«От составителя»

Этот сборник составлен давно. К сожалению, издательский «марафон» (в котором повинны не издательские работники, а издательская система) как бы ослабил остроту его. Собранные воедино сатирические произведения 20‑х годов, где писатели вели речь с забытой затем на многие годы откровенностью,— выйди они тогда, в 70‑е годы,— социальный резонанс их, надо полагать, был бы больше, чем сейчас.

Однако это лишь одна сторона значения сборника. Если бы смысл произведений, в него включённых, исчерпывался пафосом разоблачительства, утрата была бы куда большей. Но перед нами — большая русская проза, не сводимая, за исключением, пожалуй, лишь «Светлой личности», собственно к сатире. Все писатели, представленные в книге, суть наследники русского реализма ⅩⅨ века. Именно это, при всей разности, вплоть до контрастности и даже полярности творчества и судеб,— Алексей Толстой — и Михаил Булгаков — объединяет их и делает вполне закономерным соседство под одною обложкой.

Появление повести А. Толстого «Похождения Невзорова или Ибикус» было встречено неодобрительно, как, впрочем, встречались в 20‑е годы в критике все произведения «третьего Толстого». Но если отвлечься от несправедливых задиров времени, основной недоуменный вопрос к «Похождениям» может возникнуть и у современного читателя: над чем же так веселился писатель, описывая почти непрерывную цепь страданий, вызванных чередой войн и революций? В комических тонах описываются даже сцены пыток в одесской белой контрразведке! А уж тяготы беженского быта — это просто незатихаемый хохот,— и поедание человекоподобной австралийской обезьяны, и великосветская очередь к дощатому нужнику, эмигрантские константинопольские будни — это комичные ужимки жалких людей, неизвестно почему попавших на чужой берег.

«Ибикус» — забавен; всего забавнее, что А. Н. Толстой думает, будто описанное им происходило не в Париже на Понсон-де-Террайля, а в России 18—19‑го года. А впрочем, думал ли он что-нибудь, когда писал? «Ибикус» — не повесть, а чехарда, где герои прыгают друг через друга»[1],—писал критик 20‑х годов.

— Мы привыкли к трагическому освещению исторических событий, однако об осаде Трои написана не только «Илиада», но и «Прекрасная Елена».

Вообще: что такое объективное изложение исторических событий художником и возможно ли оно? А если и возможно, то нужно ли оно? Ведь лучше обратиться к историкам. Преломление исторических событий через «здравость» позиции в «Войне и мире» или модернизированно-скептическая реставрация истории у Тынянова — всё это имеет с объективностью мало общего, несмотря на следование художников фактам,— но тем они, художники, и интересны. Жизнеподобное течение эпоса, вероятно, высший в освещении истории литературный уровень, но он не просто редок, а исключителен, ибо, кроме «Тихого Дона», нам по совести назвать нечего.

Повесть искусно отлита в такую прочную форму, что при чтении воспринимается как лёгкое, стремительно влекущее чтение, но затем оставляет впечатление крупного, многопланового, широкоохватного произведения. Так оно и есть — ведь в «Ибикусе» развёрнута панорама исторических событий, которая «к лицу», казалось бы, лишь эпопее. Февральская революция в Петрограде. Лето и осень 1917 года в Москве. Украина, занятая немцами, лето 1918 года, имение под Харьковом. Банда атамана Ангела в украинских степях осенью того же года. Зима 1919 года в Одессе. Бегство белых из Одессы в апреле. Эвакуация на пароходе. Константинополь.

Толпа лиц окружает читателя этой сравнительно небольшой повести. Солдаты, поэты, наркоманы, контрразведчики, крестьяне, авантюристы, палачи, анархисты, бандиты, самогонщики, обыватели, генералы, спекулянты, журналисты, сыщики, политики, офицеры, дамы, проститутки. Немцы, французы, греки. Даже англичанин-антиквар. Даже лидер московских футуристов. Даже устроитель подпольных игорных притонов.

И может быть, самое удивительное, что повествование остаётся сугубо реалистическим, жизнеподобным, что множество персонажей имеют каждый своё лицо, а не карнавальную маску, что при всей сатиричности авторского взгляда, комизме ситуаций, калейдоскопичности сюжета «Ибикус» не выходит за рамки вероятного: ни гротеском, ни фарсом его не назовёшь.

В чём секрет повести?

Во многом «виноват» неожиданный выбор героя. Толстой взял на себя удивительную задачу: показать историческую эпоху глазами мелкого проходимца! Именно «угол отклонения», с которым воспринимает события Невзоров, придаёт повествованию особую живость и убедительность. Это интересно вдвойне — ведь читатель хорошо осведомлён о событиях в историко-политическом их измерении, а тут как бы записки обывателя, которому виделись детали, в которых — пусть искривлённо, но весьма убедительно — запечатлелась эпоха. Скажем, Февральская революция начинается случайной пулей, залетевшей в окошко к Невзорову, да криками во дворе, где «какой-то бритый, плотный человек с крашеными баками кричал удушенным голосом:

— На Екатериногофском канале лавошники околотошного жарят заживо… […] А из тумана бухало, хлопало, тактактакало».

А, скажем, увидеть наступившую «свободу» в том, что «на перекрёстке, где стаивал грузный, с подусниками, пристав,— болтался теперь студент в кривом пенсне, бандиты и жулики просто подходили к нему прикурить». Или таким образом воспринять футуристический «вечер-буфф»:

«Вышел, руки в карманы, здоровенный человек и, широко разевая рот, начал крыть публику последними словами,— вы и мещане, вы и пузатенькие, жирненькие сволочи, хамы, букашки, таракашки… Невзоров… сказал:

— Эту словесность каждый день даром слышу».

Выбор ведущего действие персонажа определил степень авторской над ним власти. Голос рассказчика то и дело вмешивается в действие, как бы помогая Семёну Ивановичу Невзорову справляться с навалившейся на него, «цыплёнка пареного», суровой эпохой.

Так что комическое восприятие Алексеем Толстым бурных и драматических событий 1917—1919 гг. в бывшей Российской империи, а также продолжение этих событий для бывших граждан бывшей империи за пределами оной — вполне закономерно.

Писатель прежде всего заинтересованный летописец, не желающий вмешиваться в действительность, лезть с оценками. Его, словно ребёнка, веселит само течение жизни, и это с редчайшей непосредственностью отражается на страницах повести.

Но в «Ибикусе» есть и другое.

Если оставить в стороне массу живописных подробностей и посмотреть отстранение на содержание повести А. Толстого, мы оценим очень не стандартно увиденную и поданную фигуру главного героя — бессмертного обывателя Семена Невзорова, которому война не война, и революция не революция, и смерть не смерть. Его текучее сознание работает ещё быстрее обстоятельств. Он начал ненавидеть Отчизну, ещё не успев отправиться к дальним берегам. Обладая бесовским даром перевоплощения, он пародийно воспроизводит квинтэссенцию эмигрантских идей среди пьяных офицеров, он, наконец, становится европейским буржуа. Невзоров — значительнее ситуаций, в которых поставлен. Толстому удалось дать черты типа поистине бессмертного, оказавшегося в небывалых исторических условиях, которые ему, как и всё на свете, нипочём.

Вот эти две стороны: живописно-комическая летопись, если угодно комическая энциклопедия, и фигура Невзорова — и позволили «Ибикусу» стать весьма примечательной страницей русской прозы.

От других авторов данного сборника Никандров отличается куда меньшей известностью.

Странное всё-таки дело слава, в том числе и писательская. Николай Николаевич Шевцов (настоящая фамилия Никандрова) прожил восемьдесят пять лет, печатался с 1905 года, написал много, издавался тоже немало. Талант его несомненен и незауряден. Его произведения заслуживали отзывы вроде горьковского: «Никандров,— это — да! Талант». Он встречался с Львом Толстым, принимал очень деятельное участие в революционном движении от агитации до террористических актов, был в ссылке, в эмиграции, работал учителем, ходил в народ, плавал с рыбаками. Его творчество было ценимо Буниным, Куприным, Андреевым. Нередко, скажем, в 20‑е годы, он попадал в струю моды, даже скандального успеха, как было с публикацией произведений, вписавшихся в контекст бурного обсуждения тогдашней прессой вопросов новой морали, пола, семьи и брака.

Некий писатель каждому известен. То есть: спроси так называемого среднего читателя: да, знает. Что именно читал, скорее всего затруднится ответить, может быть, что-то и читал, да как-то смутно помнит, но вот имя известно точно. Но вот загадка: человек долгие годы работал в литературе, создал немало просто первоклассных вещей, однотомник его рассказов, пусть и довольно скудно представляющий его творчество, не раз переиздавался, а имя кануло в Лету.

Повесть «Диктатор Пётр», подобно «Похождениям Невзорова», рассказывает о судьбе тех, кого в послереволюционной России называли «бывшими». Но если у Толстого калейдоскопическая смена мест действия, лиц, событий, то в повести Никандрова время как бы остановилось. Место действия — квартира. Событие одно — приезд в Крым столичных родственников, которые привезли продукты. Вокруг них, продуктов питания, вертится, по существу, всё: мысли и поступки, радости и горести, заботы взрослых и фантазии детей. С крика несчастного хозяина дома: «Опять проворонили!» — начинается это трагикомическое повествование об исчезновении, истаивании личности.

Но не о голоде. Да, бывший литератор стеснён, неимущ, не может питаться, как привык. За его плечами, судя по всему, голод, холод, унижения выселений, эвакуации — все те события, которые привели его сюда, в Крым, чтобы закончить дни свои безумным криком: «Дом в опасности! Война семьи со смертью продолжается!» Петра должно быть жалко, но большей частью он противен. В чём же дело?