«Долли и Эдуард»

Грей

Долли и Эдуард

Когда Эдуард вошел в комнату Тома, Долли спала. Ну а что еще прикажете ей делать? Долли порой во сне встречала восход (не будем говорить, что наглым образом просыпала, покуда иные вовсю трудились), вставала лишь ближе к обеду, пропустив завтрак, плотно трапезничала, приводила себя в порядок: долго умывалась, прихорашивалась перед зеркалом. И зачем? Для кого?

— Для себя самой! Тебе бы тоже не помешало иногда! — так отвечала Долли, когда Эдуард ее об этом однажды спросил. А после снова дрыхла, даже никому не показавшись на глаза. — Иди отсюда, перепачкаешь ковер! Помойся! Эдуард, ты что, в грязи валялся?

— И зачем? — невольно спрашивал он снова, не обращая внимания на ее замечания, потом уходил. Долли засыпала в кресле подле раскрытой книги, которую мучил Том где-то после обеда, до того, как вместе со всеми приступить к дневным хлопотам по хозяйству вплоть до позднего вечера. Эдуард ему помогал, выбрасывая ненадолго лентяйку из головы. Ненадолго. Потому что, будто бы нарочно, Долли снова попадалась ему в самых неожиданных местах, где она просто брала… и засыпала!

Она могла уснуть за обеденным столом на кухне, на кресле-качалке в объятиях клетчатого пледа, в кровати, на пуфике, порой она просто валялась на ковре в самых абсурдных позах.

К ночному сну она тоже отходила рано, чаще всего в ту пору, когда солнце еще не превращалось в огромный розово-красный шар где-то среди плакучих ив близ реки, ветви которых походили на нити, отделяющие кухню от коридора. Эдуарду иногда чудилось, что ветви деревьев так же позвякивают, когда ветер играет с ними, хотя ничего общего у пластмассовых штучек на синтетической нитке и у тонкой плоти деревьев с зелеными листьями нет. Или это сверчки, которых он ни разу не видал, но вечно слышал тут и там? Или еще некто?

— Что делала? — интересовался Эдуард, когда в очередной раз обнаруживал свою соседку на том же самом месте (места менялись, это вы уже поняли), где заставал ее после позднего завтрака. Но вот привычки Долли — оставались постоянными, как то, что утром прокричат петухи, сосед Тома поедет на дребезжащей тарантайке в город, а мальчишка семейства Шепард погонит овец на пастбище — Эдуард наблюдал все это каждый-прекаждый день.

— Читала, — отвечала она, потягиваясь и улыбаясь. Долли никогда не спрашивала, что же сегодня делал Эдуард.

Он как-то и не обращал на это внимание, но на сей раз внутренне вознегодовал. Как так? И почему же она — такая? Как бы выразиться поприличней? Такая вредина!

— И как? О чем там говорится? — снова вопрошал Эдуард, хотя на деле его это ничуть не интересовало (или он старался себя в этом убедить). Но уж таков он — учтивый, вежливый, заботливый. Он — друг. Да, и для Долли тоже, хоть его таковым, скорее всего, не считали.

— Как тебе сказать… — Под этим она подразумевала: “Ах, Эдуард, какой же ты дурашка! Ничегошеньки же ты не поймешь, даже если я тебе растолкую, разжую и в рот положу, все, абсолютно все из этой книжицы — от корки до корки, от первой строчки — до самой-самой последней!”

Так и вращалась круговерть дней. Но он с упорством осла спрашивал, а она… Она с упорством коровы ему отвечала. На том и спасибо!

“И почему я все время к ней лезу? И почему она мне все-таки отвечает? А если я перестану с ней разговаривать? Она этого и не заметит…”

Но он ничего не менял. Долли — тоже. Эдуард спрашивал. Она — отвечала. Тогда он еще не понимал, суть — не в их обоюдном упорстве и упрямстве.

И разве, если тебя спросят — ты не ответишь? Хоть как: язвительно, с пренебрежением, с целью поставить на место или даже унизить, высмеять. Ответишь. Потому что такова наша природа — всем нам надо общаться. Даже Долли. Даже Эдуарду. Двум противоположностям из двух разных миров. Ибо одиночество — самое страшное, что только есть на земле.

К тому же, он прекрасно знал распорядок дня Долли (не считайте, что специально выучил — тут уж не прогадаешь), как и то, что ему ответят (а вот тут — точно выучил). А Долли, хоть и никогда ничего не делала и никак не участвовала в их жизни, знала про его забитый делами с утра до вечера день. Она иногда, покуда Эд не видел, наблюдала, устроившись на подоконнике, за тем, как Том с ним уходят по делам. Иногда даже следила за ними, поэтому и не спрашивала — знала ведь. Знала!

— Что думаешь, то и скажи!

— Вот как?! — Глаза ее округлились, она стряхнула с себя сон будто первый снег — эти рыхлые и холодные хлопья (зиму Долли не любила). Цокнула, надулась, Эду показалось, что она — такая миниатюрная — даже увеличилась в размерах. — Об одном глупом и напыщенном болване, который сует свой нос в чужие дела! Вот о чем! — Она захлопнула книгу.

Эдуард от неожиданности вздрогнул и попятился.

Изобретательной во лжи Долли тоже никак не назвать, ведь читать она не умела. Впрочем, как и Эдуард. Иногда ему казалось — Том тоже не умеет читать — просто с книгой так хорошо сидеть. Эти вещицы — книги — для того и сделаны, чтобы посидеть. А еще лучше — полежать. Уж в этом Долли знала толк! Ну как бы вы читали книгу, крутя руль трактора? Или во время прополки сорняков, ловли рыбы, покупок в магазинчике в городе? Во время шага и бега? Во время купания — в пруду или в ванной? Вот-вот.

Эдуарду думалось, что Долли так обожала чтение (точнее, делала вид, будто читает), оттого, что само это занятие предполагало лодырничество — саму суть ее природы, а еще желание выделиться — вторая ипостась.

— Потому что ты не умеешь, — сказал Эдуард.

— Каков наглец! Думаешь, все такие же глупые, как ты, Эд?

— Тогда скажи, — Он кивнул в сторону книги, — что там?

— Будто ты поймешь такие сложные вещи, бестолочь! — гнула она свое.

— А ты попробуй, вдруг и пойму! — не унимался Эд. Долли его сегодня особенно разозлила своим поведением — она снова дрыхла весь день, бездельничала, к тому же, еще и огрызаться вздумала! А он… он так устал! Столько всего делал, во стольких местах побывал! И где запропастился Том? Он уж их рассудит! Конечно, не скажет чего лихого Долли, но эта смутьянка точно язык проглотит, при старших спорить и обзываться не станет. Но Том все не шел. Да и что ему делать в спальне на втором этаже посреди бела дня? В то самое время, когда Долли безраздельно овладевала всем домом, превращая все кругом в сплошное царствие лености!

Том на выручку не придет.

— Больно надо. Я проголодалась. Пойду попрошу Тома, чтобы приготовил мне что-нибудь вкусненькое. — Долли смерила его презрительным взором и вышла из комнаты.

Эдуард открыл ее (нагло присвоенную у Тома) книгу. Ничего не разобрать — сотни маленьких, будто гнус в жаркий день, закорючек. Он старался переворачивать листы осторожно (так, как это всегда делала Долли — с изяществом), чтобы ничего не повредить (А то жди беды и новую порцию брани — совсем не от Тома!), ведь именно эта книжица — такая ветхая, пыльная, в тканевом переплете с цветочными узорами — и никаких картинок внутри! Уж картинки бы он понял! Цветы же узнал на обложке? Узнал.

Он вздохнул, думая о том, что и ему не помешало бы научиться читать. Или делать вид. Он устроился на полу, смотря в раскрытую перед ним бездну неизвестности. Жаркий день его разморил.

Есть в этом что-то прекрасное все-таки. Хоть чтение — занятие бесполезное. Эдуард закрыл глаза.

Ему снился сон, будто бы он научился читать. И всех теперь обучал грамоте. Даже Долли стала его уважать. Задавала вопросы. Спрашивала о делах, о том, что написано тут и тут, там и вон там, просила рассказать во всех подробностях, сознавшись, что не умеет читать и всю дорогу притворялась. А он рассказывал — все от первой строчки — до последней, без утайки и с удовольствием. Даже Том поразился его умениям!

— Эдуард, — воскликнул старик, — кажется, пора отправлять тебя в школу! Вместе с мальчишкой Шепардов, младшенький который, станете ходить в город! А потом, как выучишься всей-всей грамоте, возьмешься мне помогать с бумагами. Вот дела у нас на ферме пойдут в гору!

От грез его оторвал крик Долли. Вовсе не гневный, она иногда так покрикивала во время скандалов, когда что-то делалось не по ее указке.

— Том! Том! Том! — орала она — истошно, надрывно. Долли плакала, вроде бы. Плакала, кричала, звала Тома.

Эдуард бросил все — свои мечтания и открытую книгу, — помчался вниз, на кухню.

Долли услыхала его шаги. Занавесь зашуршала.

— Долли, что стряслось?!

Глаза Эдуарда округлились, сердце бешено билось о ребра, пока он несся вниз, а теперь и вовсе готовилось выпорхнуть наружу.

Том лежал на кухонном полу. Эдуард ощутил запах лекарств и болезни — сладковато-приторный, травянистый, удушливый, смешивающийся с душком экскрементов, сальной кожи и пота — после их сегодняшних трудов. Он знал этот неприятный аромат. Как и то, что он сулил. Так разило от выпивох в городе — хворых, сварливых, медленно угасающих, купающихся в невыносимой вони пива и дыма… Но от Тома… От Тома никогда так не пахло.

— Он решил прилечь! Ну не на кухонном же полу! И совсем не реагирует на мои просьбы. — Долли поморщилась. Только что она в ужасе вопила, но при Эдуарде собралась. — Том, я голодна! Том! Вставай.

— Долли… — Эдуард так и стоял на месте, не в силах сдвинуться, подойти ближе. Старик лежал лицом вниз. На полу. Лежал и не шевелился. Рядом валялся стеклянный пузырек и россыпь какого-то порошка… Лекарство, которое тот так и не успел принять… Или принял… Вот откуда этот странный запах.

— Сделай же что-нибудь! Ты же его любимчик! Эдуард! Чего ты встал? — Она принялась трогать Тома, но куда такой малышке перевернуть тело взрослого мужчины? — Помоги!