«Подвиг капитана Сабурова»

К. Cимонов

 Подвиг капитана Cабурова

 Рисунки И. Луганского

 Было уже темно. Совсем близко полукольцом над передним краем немцев висели их сигнальные белые ракеты. Сабуров шёл рядом с автоматчиком, спотыкаясь и чувствуя, что он страшно устал и засыпает на ходу.

 — Погоди, — сказал он на середине пути. — Дай сяду.

 Он присел на обломок кирпича и с горечью подумал, что, должно быть, стареет или начинает уставать не той усталостью, которая приходит каждый день к вечеру, а длинной, непроходящей, которой больны уже многие люди, провоевавшие полтора года. Они посидели несколько минут и пошли дальше.

 Проценко они нашли не сразу. Их не предупредили, а он, оказывается, за эти четыре дня, что у него не был Сабуров, переместился. Теперь его командный пункт был, как и у Сабурова, в подземной трубе, но только в огромной, четырёхметровой, которая служила главной городской магистралью, спускавшейся к Волге.

 — Ну, как тебе нравится новое помещение, Алексей Иванович? — спросил Проценко у Сабурова. — Хорошо, правда?

 — Неплохо, товарищ генерал. И главное, пять метров над головой.

 — Как бомба ударяет, только посуда в доме сыплется, больше ничего. Ну, садись.

 Сабуров сел.

 — Чаю, — сказал Проценко.

 Ординарец быстро подал чай.

 Сабуров выпил, обжигаясь, кружку горячего чаю. Он надеялся, что сон соскочит с него, но сон не пропадал. Он с трудом удерживался от того, чтобы не клевать носом при генерале.

 — Ты всё на прежнем месте? — спросил Проценко.

 — Значит, ещё не разбомбили?

 — Выходит так, товарищ генерал.

 Сабуров заметил, что во время этого разговора.

 Проценко так внимательно присматривается к нему, словно видит впервые.

 — Как ты себя чувствуешь? — спросил Проценко.

 — Хорошо.

 — Да я не про батальон, а про тебя. Как ты себя чувствуешь? Поправился?

 — Поправился, — сказал Сабуров.

 Проценко помолчал и снова внимательно посмотрел на Сабурова.

 — Я хочу, Алексей Иванович, дать тебе одно задание, — сказал он вдруг строго, как бы удостоверившись, что задание это он может дать и что Сабуров его осилит. — Ремизова отрезали.

 — Знаю, товарищ генерал, — сказал Сабуров.

 — Знаю, что знаешь. Но мне от этого не легче. Я знаю, что его отрезали, но не знаю, как там у него: кто жив, кто убит, сколько осталось, что могут сделать, чего не могут, — ничего не знаю. А я должен знать и сегодня же, — понимаешь?

 — Понимаю.

 — Потом, может быть, легче будет, когда Волга станет, по льду можно будет обходить. А сегодня нужно итти по берегу. Я проверял. В принципе пройти там можно, потому что немцы до самого обрыва дошли, но вниз не спустились. Мы отсюда не дали это сделать, а Ремизов, наверное, оттуда не дал. В общем, с откоса они не спускаются. Придётся тебе пройти под откосом низом. И выполнить это... — Проценко сделал паузу, посмотрел на усталое лицо Сабурова и жёстко добавил: — Сегодня же ночью. Мне нужно, чтобы пошёл человек не просто так, а чтобы мог мне всё точно узнать и, если все выбиты, взять на себя команду. Так вот, в зависимости от обстановки, я или буду ждать тебя обратно сегодня ночью или, если ты останешься там, буду ждать того, кого ты пришлёшь. Как — один пойдёшь или автоматчика с собой возьмёшь?

 Сабуров на секунду задумался.

 — Немцев на самом берегу нет?

 — Маловероятно.

 — Если нарвусь на немцев, так и два автоматчика меня всё равно не выручат, — пожал плечами Сабуров. — А если просто обстрел — так одному незаметнее. По-моему, так.

 — Ну, как знаешь.

 Сабурову очень хотелось посидеть ещё минут пять здесь, в тепле и безопасности, но он поймал глазами движение Проценко, готовившегося встать, что означало бы окончание разговора, и поспешил подняться первым.

 — Разрешите итти?

 — Иди, Алексей Иванович.

 Проценко встал, пожал ему руку не крепче и не дольше обычного, словно хотел сказать этим, что всё должно быть в порядке и незачем прощаться как-то по-особенному.

 Сабуров вышел за перегородку, во второе отделение блиндажа, где сидел знакомый ему адъютант Проценко — Востриков, парень недалёкий и вечно всё путавший, но ценимый генералом за безграничную храбрость.

 — Идёте, товарищ капитан? — спросил Востриков.

 — Да. Слушай, Востриков, я у тебя автомат оставлю.

 — Хорошо, будет в сохранности.

 Сабуров поставил в угол автомат.

 — Теперь вот что ещё. Дай мне две «лимонки», а лучше штуки три или четыре. Есть?

 Востриков порылся в углу и, не без некоторого душевного сожаления, дал Сабурову четыре маленьких гранаты Ф-1; они были у него уже с аккуратно привязанными верёвочками, чтобы подвешивать к поясу. Сабуров, не торопясь, подвесил их по две с каждой стороны, предварительно попробовав, крепко ли сидят в них кольца.

 — Тише, — сказал Востриков, — выдернете ещё.

 — Ничего.

 Пристроив гранаты, Сабуров отстегнул неудобную треугольную немецкую кобуру, положил её рядом с автоматом, а парабеллум засунул под ватник, за пазуху.

 Сабуров пожал руку Вострикову и вышел.

 Проценко, оставшись один, задумался. В сущности говоря, он посылал Сабурова не потому, что ему больше некого было послать, а потому, что Сабуров уже раз наладил ему связь с армией, и у него было сейчас чувство, что именно Сабуров должен дойти и сделать. И хотя было очевидно, что сделать это почти невозможно, но всё-таки чувство это не исчезло у Проценко. Он сидел за столом и неторопливо и подробно обдумывал предстоящее. Вернётся ли Сабуров или, оставшись там за командира полка, пришлёт кого-нибудь сюда, всё равно, так или иначе, эти четыреста метров обрыва, на которые выскочили немцы, надо взять обратно.

 Чем же, какими же силами отбивать берег? О том, чтобы взять с позиций хотя бы один батальон, не могло быть и речи: надо было отовсюду, из каждого батальона вытягивать по нескольку десятков людей и создавать к завтрашней ночи сборный штурмовой отряд. Только так, другого выхода не было.

 — Ну, как же вы решили, товарищ генерал? — спросил начальник штаба.

 Проценко взял листок бумаги и сам подсчитал состав отряда.

 — Вот, — сказал он, — здесь написано, по сколько человек откуда взять. За ночь выведи людей сюда в овраг. Днём сколотим их, подготовим, а завтра ночью, будем живы, отберём берег.

 Проценко был мрачен. Его лицо ни разу не осветила обычная хитрая улыбка.

 — Подпишите донесение в штаб армии, — сказал начальник штаба, вынув из папки бумагу.

 — О чём донесение?

 — Как всегда, о событиях.

 — О каких событиях?

 — О сегодняшних.

 — О каких?

 — Как о каких? — с некоторым недоумением и раздражением переспросил начальник штаба.

 — О том, что немцы к Волге вышли, о том, что Ремизова отрезали.

 — Не подпишу, — сказал Проценко, не поворачивая головы.

 — Почему?

 — Потому что не вышли и не отрезали. Задержи донесение.

 — А что же доносить?

 — Сегодня ничего.

 Начальник штаба развёл руками.

 — Знаю, — сказал Проценко. — За задержку донесения на сутки беру ответственность на себя. Отобьём берег и донесём всё сразу. Если отобьём, нам это молчание простят.

 — А если не отобьём? — спросил начальник штаба.

 — А если не отобьём, — сказал Проценко с мрачной серьёзностью, вообще ему не присущей, — то некого будет прощать. Я сам поведу штурмовой отряд. Понятно? Что ты смотришь, Егор Петрович?— другим тоном сказал он начальнику штаба. — Что ты на меня смотришь? Думаешь, я ответственности боюсь? Не боюсь. Не боялся и не боюсь. А не хочу, чтобы знали, что немцы ещё и здесь на берег вышли. Да, не хочу. Я в штаб армии сообщу, из штаба армии в штаб фронта, из штаба фронта — в главную ставку. Не хочу. Это же для всей России огорчение. Понимаешь? Не хочу всю Россию огорчать. Всё равно, если сообщу, скажут: «Отбивай, Проценко, отбивай». И ни одного солдата не дадут. Так я лучше сам, без приказов, отобью. Я все огорчения на одного себя беру. Понимаешь?

 Начальник штаба молчал.

 — Ну, если понимаешь, — сказал Проценко, — так хорошо.

 Потом он вышел из блиндажа. Ночь была тёмная, свистел ветер и шёл крупный снег. Проценко посмотрел вниз. Там, в просвете между развалинами, видна была замёрзшая Волга. Отсюда, сверху, она казалась неподвижной и совсем белой. Пятна изморози лежали кругом на земле. Кое-где в ямках уже плотно лежал падавший весь день снег. Правее по берегу часто хлопали миномёты и слышалась автоматная перестрелка.

 Проценко подумал о Сабурове, который сейчас, наверное, уже полз там, и невольно поёжился. Земля была холодная, мокрая, ползти по ней, конечно, было тяжело, а умереть, упав на эту скользкую холодную грязь, ещё тяжелее и обиднее.

 В той роте, которая стояла на берегу, Сабуров взял автоматчика и с ним вместе добрался до одиноко высившихся впереди развалин, где стояли последние пулемёты и откуда вниз надо было спускаться прямо к Волге и ползти мимо немцев.

 Командир роты предложил ему взять автоматчика с собой до конца, до Ремизова, но он отказался, так же, как и у Проценко.