«Один против судьбы»

А. Згорж

БЕТХОВЕН

*

ОДИН

ПРОТИВ СУДЬБЫ

ПОВЕСТЬ О ЖИЗНИ

© Издательства «Молодая гвардия», 1980 г.

Перевод на русский язык

О тех, кто первыми ступили на неизведанные земли,

О мужественных людях — революционерах,

Кто в мир пришел, чтоб сделать его лучше.

О тех, кто проторил пути в науке и искусстве.

Кто с детства был настойчивым в стремленьях

И беззаветно к цели шел своей.

сли бы я не был пекарем, то, может быть, смотрел бы на музыку по-другому. Вы, господин хороший, ночью спите, а днем работаете, А у меня все наоборот. Ночью я пеку, значит, днем спать бы полагалось. Да не тут-то было… У вас музыка с утра до вечера, человеку глаз не сомкнуть. А уж о посетителях да беготне по лестнице взад-вперед лучше уж и не говорить! Мне очень неприятно, господин ван Бетховен, но придется вам искать другую квартиру!

Пекарь Фишер, в полотняных штанах, в рубашке, вымазанной мукой, в домашних туфлях на босу ногу, в раздражении выбежал из пекарни к воротам своего старого дома, навстречу мужчине лет сорока с удивительно красным лицом. Веки у того были припухшие, глаза тусклые, как у невыспавшегося человека. И хотя одет он был в темно-зеленый фрак, белые шелковые чулки и туфли с большими серебряными пряжками, вид его не внушал доверия. Весь этот наряд уже несколько поношен, а парик с черным бантом, казалось, того и гляди съедете головы, В руках у него был странный узел, похоже набитый каким-то тряпьем.

Приближаясь к дому, господин не произносил ни слона, высокомерно уставившись на взволнованного пекаря. Решив, что поверг домохозяина в прах, он вдруг засмеялся, лицо его прояснилось:

— Вы когда-нибудь слушали Моцарта? — Он положил руку на плечо пекаря.

Фишер заморгал глазами. Но странный вопрос прозвучал снова:

— Я вас, спрашиваю: вы когда-нибудь слышали, как играет Моцарт?

— Нет, не знаю… — Пекарь растерялся.

— Так вы его, стало быть, не слышали, — сказал господин соболезнующе. — А жаль! Удивительный ребенок! Он выступал у нас в Бонно лет четырнадцать назад как пианист-виртуоз и композитор. Хотите знать, сколько ему тогда было лет, господин Фишер? Семь лет, господин Фишер!

— Я только говорю, что никогда не высыпаюсь как следует, — бормотал пекарь.

Не слушая смущенного пекаря, господин несколько раз кивнул головой в белом парике.

— Моцарт был истинное чудо света. И хотите верьте, хотите — нет, но этот ребенок играл в Париже для королевской четы, а в Лондоне совершенно покорил королеву английскую! Князья и курфюрсты приглашали его в свои замки, а золото рекой лилось к нему со всех сторон!

В конце концов толстяк пекарь понял, что княжеский оркестрант и тенорист Иоганн Бетховен дурачит его, А может быть, он просто пьян? Такое бывало не раз! Пекарь был уже по горло сыт рассказом о необыкновенном Моцарте и взорвался:

— Не говорили бы вы лучше невесть чего! Извольте освободить квартиру! Понапрасну тратите свое красноречие.

Опытный лицедей притворился удивленным:

— Но, господни домовладелец, именно об этом мы и говорим! Моцарт теперь уже композитор, прославленный во всем мире. Вена — императорская столица — поклоняется ему. Вельможи считают за честь, если он побренчит на фортепьяно в их дворцах.

— Боюсь, что сегодня вы несколько в подпитии, господин Бетховен. Поговорим в другой раз! — Возмущенный Фишер повернулся к дверям пекарни.

— Нисколько, дорогой хозяин! Я трезв, как еще никогда в жизни! Только, пожалуйста, выслушайте меня. Кому довелось услышать Моцарта в концерте ребенком, по сей день гордится этим! На его родном доме скоро будет памятная доска. А вы? Вы отказываетесь от такой чести для своей халупы. Неужели вы хотите, чтобы в будущем вас упрекали — пекарь Фишер изгнал из своего дома чудо-ребенка?!

— Вы сами не знаете, что говорите, господин Бетховен. Я молоденького Моцарта ниоткуда не выгонял, потому что никогда в глаза его не видел. До свидания!

— Нет, не до свидания, господин домовладелец! Продолжим наш разговор. Мой старший сын Людвиг точно такой же необыкновенный ребенок. Его имя тоже прославится во всем мире. И скоро! Совсем скоро! Вот, взгляните только.

Бетховен положил узел на стоявшую у ворот скамью. И протянул афишу, текст которой был напечатан жирным готическим шрифтом.

Пораженный пекарь прочитал:

26 марта 1778 года

придворный тенорист Бетховен будет иметь честь показать в музыкальном академическом зале своих учеников:

придворную альтистку мадемуазель АВЕРДОНК и своего шестилетнего сынишку.

Первая будет иметь честь выступить с различными красивыми ариями, второй — с разными клавирными концертами и трио.

Он надеется доставить высоким господам полное удовольствие, тем более что артистам была оказана милость быть выслушанными, к величайшему удовольствию всего двора.

Начало в 5 часов вечера.

Неабонированные господа и дамы платят один гульден.

— Ну, что вы на это скажете, господин Фишер? — спросил тенорист, когда взор пекаря остановился на нижней части афиши.

Пекарь с минуту молчал, не находя слов. Потом произнес с некоторой робостью:

— Я бы сказал, что в афише есть ошибка, господин Бетховен. Если память мне не изменяет, Людвигу не шесть, а семь с половиной.

Иоганн ван Бетховен благодушно махнул красивой рукой:

— Годом больше, годом меньше, какое это имеет значение! Чудо-ребенок должен быть как можно моложе. Главное состоит в том, дорогой господин домовладелец, что концерт принесет Людвигу славу, мне — деньги, а вашему дому — почет!

— От почета я не откажусь, если только смогу выспаться после ночной каторги. А от квартиры я вам отказываю.

— Ну, ну, вы этого не сделаете! — Тенорист не переставал улыбаться. Он не принимал всерьез никогда и ничего, а уж гнева домовладельца и подавно.

— Вы только скажите мне, в какое время вы хотите иметь покой, и мы будем играть пианиссимо. Пли, может быть, играть для вас колыбельную?

— Вы мне езде кое-какие хлопоты доставляете. Прошлый взнос за квартиру не внесли, да и второму уже срок истекает.

Жалобы пекаря вдруг оборвались, потому что в открытых воротах возникла странная фигура. Собеседники смолкли, отступив во двор и удивленно глядя на пришельца.

Человек средних лет, тщедушный и сгорбленный, в давно нечесанном парике, входил во двор, не обращая на них внимания. Черный фрак болтался на нем, однако ноги в коротких панталонах и чулках цвета, лишь отдаленно напоминающего белый, ступали энергично и размеренно.

В правой руке он держал черную, с потрескавшейся краской, дирижерскую палочку, в левой — ноты, свернутые в трубку. Палочкой он ритмично постукивал по нотам.

— Последнее время он ходит сюда каждый день!

— Тихо… — остановил пекаря тенорист. — Посмотрим, что он будет делать.

Они оба хорошо знали пришельца, как знал его в городе каждый. Некогда тот был музыкантом, сам понемногу сочинял. Рассказывали, что он совсем «заучился» и в голове у него царил хаос. Музыкант уже сыграл свою роль уважаемого гражданина и теперь выступал в роли городского сумасшедшего. Он никогда ни с кем не разговаривал и только блуждал по городу, помахивая дирижерской палочкой и нотами, свернутыми в трубочку.

Сейчас он замер в неподвижности посреди двора, склонив ухо к дому. Из открытого окна первого этажа доносились звучные аккорды. Чьи-то пальцы уверенно бегали по клавишам.

Сумасшедший начал помахивать палочкой в такт музыке. Он тихо улыбался, покачиваясь всем телом. Видно, доносившиеся звуки были приятны его искушенному уху. Так он постоял некоторое время, потом указал своей палочкой на окна дома, где играл невидимый пианист, и быстро закивал головой. Это могло означать только одно: хороший пианист, хорошая музыка!

— Видели? — зашептал пекарю Иоганн Бетховен, когда фигура в черном удалилась. — Он показывал на мои комнаты! Недаром говорят, что устами младенцев и блаженных глаголет истина. Он похвалил моего сына! Оценил его игру!

— Может быть, — сдержанно согласился пекарь. — Но если бы даже вы, ваши ученики и все три ваших сына играли как ангелы, я все равно уже сыт по горло всем этим бренчанием, пением, топотом и визгом.

— Не думал я, что вы такой враг искусства!

— Я и не говорю, что я враг искусства, Я просто хочу спокойно спать.

— Господин домовладелец, должен вас предупредить, что вы навлечете на свою несчастную голову гнев его княжеской милости.

— Я бы на вашем месте не говорил «гм», а немедленно отказался бы от вашего требования чтобы мы съехали с квартиры. На афише, которую я только что показывал вам, вы могли прочесть, что мой сын уже выступал перед архиепископским двором. Вы не представляете себе, какой был успех, господа были в восторге! Князь обнял мальчика, погладил по щеке и не без труда скрыл слезы волнения. Ведь мне достаточно только сказать, что вы…

— Господин архиепископ человек справедливый, он знает, что ночью пекаря должны печь, а днем им надо спать, — парировал пекарь, однако уступчивая нотка в его голосе свидетельствовала, что он поколеблен в своей решимости.

Разве осмелится кто-нибудь в Бонне прогневить архиепископа? Его замок кишит гофмейстерами, камергерами, лакеями, егерями, конюхами, и бог знает, какие еще звания носит бесчисленная челядь вельможного владетеля.