««Назад к Достоевскому!»»

«Назад к Достоевскому!» (fb2) - «Назад к Достоевскому!» 66K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Владимир Михайлович Шулятиков

Владимир Шулятиков

«Назад к Достоевскому!»

«Immer rückuärts» – начертано на знамени представителей совершающегося ныне «культурного переворота»: назад к Канту, назад к Фихте, назад к Гегелю, назад к Владимиру Соловьеву, назад к «романтизму», назад к «свободному искусству», назад к мистике, назад к «естественному праву» и т. д. В последнее время репертуар призывов «назад» обогатился, между прочим, призывом «назад к Достоевскому!» Память автора «Братьев Карамазовых» усиленно культивируется; за ним утверждается почетное звание «учителя жизни»; появился целый ряд новых исследований о нем. «В лице Достоевского мы имеем не только бесспорно., гениального художника, великого гуманиста и народолюбца, но и выдающийся философский талант. Из всех наших писателей почетное звание художника-философа принадлежит по праву Достоевскому; даже Толстой, поставленный рядом с ним, в этом отношении теряет в своих коллосальных размерах».

Такое, напр., категорическое заявление делает Г.С. Булгаков в своей статье: «Иван Карамазов (в романе Достоевского «Братья Карамазовы»), как философский тип»^[1]. На его статье мы и намерены остановить внимание читателей: г. Булгаков яснее и полнее своих сотоварищей по части культа Достоевского, яснее и полнее, напр., гг. Мережковского и Волынского, характеризует источники симпатий и интереса, пробужденных к «жестокому таланту».

Г. Булгаков ограничил свою задачу монографическим анализом одного философского «типа»: из всех произведений Достоевского наиболее гениальным, по мнению г. Булгакова, следует считать роман «Братья Карамазовы», а образ Ивана является в этом романе «самой яркой в философском отношении точкой». «Из всей галереи типов этого романа этот образ нам, русской интеллигенции, самый близкий, самый родной; мы сами болеем его страданиями, нам понятны его запросы. Вместе с тем образ этот возносит нас на такую головокружительную высоту, на которую философская мысль поднималась в лице только самых отважных своих служителей».

Секрет поклонения Достоевскому, таким образом, вскрыт. В типичнейшем герое Достоевского известная часть современной интеллигенции усматривает свой собственный портрет. Иван Карамазов дорог этой части интеллигенции, как носитель модных ныне веяний и настроений. Головокружительная высота, о которой говорит г. Булгаков, это – «высота» «идеалистического» миросозерцания.

Подобная «высота» сводится к тому, что герой Достоевского – как и новейшие «идеалисты» – чувствует растерянность перед процессом «громадно несущейся жизни»; отказывается видеть в нем «смысл» и «цель», и, в пароксизме пессимистического недоверия к эмпирической действительности, требует санкции «супранатурального», «трансцендентного». Названное недоверие диктует ему своеобразную критику передового умения о прогрессе, которое г. Булгаков характеризует термином «религия». «Иван выражает сомнение относительно трех относительных верований этой религии: относительно обязательности нравственных норм, повелевающих жертвовать этому безличному прогрессу или благу других людей свои личное благо и интересы, затем относительно того, что можно назвать ценой прогресса, в котором счастие будущих поколений покупается за счет несчастия настоящих (чисто эвдемонистическая версия теории прогресса), наконец, относительно будущего этого человечества, для которого приносятся все эти жертвы».^[2]

Вот что ценит неоидеалист в мировоззрении Ивана Карамазова. В общем Иван рисуется воображению г. Булгакова, как тип великого мученика «идеи»; все сомнения, все колебания, которыми богата внутренняя жизнь Ивана, записываются последнему в актив, как нечто в высшей степени положительное, достойное дифирамба.

Другими словами, магический свет «идеалистической» критики заставляет видеть предмет далеко не в надлежащих очертаниях и красках, черное превращается в белое… На самом деле, все сомнения и колебания Ивана говорят лишь о «двойственности» исповедуемого им общественного миросозерцания, точнее, служат показателями того, что в глубине его душевного мира вели между собой тяжбу мотивы и, настроения, имевшие за собой различные общественные родословные,

В лице своего героя автор «Братьев Карамазовых» воплотил итоги собственных внутренних переживаний. История смены двух мировоззрений, которую пережил Достоевский, слишком общеизвестна, чтобы здесь излагать ее. Отметим лишь некоторые характерные особенности, сопровождавшие эту смену.

Достоевский выступил на литературное поприще, располагая крайне скудным запасом знания эмпирической действительности. Это был тип «одинокого человека», тип замкнувшегося в себя интеллигента, тип, выработанный культурной обстановкой дореформенной, «романтической» старины. Для своих произведений он пользовался, главным образом, данными своего внутреннего опыта или же материалом, почерпнутым из изучения иностранных писателей^[3]. «Живых людей» он изучал мало, знакомился с ними при случайных встречах^[4]. Пребывание в «Мертвом доме» поставило его лицом к лицу с миром самой реальной «действительности». Но и там наплыв новых впечатлений не перевоспитал коренным образом его психического склада: среди обитателей «Мертвого дома» он продолжал жить, как и раньше, «замкнуто», был погружен в работу над внутренними переживаниями^[5]. Таким же «одиноким человеком»,он остался, наконец, и во втором периоде своей литературной деятельности. Одним словом, различное идейное «содержание вкладывалось в руки одной и той же психической формы».

«Субъективнейший из романистов» – назвал его один литератор^[6], близко его знавший – который «все, что пишет, – переживает и чувствует», который рисует своих героев преимущественно «по образу и подобию своему». И. действительно, его герои – дети его творческой «fiction ««отголоски его настроений, отражения происходивших в его внутреннем мире конфликтов противоположных тенденций, наклонностей, интересов, взглядов.

Центральный конфликт произошел между Достоевским, как носителем идеологии разночинной интеллигенции, и Достоевским, как пророком патриархально-буржуазных начал. Разночинные прогрессивные элементы были в нем побеждены, так как он не мог опереться на широкое знакомство с эмпирической действительностью, необходимо характеризующее истинных «разночинцев», и создание полной солидарности в «униженными и оскорбленными». Наклонность к «душевной замкнутости», к «эгоизму» открыла легкий путь к торжеству элементов противоположного порядка. Последние были заложены в глубине его внутреннего мира, как «наследие отцов», и для жившего преимущественно в сфере «личных» переживаний Достоевского как нельзя более естественным является обращение к ним; их культировка.

Впрочем, о безусловной победе их над «противником» говорить не приходится. Победа была скорее «официальная». И после ее объявления борьба между враждующими элементами не прекращалась. Роман «Братья Карамазовы» как раз следует считать документом, красноречиво свидетельствующим об интенсивности этой борьбы. Подобное значение романа достаточно разъяснено новейшей литературной критикой^[7].

Иван Карамазов – не более, как запутавшийся в непримиримых противоречиях, вечно колеблющийся между двумя исключающими друг друга общественными мировоззрениями человек. Игра этих противоречий исчерпывает все содержание его жизни. Он занят только тем, что носится с переживаниями своего «я».

Свой «эгоизм» он сам рельефно подчеркивает в знаменитой сцене беседы с Алешей в трактире. Мы имеем в виду то место беседы, где речь идет о «жажде жизни».