«Один против судьбы. Повесть о жизни Людвига ван Бетховена»

Антонин Згорж

ОДИН ПРОТИВ СУДЬБЫ

Повесть о жизни Людвига ван Бетховена

SAM PROTI OSUDU

Praha, 1967

Перевод с чешского Н. Дроздовой

Л. Дурасова

Оформление

Е. Ганнушкина

© Перевод на русский язык

Издательство «Детская литература», 1973 г.

Чудо-ребенок

— Если бы я не был пекарем, то, может быть, смотрел бы на музыку по-другому. Вы, господин хороший, ночью спите, а днем работаете. А у меня все наоборот. Ночью я пеку, значит, днем спать бы полагалось. Да не тут-то было… Кабы можно было… У вас, простите, музыка с утра до вечера, так что человеку глаз не сомкнуть. А уж о бесконечных посетителях да беготне но лестнице взад-вперед лучше уж и не говорить! Мне очень неприятно, господин ван Бетховен, но придется вам искать другую квартиру!

Пекарь Фишер, в полотняных штанах, в рубашке, вымазанной мукой, в домашних туфлях на босу ногу, в раздражении выбежал из пекарни к воротам своего старого дома, навстречу мужчине лет сорока с удивительно красным лицом. Под белым париком, на фоне темно-зеленого фрака его профиль казался отчеканенным из меди. Веки у него были припухшие, глаза тусклые, как у невыспавшегося человека. И хотя одет он был по-господски и на нем были белые шелковые чулки и туфли с большими серебряными пряжками, вид его не внушал доверия. Весь этот наряд был уже несколько поношен, и парик с черным бантом, казалось, того и гляди, съедет с головы.

Приближаясь к дому, он не произносил ни слова, высокомерно уставившись на взволнованного пекаря.

Когда он решил, что поверг домохозяина в прах, лицо его внезапно прояснилось, он засмеялся и положил руку на плечо пекаря:

— Вы когда-нибудь слушали Моцарта?

Фишер заморгал глазами. Но странный вопрос прозвучал снова:

— Я вас спрашиваю: вы когда-нибудь слышали, как играет Моцарт?

— Нет, не знаю… — заикался пекарь.

— Так вы его еще, стало быть, не слышали, — сказал мужчина соболезнующе. — А жаль! Удивительный ребенок! Он выступал у нас в Бонне лет четырнадцать назад как пианист-виртуоз и композитор. Хотите знать, сколько ему тогда было лет, господин Фишер? Семь лет, господин Фишер!

— Я только говорю, что никогда не высыпаюсь как следует, — бормотал смущенный пекарь.

Голова в белом парике кивнула несколько раз.

— Моцарт был истинное чудо света. И хотите верьте, хотите нет, но этот ребенок играл в Париже для королевской четы, а в Лондоне совершенно покорил королеву английскую! Князья и курфюрсты приглашали его в свои замки, а золото рекой лилось к нему со всех сторон!

В конце концов толстяк пекарь решил, что княжеский оркестрант и тенорист Иоганн Бетховен дурачит его. А может быть, он в подпитии? Такое бывало не раз! Пекарь был уже по горло сыт россказнями о необыкновенном Моцарте и взорвался:

— Не говорили бы вы лучше невесть чего! Извольте освободить квартиру! Понапрасну тратите свое красноречие.

Опытный лицедей притворился удивленным:

— Но, господин домовладелец, именно об этом мы и говорим! Моцарт теперь уже композитор, прославленный во всем мире. Вена — императорская столица — поклоняется ему. Вельможи считают за честь, если он побренчит на фортепьяно в их дворцах.

— Боюсь, что сегодня вы несколько в подпитии, господин Бетховен. Поговорим в другой раз! — Возмущенный Фишер повернулся к дверям пекарни.

— Нисколько, дорогой хозяин! Я трезв, как еще никогда в жизни! Только, пожалуйста, выслушайте меня. Кому довелось услышать Моцарта в концерте ребенком, по сей день гордится этим! На его родном доме скоро будет памятная доска. А вы? Вы отказываетесь от такой чести для своей старой хижины. Неужели вы хотите, чтобы в будущем вас упрекали — пекарь Фишер изгнал из своего дома чудо-ребенка?!

— Вы сами не знаете, что говорите, господин Бетховен. Я молоденького Моцарта ниоткуда не выгонял, потому что никогда в глаза его не видел. До свидания!

— Нет, не до свидания, господин домовладелец! Продолжим наш разговор. Мой старший сын Людвиг точно такой же необыкновенный ребенок. Его имя тоже прославится во всем мире. И скоро! Совсем скоро! Вот, взгляните только.

Бетховен положил на стоявшую у ворот скамью узел. До сих пор он держал его в руке, и это выглядело так странно, что господин в шелковом жилете, расшитом золотом, тащит по городу такую убогую ношу. Покопавшись в чем-то, похожем на платье, он извлек сложенный лист бумаги, развернул его и прислонил к облупившейся стене.

Это оказалась афиша, ее текст был напечатан жирным готическим шрифтом.

Пораженный пекарь прочитал:

26 марта 1778 года

придворный тенорист Бетховен будет иметь честь показать в музыкальном академическом зале своих учеников:

Придворную альтистку мадемуазель АВЕРДОНК и своего шестилетнего сынишку.

Первая будет иметь честь выступить с различными красивыми ариями, второй — с разными клавирными концертами и трио.

Он надеется доставить высоким господам полное удовольствие, тем более что артистам была оказана милость быть выслушанными, к величайшему удовольствию всего двора.

НАЧАЛО В 5 ЧАСОВ ВЕЧЕРА.

Неабонированные господа и дамы платят один гульден.[1]

— Ну, что вы на это скажете, господин Фишер? — спросил тенорист, когда взор пекаря проследовал в нижнюю часть афиши.

Пекарь с минуту молчал, не находя слов. Потом произнес с некоторой робостью:

— Я бы сказал, что в афише есть ошибка, господин Бетховен. Если память мне не изменяет, Людвигу не шесть, а семь с половиной.

Иоганн ван Бетховен благодушно махнул красивой рукой:

— Годом больше, годом меньше, какое это имеет значение! Чудо-ребенок должен быть как можно моложе. Главное состоит в том, дорогой господин домовладелец, что концерт принесет Людвигу славу, мне — деньги, а вашему дому — почет!

— От почета я не откажусь, если только смогу выспаться после ночной каторги. А от квартиры я вам отказываю.

— Ну, ну, вы этого не сделаете! — Тенорист не переставал улыбаться. Он не принимал всерьез никогда и ничего, а уж гнева домовладельца и подавно.

— Вы только скажите мне, в какое время вы хотите иметь покой, и мы будем играть пианиссимо. Или, может быть, играть для вас колыбельную?

— Вы мне еще кое-какие хлопоты доставляете. Прошлый взнос за квартиру не внесли, да и второму уже срок истекает.

— Ах вот что! Ну, этот пустяк мы уладим сразу после концерта Людвига. Заплачу хоть за год вперед.

Но у пекаря были наготове еще кое-какие новости не из приятных: оба старших сына Бетховена, семилетний Людвиг и четырехлетний Каспар, забрались недавно в курятник, разместившийся в углу двора. Фрау Фишер застигла Людвига, когда он вылезал оттуда. Мальчик уверял ее, будто младший из трех бетховенских отпрысков, двухлетний Николай, уронил в курятник носовой платок. Но он-то знает этих молодцов… В последнее время куры стали подозрительно мало нестись!

Жалоба пекаря вдруг оборвалась, потому что в открытых воротах возникла странная фигура. Собеседники смолкли, отступив во двор и удивленно глядя на пришельца.

Человек небольшого роста, средних лет, тщедушный и сгорбленный, в давно нечесанном парике, входил во двор, не обращая на них внимания. Черный фрак болтался на нем, однако ноги в коротких панталонах и чулках, цвета, лишь отдаленно напоминающего белый, ступали энергично и размеренно.

В правой руке он держал черную, с потрескавшейся краской, дирижерскую палочку, в левой — ноты, свернутые в трубку. Палочкой он ритмично постукивал по нотам.

— Последнее время он ходит сюда каждый день!

— Тихо… — остановил пекаря тенорист. — Посмотрим, что он будет делать.

Они оба хорошо знали пришельца, как знал его в городе каждый. Некогда он был музыкантом, сам понемногу сочинял. Рассказывали, что он совсем «заучился» и в голове у него царил хаос. Музыкант уже сыграл свою роль уважаемого гражданина и теперь выступал в роли городского сумасшедшего. Он никогда ни с кем не разговаривал и только блуждал по городу, помахивая дирижерской палочкой и нотами, свернутыми в трубочку.

Сейчас он замер в неподвижности посреди двора, склонив ухо к дому. Из открытого окна первого этажа доносились звучные аккорды. Чьи-то проворные пальцы уверенно бегали по клавишам.

Сумасшедший начал помахивать палочкой в такт музыке. Он тихо улыбался, покачиваясь всем телом. Как видно, доносившиеся звуки были приятны его искушенному уху. Так он постоял некоторое время, потом указал своей палочкой на окна дома, где играл невидимый пианист, и быстро закивал головой. Это могло означать только одно: хороший пианист, хорошая музыка! Однако он ничего не произнес. Послушав еще немного, повернулся и направился к выходу. Он и теперь не взглянул на двух молчаливых мужчин и только, проходя мимо, сделал какое-то странное движение, потом взмахнул своей палочкой вверх, к крыше, как бы вздымая над головой стяг.

— Видели? — зашептал пекарю Иоганн Бетховен, когда фигурка в черном удалилась на улицу. — Он показывал на мои комнаты! Недаром говорят, что устами младенцев и блаженных глаголет истина. Он похвалил моего сына! Оценил его игру!

— Может быть, — сдержанно согласился пекарь. — Но если бы даже вы, ваши ученики и все три ваших сына играли как ангелы, я все равно уже сыт по горло всем этим бренчанием, пением, топотом и визгом.

— Не думал я, что вы такой враг искусства!

— Я и не говорю, что я враг искусства. Я просто хочу спокойно спать.