«Голгофа Христа-белоруса, или Судьба фильма на фоне эпохи»

Владимир ОРЛОВ

Этот фильм — рекордсмен советского кино по «лежанию на полке»: 22 года! Он задумывался на угасании «хрущёвской от­тепели», запускался в эпоху «волюнтаризма», снимался в на­чале «застоя», тогда же был запрещён, перележал на полке и «стагнацию», и «ускорение-гласность», и смерть аж четы­рёх Генсеков КПСС, и при пятом был — изувеченный, резаный-перекроенный! — допущен к зрителям уже совсем другого по­коления накануне развала СССР.

Речь пойдёт о фильме «Житие и вознесение Юрася Братчика», он же — «Евангелие от Иуды», он же — «Христос приземлился в Гродно». Несчастный фильм этот перенёс двенадцать кар­динальных редакций! Действительно, это —

ГОЛГОФА ХРИСТА-БЕЛАРУСА,

или Судьба фильма на фоне эпохи

Во второй половине июля 1962 г. в Москве проходил 3-й Международ­ный кинофестиваль. Главный приз получил итальянский фильм «8 1/2» Федерико Феллини, режиссёр по такому случаю спешно прибыл в сто­лицу СССР.

Но... фильм этот не был заявлен в программе фестиваля! Вызывало недоумение ещё и то, что лента хозяев «Знакомьтесь: Балуев» о секре­таре обкома не была отмечена даже вежливым дипломом. В народе шутили: «Фильм получил приз с формулировкой «За лучший фильм о Балуеве».

Не знали советские зрители и про жуткий разнос, который учинил нашим организаторам фестиваля руководитель страны Хрущёв за фактический провал картины. Рассказывали, орал: «Что, прос...ли фестиваль?!»

Председатель жюри американский режиссёр Стенли Крамер — кстати, симпатизировавший СССР, — принял беспомощную советскую ленту за неловкую шутку. Он-то и посоветовал для сохранения международного престижа фестиваля срочно пригласить в Москву Феллини с его едва законченным фильмом под таким непривычным названием.

Так что, в нашей стране с таким мощным тогда кинематографом не нашлось фильма, достойного собственного фестиваля?!

На стыке 50-6о-х годов ещё активно снимали мастера довоенного кино: С. Герасимов, М. Ромм, И. Пырьев, М. Калатозов, Ю. Райзман, И. Хейфиц, в полную силу уже работало поколение фронтовиков: Г. Чух­рай, В. Ордынский, С. Ростоцкий, И. Шульман, Р. Викторов; во весь го­лос заявили о себе молодые: В. Шукшин, Г. Данелия, А. Митта, Ю. Чулюкин, М. Хуциев. Это историческое время названо «оттепелью». Таким оно и казалось после жестоких запретов и смертельных расправ во вре­мена сталинизма. Молодые творцы, которых позже назовут «шестиде­сятники», сотворили действительный ренессанс и — главное! — перево­рот в сознании советских людей. Поэты Б. Окуджава, А. Вознесенкий, Е. Евтушенко, прозаики В. Аксёнов, А. Кузнецов стали «властителями дум». Люди поверили в свободу слова: Хрущёв позволил напечатать в журнале «Новый мир» повесть «Один день Ивана Денисовича» Алек­сандра Солженицына, недавнего узника ГУЛАГа!

И кинематограф выдавал шедевр за шедевром.

Но... существовала так называемая «полка», куда отправляли фильмы, не угодные власти. Полка, по сути, — запрет. Находиться там было в не­котором смысле престижно. На закрытых сеансах мы смотрели «Андрея Рублёва» А. Тарковского, «Комиссара» А. Аскольдова, «33» Г. Данелии, «Агонию» Э. Климова, «Проверку на дорогах» А. Германа, «Мольбу» Т. Абуладзе, «Интервенцию» Г. Полоки, «Мне 20 лет» М. Хуциева (пер­вое название «Застава Ильича», а в народе «Застава Ильичёва» — по фамилии секретаря ЦК КПСС по идеологии, который и запретил кар­тину). Это всё — выдающиеся фильмы, ибо у «бдящих» органов был нюх на всё особо талантливое. Параллельно запрещали книги, давили буль­дозерами выставки живописи, издевались над творцами. Под запретом были даже безобидные песенки «Мишка, Мишка» и «Ландыши», что, вообще-то, уже полный кретинизм.

На «Беларусьфильме» с 1965 года лежала на полке картина «Рогатый бастион» (по пьесе А. Макаёнка «Лявониха на орбите»).

И вот начинается расправа над новым белорусским фильмом по сце­нарию Владимира Короткевича. Тогда писатель был, пожалуй, един­ственным открытым и ярым носителем «беларушчыны», покорял нас своей безграничной эрудицией. Он один знал про Беларусь, пожалуй, как весь тогдашний Институт этнографии и фольклора. Потому неуди­вительно, что идеологи «русификации» относились к нему насторо­женно и даже враждебно. В застолье он говорил спокойно и негромко: «Может, как поэт я г...» — следовало малопристойное слово. Тут он уда­рял кулаком по столешнице, вскакивал и кричал: «Но насчёт белорусской геральдики-и!..» Это от него мы впервые услышали тогда имена Радзивиллов, Скирмунтов, Хацкевичей, Пацев, Хрептовичей; от него узнавали про хмельной напиток «трис дивинирис» — трижды по семь, о кубке Великого Орла; про умение одним ударом сабли рассечь врага с головы до седла; про изменение характера подписи прокурора на «Следственном деле» Кастуся Калиновского: от размашистого в ордере на арест — и до скромной закорючки на смертном приговоре.

Произведения Короткевича — стихи, проза, сценарии — попадали в пе­чать всё реже. Задерживали публикацию уже набранного в типографии кинорамана «Леониды не вернутся на землю». Как-то поздним вечером пришёл он к Евгению Глебову, где мы с композитором ужинали, сказал с усмешечкой: «Наконец, решился вопрос с «Леонидами...» Мы с хозяи­ном дома принялись его поздравлять! А он: «Из ЦК дали команду раз­бить набор. Давайте, хлопцы, обмоем это».

«Леониды» — это звёздный дождь, и Володя высказал мысль, что, возможно, не устроило идеологов уже само название: правил-то огром­ной страной «Леонид»!

Всё больше его страниц отправлялось в ящики стола, передавалось на сохранение тем, кому доверял: Жене Глебову — сценарий «Гневное солнце, палящее», что-то Грише Бородулину. Мне достались руко­писи — подчёркиваю: рукописи! — киноромана «Легенда о бедном дья­воле и адвокатах сатаны», рассказ «Маленькая балерина» на русском и белорусском языках, оба варианта, и машинопись неоконченной по­эмы в прозе «Родина» с авторскими правками, рисунки.

Время было какое-то непонятное, опасное: одних выпускали из лаге­рей ГУЛАГа, других загоняли туда или выдворяли «за бугор». Короткая «оттепель» была на излёте — начинались первые заморозки.

Экономические законы в СССР партийная власть подменяла полити­ческими указаниями. А потому в начале 6о-х: провал «кукурузного» бума, катастрофическое невыполнение планов повсеместно, неурожай на целине — страна на грани голода. На прилавках: соль, крахмал, ук­сус, банки с берёзовым соком. Всё. В 61-м году закупается за рубежом зерно — впервые в истории России! С 1 июня 1962-го заметно взлетает стоимость мясомолочных продуктов, и без того дефицитных. Это как раз совпадает со снижением расценок за изделия на электровозострои­тельном заводе в Новочеркасске. И там вспыхивает восстание.

Хрущёв посылает туда... нет, не мясо и сгущёнку гегемону-пролетариату, а для успокоения трудящихся масс — членов президиума ЦК Ми­кояна, Кириленко, Полянского, идеолога Ильичёва. А одновременно войскам выдали боекомплект. 2 июня голодные и недовольные рабо­тяги были расстреляны из пулемёта, установленного на чердаке гор­кома партии. Убито 26 человек: обрубщики литья, токари, электрики, слесари, бригадир совхоза, повар — многие из них члены КПСС. Покой­ников развезли по ближайшим городам, тайно захоронили на разных кладбищах. 39 человек были ранены, 119 упрятали за решётку.

Теми же «боевыми» средствами подавляется восстание в Кенгирском концлагере: танками по баракам, где спали живые люди!.. И, как водилось у нас: подписка о неразглашении. В прессе, естественно, о том ни слова Сводки КГБ отмечали: листовки протеста, решительные проявления недовольства в крупных городах по всей стране, в том числе в Минске.

В декабре того же года Хрущёв в Манеже с истерикой разносит художе­ственную выставку. На последующих «воспитательно-направляющих» встречах с творческой интеллигенцией он хамит и окончательно ссо­рится, расходится с ней.

В северную деревню сослан «за тунеядство» Иосиф Бродский, буду­щий Нобелевский лауреат. Идеологи стали считать ошибкой публика­цию правдивых произведений Александра Яшина и другого будущего Нобелевского лауреата Александра Солженицына. Он прячется и пишет то на даче Ростроповича, то в «укрывище» — хатке в глухой деревне под Владимиром. Заносится в список «антисоветских элементов» писатель-фронтовик, лауреат Сталинской премии Виктор Некрасов, перестают печатать и его. В редакциях журналов и газет существуют негласные списки писателей, которых нельзя публиковать и вообще упоминать о них; списки постоянно пополняются.

СССР — единственная страна в мире, где Государственный гимн не имеет слов, где существует единственное в мире закрытое кладбище — Новодевичье, где процветает неведомое свету явление «самиздат»: там переписываются, распечатываются «Реквием» А. Ахматовой, «Ко­лымские рассказы» В. Шаламова, лагерные воспоминания Е. Гинзбург, Л. Разгона, Б. Можаева, преданые анафеме произведения А. Авторханова, Л. Троцкого, А. Орлова, романы В. Набокова, Е. Замятина, Б. Пиль­няка, И. Шмелёва, М. Булгакова, произведения писателей-эмигрантов, мемуары дочери Сталина Светланы; перезаписываются с магнитофона на магнитофон и расходятся по необъятной стране в тысячах копий песни А. Галича, В. Высоцкого: «Нам твердили: нельзя за флажки!» «Спасите наши души: мы бредим от удушья!»

И вот в эту «глухую пору листопада» — и выбрал же время! — Влади­мир Короткевич, закончив в Москве Высшие курсы сценаристов, при­носит на «Беларусьфильм» киносценарий. Там на 94 страницах рас­сказывалась история бродяги с батлейкой Юрася Братчика, которого верующий и доверчивый народ случайно принял за Христа-Спасителя, а босяков — за его апостолов.