«Дурман-трава»

Дурман-трава

РОМАНТИКИ ВОЗВЫШЕННОЕ ЧУВСТВО…

Как быстролетно время.

Случай свел меня с Владиславом Смирновым-Денисовым в фольклорной экспедиции у Белого моря. Был он высок, худощав, полон энергии и, как показалось тогда, смотрел на весь мир чуть свысока, ибо только что получил ученую степень и еще не обжился с новым своим состоянием. Как позднее выяснилось, то была лишь поза от избытка сил и желания свернуть горы, неосуществленных замыслов: эта уверенность изливалась на нас от его приспособленности к жизни, от силы, знания и умения, когда все, к чему бы ни прикоснулся, кипело в руках.

Уже тогда я заметил у него широкий круг пристрастий. У каждого озерца вдруг добывает он походную снасть, чтобы промыслить на ужин рыбы (но что значит зеленоватая щучонка-травянка перед пудовым таймешком, которых лавливал в сибирских порожистых реках). Вдруг увидит в крестьянской избе черную доску, давно пылящуюся в красном углу, на которой и лика-то не распознать, потрет ладонью и тут же восхитится художеством, определив время, работу и мастера. Подхватит топор, и тот сразу и послушно, прикладисто прильнет к жесткой руке, запоет, погонит слоистую витую щепу точно по отбитой черте. Возьмется за нож и, усердно корпя вечерами, только чтобы зряшно не убивать время, вдруг выпестует из соснового поленца статуэтку. (Одна из них и поныне стоит у меня на столе, привезенная из летнего песенного похода.) Ему ничего не стоит изладить стол или посудницу, шкаф или скамью, срубить зимовье. Это истинный умелец, и от мастеровитости живет во всех повадках Владислава уверенность в себе. Позже я понял, что, несмотря на свою умелость, он оптимист, романтик, странствователь, искатель приключений. Впервые он убежал из дому девятилетним, и дорога его из Ленинграда в Москву длилась несколько дней. Позднее где только не побывал он и за что только не брался: был рыбаком, матросом, инструктором по туризму, боксером, рабочим на буровой, студентом, грузчиком, охотником-промысловиком, коллектором, комсомольским работником, журналистом, редактором. Однажды страсть к путешествиям привела Владислава к русскому писателю И. Соколову-Микитову. Он привез слепому красивому старцу клешню гигантского краба, пойманного в Тихом океане, и прикованный недугом к дому мечтатель Соколов-Микитов грустно признался: «Как завидую вам… А мне уже нигде не бывать».

Дорога не живет без человека: он торит ее, он ее одушевляет, но и сам образ пути, сладко очаровывая, постоянно терзает душу скитальца, склонную к перемене мест. Дороги хороши не только тем, что их преодолеваешь, но более всего тем, что о них можно долго помнить, тешиться ими, украшать воспоминаниями оставшуюся жизнь. При всем том настоящий путешественник не блуждает беспричинно ради утехи и забавы, убивая время и ноги, пригнетая душу долгой телесной усталостью, чтобы после, возвратившись в городской «раек», отходить мощами и радоваться ладности и размеренности домашнего быта. Настоящий путник не разрушитель, он творец, делатель, он ходок по стране по «нужде устроения и украшения», ему надо после себя оставить заделье, что-то крайне полезное и необходимое всем, или открыть, изведать, помочь, обустроить. Я однажды в шутку спросил Владислава, а что же ты, милейший, оставил на тех дорогах, что не грех вспомнить. И он перечислил, став серьезным, насупив брови: поставил, дескать, своими руками три сруба — две охотничьи зимовки и рыбацкую избу, сработал два стола красного дерева и четыре — простого, десятка два деревянной скульптуры и столько же рельефной скульптуры по дереву, отреставрировал несколько десятков икон, одну резную дверь, построил три лодки… Но кроме того, постоянно тянул лямку сезонника работяги, коему ох как трудно и неласково достается скитальческая копейка…

Но пришло время, и Владислав засел за учебу: университет, кандидатская диссертация, Пушкинский дом, где работал семь лет. Итогом дружбы с Соколовым-Микитовым стала чистая, любовно написанная книга о известном русском мастере слова.

Вот оно, сопротивление и борение, и единение противоположных желаний, гнездящихся в душе: но в результате столкновения стихий победила третья, давно дремавшая будто, но и постоянно напоминавшая о себе — П р о з а.

Ныне в большой чести писатели-реалисты. Думалось мне, что мечтатель вовсе исчез с литературного горизонта. Но нет-нет и пробиваются новые ростки романтики, полотна, окрашенные романтической дымкой. Как давно был Дюма, целую вечность назад, но, оказывается, время его не миновало, все новые, и новые поколения искренне льют слезы над его вымыслами. Да и пройдет ли когда время рыцарских и приключенческих романов с их столкновениями безумных страстей, роковыми клятвами, массою совпадений и злоключений и с категоричностью окончательных решений (жизнь-смерть), когда добро безусловно побеждает. И поныне любимые писатели, как и в пору моего детства, Дюма, Джек Лондон и Жюль Верн. Только раньше мы читали их в отрочестве, теперь же зачастую поклонники уже увенчаны сединами. Близится конец двадцатого столетия, и все живое на земле переживает с мучительной страстью и тайным испугом исход века и роди́ны нового: вместе со склонностью к мистике, как бывало не однажды, снова пробуждается в человеке поклонение ко всему, что принакрыто романтическим флером. Читатель ищет отвлечения от будничной равномерной жизни, ему хочется страстей, чтобы отголоски книжных, пусть и чужих, волнений хотя бы ненадолго, но скрасили такую прозаичную жизнь.

Значит, и проза Смирнова-Денисова не случайна, в ней наглядны все уроки романтизма, накопленные за века. Как и положено в романтической литературе, присутствует обязательная тайна, побеги, приключения, громадная черная собака с человечьим взглядом, природная чаша с самородным золотом, есть обязательное побуждение к добру, к подвигу, который нужно исполнить во благо Родины, презирая страдания. И конечно же добро побеждает зло.

Нет нужды пересказывать прозу Смирнова-Денисова.

Лучше откройте книгу и углубитесь в нее…

Владимир Личутин

Через открытый полог палатки далеко вниз по долине была видна лента Кызыра, подсвеченная солнцем. Мы часто поглядывали в ту сторону, откуда еще третьего дня должен был вернуться каюр Серафим Саганов со связкой в шесть оленей: привезти почту, курево, продукты, новости из других партий. Это солнечное утро было пятнадцатым в его пути из Верхней Гутары.

Только мы сели завтракать, как услышали голос лайки Буски, а вскоре — и характерный скрип оленьих ног и хруст шагов по ягелю. Подойдя к нам, Серафим не улыбнулся по обыкновению, и руки невесело пожимал, потом молча принялся развьючивать оленей. Мы недоумевали. Однако, зная его характер, никто из нас первым не решался начать разговор. Не любил этого старый охотник. Мы изучили его привычки, оттого и ждали, когда сам он соберется с мыслями и уж потом поведает о происшедшем с ним за эти недели.

Когда багаж был сложен в кладовую-палатку, олени пущены на отдых под дымокуры и мы успели прочитать письма, Серафим, подойдя наконец к костру, сказал:

— Разбился Пафнутий Андреич Долецкий у Пятого… Изломало мужика, живого места нет… Нашел его в четырех часах хода от избы радистов… Насилу узнал…

— Жив, жилец ли?..

— Где сейчас-то?

— В городе, в больнице…

Серафим говорил так, будто сердился на всех.

— Нашел-то как, Серафимушка?

— Ночь к вам шел… — недовольно проворчал каюр.

— Завтракать будешь? — спросил студент Федя, бывший в отряде за кухарку, расторопный, хитрый и обаятельный. Серафим, устало посмотрев на него, мотнул головой.

— Не буду. Спать буду… — Потом постоял, подумал… И стал укладываться на оленью подстилку возле костра.

Посудачив о происшедшем, мы стали расходиться — без толку было ждать речей: устал человек. Сколько дней был в дороге и ночь последнюю не прилег: торопился, знал наше волнение. Не дождались бы сегодня, пришлось бы кому-то на связь идти к Пятому ключу — трое суток хода по тайге. Там рация, там всегда кто-то дежурил из людей экспедиции, партии которой были разбросаны по руслам рек Гришкиной и Васькиной, Казыра и Кызыра. Мы стояли на Кызыре, партия из семи человек. Пришлось бы радировать, коль не явился бы Серафим, в поселок Верхнюю Гутару: мол, не дождались Саганова. И значит, надо посылать на его поиски вертолет.

Люди возвращались из маршрутов в этот день раньше обычного. На памяти у каждого были слова каюра о несчастье с Долецким. «Старики-геологи» бывали с Долецким вместе в поле, хаживали и в маршруты, «из одной миски щи хлебали». Однако не всякий его понимал, но, жалеючи геологическое дело, терпели. Был он неровен, нападала на него мрачность. В тайге удобны люди уравновешенные, терпеливые, открытые. Долецкий был скрытным. Ходил даже слушок, что одного начальника партии он крепко отвалтузил. Вспоминали, что произошло это после пропажи у Долецкого его собачонки Фроси, очень доброй, ластящейся ко всем сучки. Фрося всегда бывала с хозяином в тайге, во все сезоны полевых работ. Впрочем, так никто и не узнал, за что попало красавчику Вьюноше (так его успели прозвать геологи), чуяли, однако, — за дело темное, иначе не исчез бы он так поспешно из отряда; да и почему не отстаивал своих попранных начальнических прав? Это особенно было подозрительно… Но все домыслы были на слуху, на длинных досужих языках, а толком так никто ничего и не узнал…

Долецкого по-прежнему брали в партии: он все умел, был неприхотлив, крепко сколочен и вынослив, мог работать за троих, словом, репутация за ним шла честного человека. Звали его в экспедиции Пашей, чаще — Пафнутей.

Когда явилась к стоянке последняя пара маршрутчиков, студент Федя под одобрительные реплики затормошил Серафима.