«Мышастый конь Лютый»

Ольга Савкина

Мышастый конь Лютый

В ночь, когда ударили первые осенние заморозки, брата вывели из конюшни и больше его Грифель не видел. Артист был вожаком в их табуне, теперь лошади стояли растеряны и подавлены. Грифель волновался, тревожно ржал и бил копытами в заднюю стенку стойла, но Артист не отзывался, лишь его запах ещё беспокоил оставшихся лошадей.

Вдалеке по ночам гремело и ползло что-то большое и страшное, месило и чавкало грязью. Советские войска отбивали Польшу. Шёл октябрь 1944 года.

179-й гвардейский артиллерийско-минометный полк дислоцировался в Родниках. Полторы тысячи голов, людских и лошадиных, перемещались по селу, казалось бы, хаотично, но была в их суете непонятная мирным жителям закономерность. Впрочем, никаких мирных жителей в Родниках давно уже не было, одни лишь измотанные войной бабы, старики и дети. Полковой штаб разместили в помещичьем доме. Радиотелеграфисты заняли дальнюю комнату: лейтенант, два сержанта, двое рядовых. Станции у кавалерии были маломощные, и с начала войны донесения всё больше доверяли связным на лучших лошадях. А то и вовсе как придётся, на своих двоих.

Гавриил Демьянович Савкин вышел из штаба в половину десятого и пошагал размеренно за село и дальше пролеском на северо-восток. В пятнадцати верстах от Родников, в поместье Суфчине была большая конюшня. Если после немецкой бомбёжки в июле лошади не разбежались, то у Савкина был шанс обзавестись конём – уже два месяца он был пешим.

– Дядя Гаврила! – тонкий голос окликнул уже прилично отошедшего от села Савкина. Тот встал, развернулся всем корпусом. Навстречу, прижимая локтем трёхлинейку, бежал Петька Радимов.

– Чего шумишь?

– Дядя Гаврила, ты в Суфчин? Пошли вместе, меня отправили фураж искать.

– Пойдём, только тихо. Мало где недобитки остались.

Пошли. Гавриле было тридцать пять, но рядом с юным Петькой он казался почти стариком. Больше всего Савкин хотел домой. Он ужасно устал от войны, но её не прятался. В Сибири осталась жена Анисья и четверо детей. До войны Савкин работал в колхозе счетоводом, на фронт ушёл одним из первых, попал под Москву на курсы радистов и оттуда – в 179-й миномётный. Так всю войну с одним полком и прошагал. Теперь, на польской земле, было понятно, что хвост фашистской гадине прижмут. Но сколько это займёт, год или два, Савкин не знал. Усталость сменялась отчаянием, тот гневом и так по кругу. Война всё никак не кончалась, своя земля под ногами сменилась чужой, и нужно было просто вытерпеть, как терпят бабы в схватках.

Петька шагал вприпрыжку, как все молодые, у которых от избытка энергии внутри разжималась пружина. Ни фашистов, ни чёрта, ни смерти Петька не боялся, хотя насмотрелся на первых, второго и третью за два года уже вдоволь. Он прибился к полку голодной весной сорок второго. Над сиротой сжалились, поставили на довольствие и записали в помощь интенданту. Однако война есть война, со временем дали и винтовку. Так шестнадцатилетний Петька Радимов оказался в Польше и смешно, в подскок, шагал рядом с молчаливым Гаврилом.

– Дядь Гаврила, а ты какую лошадь хочешь? – молчание Петьке давалось с трудом.

– Какая будет, – Савкин шёл размеренно, экономя силы.

– А вот если бы тебе сказали, выбирай, Гаврил Демьяныч, любую, ты б какую взял?

– А какие есть?

– Ну там, красивую или быструю? Или, можа, выносливую?

– Я бы, Петька, правую взял.

Петька недоумённо остановился и посмотрел в спину идущего Савкина.

– Дядь Гаврила, а правую – это какую? – Побежал опять вприпрыжку за радистом.

– Отстань, Пётр, ты придумал, тебе и решать, кто у тебя там справа привязан, – Савкин усмехнулся.

Осенний лес резал глаза красками. Докуда хватало взгляда раскинулись холмы с зелёной травой, которые пересекали там и сям лесочки красные, жёлтые, тёмно-зелёные и бурые. Над всей этой красотой висело свинцовое небо и светило нежаркое осеннее солнце. Родом из-под Могилёва, Савкин привык и к жирной земле, и к позднему теплу, как здесь. Но сейчас в Сибири, он знал, уже вполне мог лечь первый снег, и деревья все голые, и утром, торопясь в туалет, оскальзываются его ребятки на заиндевевшем деревянном настиле двора. Спустя часа два заметили первые воронки. Пару месяцев назад люфтваффе разбомбило небольшой Суфчин. Старики из Родников рассказывали, что погибло больше десяти человек, многих ранило. Но конюшня вроде оставалась целой, лошадей, каких удалось поймать, привели обратно. Свободных коней в полку не было, своего верного Алима Савкин сдал ветслужбе еще под Миньск-Мазовецким, поэтому лейтенант связи отпустил рядового на удачу: авось и получится. Петька постоянно одёргивал гимнастёрку и за ремень подтягивал винтовку вперёд. Савкин всё так же молчаливо обходил взрытую бомбами землю, лишь изредка бросая острый взгляд на мелькавшие вдалеке в пролеске тени, как он надеялся, от животных.

Когда подошли к Суфчину, солнце уже перевалило зенит. Петька расстегнул гимнастёрку, прыгать от усталости перестал, да и вообще притих. Обошли местечко, увидели людей. Савкин не таясь подошёл к двум тёткам, стоявшим с кринками возле низкого домика.

– Доброго денёчка, пане. Как к конюшне пройти?

Тётки были хмурыми, недоверчивыми, смотрели на запылившегося сзади Петьку.

– И тебе доброго денёчка, пан. Туда иди, – махнули куда-то до конца улицы и налево. – Деда Леха спроси, хотя он там один.

– Дзякуй, пане.

Потопали дальше. Тётки сверлили спины тяжёлым взглядом.

Конюшню нашли быстро. Открытые настежь ворота говорили о том, что дед Лех где-то здесь. Петька толкнул Савкина в бок:

– Дядь Гаврила, смотри, там, на пастбище, – и показал вдаль, на большое угодье за конюшней.

На расстеленной на земле куцавейке сидел пацан лет десяти. Не оборачиваясь на пришедших, он спросил:

– Чего припёрлись?

– Здорово, малой. Нам бы деда Леха, – Савкин видел много озлобленных на войне детей и такому повороту не удивился.

– Я дед Лех. Тётка Зофья в шутку так кликает. Чего надо? – Пацан задрал голову наверх, наискось глядя на просителей.

– Мне б коня, парень. Мы русские, вас тут освобождаем. А я, вишь, остался без коня. Как воевать?..

Петька топтался и не встревал. Разговор вёлся странно: Савкин обращался по-белорусски, а Лех отвечал ему на польском. Белорусские слова текли мягко, словно реченька, а поляк пшикал и цокал словно от обиды. Оба друг друга прекрасно понимали.

– Мне что за дело, как тебе воевать. Всех уже увели, пахать не на ком. – Лех сплюнул сквозь зубы и отвернулся.

– Слушай, я знаю, что вы русских не любите, столько лет под ними ходили. Но ты же малой совсем, живи своим умом.

– А коли своим умом, дядя, то слушай! Что немцы, что вы – всё забираете. Жрать нам что зимой? Коров увели, коней лучших увели, овёс забрали. Что мне та война, хоть все пусть друг друга поперестреляют. Моих убили, мне теперь никого не жалко.

Лех рывком встал с кацавейки, дёрнул из-под неё короткий кнут и пошёл вдаль, к стреноженным лошадям. Коняжек было всего пятеро: пегая и вороная кобылки держались вместе, как старые подружки. Гнедой старичок припадал на заднюю ногу, поэтому Лех его не опутал, а привязал к орешнику на длинную привязь. Ещё два коника, тёмно-серый и рыжий, разошлись по выпасу. Савкин и Петька переглянулись и пошли за мальчиком.

– Пан Лех, погоди! – Гаврил Демьяныч знал, что отступать нельзя. От того, есть у него конь или нет, зависели жизни многих тысяч людей. Пастушок остановился, сердито насупился. – Петька, погуляй, – попросил Савкин.

Петька удивлённо вытянул лицо, но молча повернулся и пошёл по холму вниз, обратно к конюшне.

– Слушай, я знаю, что ты чувствуешь. Мою семью раскулачили, забрали всё. Только за то, что работящие. Уехали в Сибирь, чтобы просто выжить. Ты пойми, злость это нормально. Но сейчас война. И фрицы отступают. Надо добить их. Если каждого связного лишить рации, то они победят. А моя рация – конь. И сколько народу будет жить, если я не бегом буду по лесу бежать, а на твоей лошади. Подумай, твоих батьку с маткой можно было бы спасти, если бы вовремя помощь пришла?

На Леховом лице ходили ходуном желваки. Он сощурил глаза, казалось, от ненависти к этому советскому солдату, но вдруг словно подломился, сдёрнул кепку и заплакал в неё.

– Иди-ка ты в холеру! – Гулко бросил конюшонок, вытирая слёзы. – Старый чёрт.

Савкин подошёл к Леху, тронул за плечо.

– Ты прости меня. Мне правда очень нужен конь.

– Фуража не дам! – Лех вытер пыльной ладошкой слёзы. – Забирай мышастого. Только он лютый, сам с ним договаривайся.

– Спасибо тебе, пан Лех. Как зовут-то его?

– А он всё равно не пойдёт, зови как хошь.

Дед Лех шмыгнул носом, развернулся и щёлкнул кнутом. Тёмно-серый конь поднял голову. Лех решительно прошагал к нему, взял за узду и обнял за шею. Пошептал что-то, наклонился, распутал ножные ремни. Обтёр кепкой глаза сначала коню, потом себе и потянул к дядьке. Савкин принял верёвку, протянул руку на прощанье.

– Лютый, говоришь? Так и запишем.

Грифеля вели двое с новым запахом. Пахло от них потом, гарью и чем-то неприятным, химическим. Он не сопротивлялся, шёл себе и шёл. Может быть, к Артисту ведут?

Тот, что помладше, всю дорогу возмущённо махал руками и кричал – а Банникову я что скажу?! Старший вёл Грифеля и ничем не махал. Он вообще был какой-то очень спокойный. Казалось, укуси его за плечо, он и не удивится.

– Скажешь, не было ни овса, ни сена. Коня последнего забрали, чтоб с голоду не помер зимой. Банников найдёт, где пошукать, тут ещё деревень хватает.