«Ах, ты, мой милый! - сказал кузнец»

Валентина Никиткина

Ах, ты, мой милый! — сказал кузнец

Всем, кто на "Л",

дорогому Мише,

а также трем Николаям

— двум внукам и деду —

на радость и веселье.

Дело было так.

Он лежал в яйце и не торопился выходить. Было самое время подумать, каким бы ему хотелось быть.

Он решил потрудиться и вырастить себе большое-большое ухо. Но только одно. Потому что если появятся два уха, то в одно будет влетать, а в другое вылетать, и ничего в голове не задержится.

Глаза пусть будут побольше: глядеть надо в оба — больше увидишь. А много видишь — много понимаешь.

Ноги, конечно, должны быть подлиннее: шагать надо широко.

Было бы в достатке строительного материала можно бы оставить два крыла. Но откуда ему взяться в яйце? И он решил отказаться от одного.

В жаркие страны можно и пешком добежать, а для равновесия, когда бежишь или подпрыгиваешь, одного крыла и хвоста вполне достаточно. Кстати, хвост надо удлинить и красивым веером таким сделать!..

А вместо другого крыла пусть будет длинная-предлинная рука, она очень нужна.

Во-первых, можно здороваться за руку с друзьями. А можно ее высоко поднимать и кричать "Привет!" И, кроме того, можно бежать куда-нибудь и даже оглядываться не надо — рука сама помашет тем, кто смотрит тебе вслед — "До свиданья, до свидания!" — или знак подаст — "За мной, ребята, догоняйте!"

А то, что рука одна, так это даже преимущество: одной рукой много не заграбастаешь. Сама судьба не позволит стать жадным. А то ведь это очень легко: заграбастаешь в охапку всё, что можешь схватить двумя руками и кричишь: "Моё! Моё!" Отвратительная картина!..

Так он трудился, трудился в своей скорлупе.

Неужели это всё?

Поднатужусь-ка, решил он, и выращу себе колесо. Ну и пусть ни у кого нет колеса, а у меня будет. Колесо — это хорошо. Разбегусь быстро-быстро, потом лапки подожму и на колесе прокачусь. Чем быстрее разбегусь, тем дальше проеду. Теперь, кажется, всё?..

Он даже испугался: чуть не забыл! Конечно, на голове должны быть усики-антенны. Вдруг захочется со звездами поговорить — пожалуйста! Или срочное сообщение передать — опять пожалуйста!

Он уже, пожалуй, мог бы проклюнуться и сбросить с себя скорлупу, но вспомнил, что имени еще не придумал, а от того, какое у тебя имя многое зависит. Имя обязывает.

Его братья и сёстры давно освободились от скорлупы и дружно пищали где-то рядом, а он всё не мог придумать, какое имя больше всего подойдет ему.

— Ах, ты, ленивец! — забеспокоилась мать-куличиха и одним ударом клюва разрушила его намерения решить трудный вопрос под крышей.

Он, не торопясь, вышел из скорлупы, крепко встал на свои длинные ноги и помахал всему семейству рукой: "Привет!"

— Ох! — промолвила мать-куличиха и стала его испуганно рассматривать.

Перед ней стоял некий кто-то, кого и назвать она не знала как: болталась в приветствии над головой длинная — предлинная рука, топорщились на затылке усики — антенны (на них, очевидно, пошел материал от клюва, потому что клюв стал тупым и коротким), по обоим сторонам короткого клюва весело блестели большие круглые глаза, на левое плечо свисало широкое ухо... А хвост — веером!.. А ноги как длинны!.. И ещё — колесо!..

— Ну, уж колесо — то зачем?! — заплакала мать.

Потом она поняла, что он всё равно ей дорог. Она вздохнула и сказала:

— Ничего не поделаешь — в семье не без урода!

Она ещё надеялась примирить семью с этим неудачным отпрыском, но тут отец — кулик захлопал крыльями и возмущено закричал:

— Какой кошмар! На кого ты похож!

— Успокойся! — кинулась к отцу мать.

— Ты весь род опозорил! Никогда тебя не прощу! — крикнул отец и побежал прочь от гнезда. Навсегда.

Мать всхлипнула и помчалась за ним, а за матерью заспешили малые кулички, его братья и сестры, побежали то подпрыгивая, то подлётывая.

Он посмотрел им вслед, постоял-постоял, вздохнул и пошел своей дорогой, куда глаза глядят.

И тут он на практике обнаружил, что ходить надо учиться, это трудная наука. Если бы не шикарный хвост, который он распускал для равновесия, то падал бы он гораздо чаще.

С горем пополам он всё-таки прошел болотце, где родился, выбрался на берег и оглянулся.

Перед тем, как проститься с отчим домом, всегда надо оглянуться, чтобы всё хорошо запомнить.

Ох, каким прекрасным показался ему этот уголок. "Недаром каждый кулик своё болото хвалит, — подумал он. — Ох, недаром!"

Но надо было идти; он чувствовал, что где — то его ждут, только он не знал — где. В конце концов, не мог он знать многого: совсем недавно он появился на свет.

Впереди был холм, весь поросший высокими соснами, крутой его склон был усыпан опавшей хвоёй.

Хвоинки скользили под ногами, и несколько раз ему приходилось опираться на хвост, чтобы не упасть.

Наконец он всё-таки вскарабкался наверх. Он подпрыгнул от радости и опять в который раз упал, да так неудачно — прямо на колесо.

А колесо имеет свойство катиться, вот он и покатился вниз так стремительно, что и опомниться не успел, как — плюх! — и очутился снова в болоте. Это было очень смешно. Он так хохотал над собой, чуть не захлебнулся!

А колесо соскочило. Долго искал он его в воде, потом прилаживал покрепче. Одним клювом он этого ни за что не сделал бы, очень правильно, что придумал руку вырастить.

И всё — таки возился он долго: у него ещё не было благородной привычки к труду.

В конце концов, колесо стало на место и держалось крепче прежнего.

Очень довольный собой, он опять полез в гору с бравым криком: "Ну-ка, начнём всё сначала!"

А  там наверху, между соснами, среди старой желтой хвои поднимался цветок. На прямом мохнатом светло-зелёном стебле — лиловая голова.

А дальше их было так много, что вся поляна между сосен казалась лиловой.

— Ура! — закричал птенец и побежал к ним.

И тут он увидел старика, который сидел на пеньке и рисовал эти цветы. И захотелось птенцу познакомиться с ним.

Он обошёл старика кругом, стал перед ним, и почему — то сразу понял: пожилому человеку нельзя просто помахать рукой и крикнуть: "Привет". Поэтому он просто протянул руку и вежливо сказал:

— Здравствуй! Ты кто? Художник?

— Нет, кузнец. А ты кто? — удивился старик. Так удивился, что у него кисть выпала, и красивое лиловое пятно появилось на брюках.

— Я — птица.

— Да ну? Не может быть! А как тебя зовут?

— У меня ещё нет имени, — застеснялся птенец.

— Ах, ты, мой милый!

Птенцу это обращение очень понравилось. Он понял, что этому человеку можно довериться. И они пожали друг другу руки, птенец старику крепко, а старик ему очень осторожно.

Потом старик вытер краску на брюках и сказал:

— Совсем неважно, как тебя зовут...

— А что важно? — перебил его птенец. Он был еще мал, и терпение у него было маленькое, а старик так неторопливо говорил.

— Важно, чтоб имя было честное.

— Понял. Назови меня честным именем, а?

— Сначала дают имя, а потом уже каждый сам себе честное зарабатывает.

Всё-всё запоминал птенец, потому что у него в одно ухо влетало, а другого уха, чтоб вылетать, не было.

— Ну, ты назови как-нибудь меня. Ладно?

— Надо к тебе приглядеться. Имя должно подходить к облику. Подумаю...

Птенец не мешал старику думать. Он ждал и тем временем учился бегать.

А старик свои делом занимался, краски смешивал, потом клал мазки на картину, что-то ему крепко не нравилось...

Наконец, он вздохнул и стал собираться домой:

— Пойдём-ка, — пригласил его с собой.

— Ещё не присмотрелся? — огорчился птенец.

И они шли, шли, шли и пришли в лесную деревню.

— Вот там баба Дуня живет, подальше баба Кланя, а тут, с краю — я. А остальные дома заколочены, поразъехались люди, кто на Центральную усадьбу, кто в город, — сказал старик.

Потом он варил кашу, угощал птенца и кашей, и рубленным крутым яичком. Ничего — есть можно.

А потом старик копал огород. Он крепко нажимал на край лопаты, она глубоко врезалась в землю, потом старик крякал и отворачивал большой ком земли. Земля была рыхлая, чёрная, влажная и пахла свежестью, дождём.

— Радостью пахнет, — сказал старик.

Это была весёлая работа.

Потом, когда стало темнеть, они опять пошли в дом.

Старик зажег свет, вытащил из шкафа бутылку, налил полстакана прозрачной жидкости, достал хлеба, солёный огурчик. Выпил, крякнул, совсем так же как тогда, когда землю копал, и сказал, откусив огурец:

— Всё! Есть тебе имя, присмотрелся я.

— Правда? — пискнул взволнованный птенец.

— А имя какое! — похвастался старик. — Ты — Парамон!

— Прекрасное имя! — обрадовался птенец и вдруг почувствовал себя Парамоном.

Грудь у него расправилась, выгнулась дугой, ноги окрепли, он стал выше и даже повзрослел.

— Парамон! — повторил он. И у него появилось чувство собственного достоинства.

А старик ел огурец с хлебом, смотрел на него и улыбался.

— Ну, я пойду, — сказал Парамон.

— Куда ты, на ночь глядя? Ночуй, — заволновался старик.

— Спасибо. Неудобно злоупотреблять знакомством, — с достоинством ответил не птенец, а уже Парамон. И откуда только что взялось!