а вскоре гибнет и все дерево.

Мы убедились, что тут, как и в долине Омолона, выросли высокие (не ниже тополя), стройные лиственницы; они узкой полосой вытянулись вдоль русла реки, кое где соприкасаясь с березой. Береза Каяндера наиболее пригодна для поделки нарт и иных хозяйственных нужд, и за ней охотятся так же, как и за ценным пушным зверем. В этом основная причина постепенного обеднения долины Малого Анюя березой на северной границе ее распространения. В отличие от чозении и тополя одиночные березки иногда взбираются на южные сухие крутогоры коренных берегов.

Близ устья Погындена нам довелось выручить из беды местного колымчанина. Он двигался на санях по льду Малого Анюя, и вдруг его лошадь провалилась.

Мы оставили на привязи собак и побежали к лошади. Животное почти целиком скрылось подо льдом, над поверхностью виднелась только холка и торчали уши. Сани стояли на краю провала. Воды в нем не оказалось, и лошадь осталась не только живой, но даже сухой.

Вырубая лед, мы обнаружили, что он имеет двухъярусное строение, при котором образуется так называемый «сушник». Объясняется это явление тем, что вскоре после того, как река замерзнет, уровень воды в ней сильно понижается, и между льдом и водой оказывается свободное пространство. В сильную стужу, когда морозы нередко превышают пятьдесят градусов, поверхность воды подо льдом также замерзает, образуя нижний этаж льда. На нем-то теперь и стояла лошадь. Дружными усилиями мы освободили ее и разъехались в противоположные стороны.