««Что может быть уютней бездны отчаяния…»»

«Что может быть уютней бездны отчаяния…» (fb2) - «Что может быть уютней бездны отчаяния…» (Эссе, статьи, интервью) 152K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Ирина Васильевна Василькова

«ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ УЮТНЕЙ БЕЗДНЫ ОТЧАЯНИЯ…»

Елена Елагина. Как есть. Книга стихов. СПб., «Журнал „Звезда“», 2006, 96 стр. («Urbi». Литературный альманах. Выпуск пятьдесят третий. Серия «Новый Орфей» /19/).

Стихотворение «Феминизм — это не то, что вы думали» слишком длинно, чтобы приводить его здесь целиком, но даже отдельные фрагменты очень показательны.

Мне кажется, в нем обнажен основной прием верлибров Елагиной — провокативная амбивалентность текста. Стихотворение снабжено невинной сноской: мнение автора может и не совпадать с высказанным мнением. Но ведь и совпадать тоже может!

В порядке социологического мониторинга я вывесила его в «Живом журнале», где оно собрало сотню комментариев и вызвало бурные споры. Читатели усмотрели в нем самое разное — от публицистики (таких мнений большинство) до горько-иронической пародии.

Многие из тех, кто воспринимает его как прямую декларацию, пишут: «класс! подписываюсь», «умная вещь», «как будто мои мысли подслушаны», «как грустно и как верно». Другие оскорблены и отстаивают иную позицию: «Феминизм — это фригидность и потребительский консьюмеризм, старающиеся выглядеть осознанным выбором».

Возмущаются и собственно феминистки: «В плане „прямого действия“ ясен вполне очевидный вред от этого текста. Даже по здешним комментам ясно, что люди в основном воспринимают феминизм как мужененавистничество, декларацию женской ущербности, обиженности и претензий ко всему белу свету, и стихи Елагиной они без малейших сомнений зачисляют в доказательства своего мнения».

Словом, большинство читателей принимает этот текст за открыто публицистичный. И только немногие пытаются копнуть глубже: «На мой взгляд, перед нами — гениальная пародия на тенденции к асексуальности общества…»

Прежде чем выяснять истинные намерения автора, хочется вернуться к предыдущей ее книге^[1]. В своей рецензии Оксана Богачевская («Одолевая светобоязнь» — «Новый мир», 2005, № 12) так определила нерв этой поэзии: «<…> странная диалектика бытия заключается в том, что любящая, верная душа почему-то не может здесь насытиться и воплотиться в полноте. Почему-то всегда так оказывается, что для того, чтобы ей выжить здесь, в этом инертном пространстве, надо научиться не любить, не ждать, не верить, словом — не жить».

«Женская лирика… тяжелый случай», — брюзжит в одном из стихотворений Елагиной издатель, не воспринимающий всерьез «замшелую ветошь». Но не только над ним иронизирует лирическая героиня — над собой тоже. Не в нем, дьявольски сверкнувшем очками, дело — дело в тотальном смещении духовных координат, в общекультурном фоне, на котором «неактуальный» поэт выглядит фигурой комической, а уж взыскующая любви поэтесса — тем более. Неактуальная? За этим следует ответный жест — игра в юродство, когда можно обозначить свою роль, назвавшись «пожилой клоунессой».

«Гелиофобия» — замечательное автоироническое название для книги. Спрятавшись за научным термином (а означает он не что иное, как светобоязнь), Елагина ставит простой диагноз окружающему миру: боязнь любви. Но еще это книга о том, как в беспросветную жизнь врывается световое пятно, оно же — чудо. Но если любовь — это чудо с участием двоих, то почему тот, другой (а у нее он «камень», или целый «сад камней», или «инопланетянин»), так боится света? Вся трагическая раздвоенность лирического «я» Елагиной — в том, что она пытается решать принципиально неразрешимый вопрос о возможности чуда именно логическим, причинно-следственным путем. Разность потенциалов и создает необходимое напряжение меж двумя полюсами ее поэтики — верой в ту самую любовь и пониманием ее недостижимости. Во многом знании — много печали, оттого каждое стихотворение на первый взгляд выглядит трагическим. Но маску «клоунесса» выбрала двустороннюю и в следующий момент поворачивается к нам светлой половиной. Забываешь о разуме и веришь в чудо — наступает просветление.

Если «Гелиофобия» — вся о поисках любви, то первая же строчка книги «Как есть» поиски исключает: «Господь не дал любви, но дал певучий дар». Вот такое начало координат, а дальше нужна ориентация на местности. Куда идти теперь — «с бунтарским языком и знаньем несвободы», как жить в той реальности, где нелюбовь — не грех, а всего лишь общая установка?

Мне кажется, ключ к творческому методу Елагиной надо искать в композиции книги, в ее общей структуре. Первая часть, «Точка зрения», — это написанное традиционным стихом исследование состояния счастья-несчастья, где снова поют дуэтом чувство и рассудок, но голос рассудка теперь становится ведущим. Жизнь вообще трагична, уверяют нас, и говорим мы «на непересекающихся языках», и «понимания не предусмотрено», и «плюшевый пыльный пафос» по этому поводу смешон. Значит, вывод повторяется и счастье — только в неведении?

Но все не так просто. Если в «Гелиофобии» образная система отчетливо строится на системе оппозиций: свет — темнота, знание — незнание, свой — чужой, то в книге «Как есть» подобная картина мира автора уже не устраивает. Говоря ее же словами, «пересмотра требует с внесением сущностных правок». Героиня использует своего рода аутотренинг, набор аффирмаций:

Любимый тезис психологов: не можешь справиться с ситуацией — измени свое отношение к ней. Поэты могут поступать по-разному — например, затвориться в хрустальной башне или, напротив, мимикрировать и слиться с толпой. Елагина же пробует просто заменить формальную логику диалектической. «Ни да, ни нет — вот чистая интрига!» — и тогда вместо противопоставления высвечивается взаимодополнение, инь и ян, две стороны одной монеты. И если не фиксироваться на непродуктивной позиции «обиженной», то обретаешь новый шанс. «Ждет неслыханный улов / Тех, кто враз сменил коня» — так автор пытается совместить «бумажное пепелище» и «пространство с названием точка ру», решая таким образом главную тему — тему поэта и языка.

Актуальная задача Елагиной — найти адекватный язык самовыражения для человека, воспитанного на правильной речи и не видящего для себя возможности от этого языка отказаться, но и не желающего выпасть из стремительно меняющейся речевой ситуации. Шаги по освоению возможного поэтического пространства без отказа от самоидентификации — вот увлекательный внутренний сюжет книги. Напряжение здесь возникает уже потому, что поэтесса, оттесненная на культурную периферию в силу принадлежности к поколению, привыкшему говорить и думать еще на старом языке, в реальной жизни работает на TV, где манипулируют уже языком новым. В этом смысле она не является социальным маргиналом, к тому же кое-что знает о вкусах и запросах современной аудитории.