«Приключения Мишки Босякова, кучера второй пожарной части»

Приключения Мишки Босякова, кучера второй пожарной части

I. МИХАИЛ! ПОШЕЛ ПРОЧЬ!

Две недели назад у Мишки умерла мать. А вчера Александр Гаврилович, хозяин извозного дела «Побирский и сын», процедил сквозь зубы:

— Михаил! Пошел прочь! Неприятности из-за твоей дурости я терпеть не желаю... Хватит!

Мишкин отец погиб в германскую войну где-то в Карпатах, а до мобилизации тянул лямку у Александра Гавриловича Побирского. Лихого извозчика Босякова в городе знал каждый, но каждый знал и то, что и рысак, и лакированный на дутых шинах экипаж с зеркальными фонарями у Босякова не собственные, и что почти всю выручку приходится отдавать хозяину.

Мишка чуть ли не с пеленок вертелся в конюшнях, помогал запрягать, распрягать лошадей, чистил их, летом гонял на городской пруд купаться. И, когда на отца пришла «похоронка», Александр Гаврилович, пощипывая седенькую клочковатую бороденку, сказал Мишкиной матери:

— Подрастет Михаил, сделаю его, варнака, извозчиком. Служил мне Евлампий верой и правдой, пусть и сынишко по стопам родителя шагает...

Но вспомнил Александр Гаврилович о своем обещании лишь в конце семнадцатого года, когда новая власть - Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов - обложила его «дело» большим налогом. Старик не ел, не пил, целую ночь не спал, а утром вызвал Мишку и тех, на которых, видимо, надеялся, и, с трудом подбирая фразы, горестно прошамкал:

— С нонешнего дня выручка вся ваша... Мне ничего не надобно. Кони ваши, упряжь ваша, все ваше... Михаила тоже награждаю. Раз посулил извозчиком сделать, то и сделаю. Отнынь Уголек твой. Работай и за меня в церкви молись... и вы все молитесь...

Изумленные извозчики не знали, что ответить хозяину, а Мишка, так тот совсем растерялся.

Только Александр Гаврилович слов на ветер бросать не собирался, и вышел Мишка от него владельцем вороного остроухого жеребца, по кличке Уголек, и новенького санного экипажа с дешевым меховым пологом.

Правда, владельцем-то он, как и все остальные, оказался липовым. На ночь лошадей по-прежнему приводили во двор Александра Гавриловича, ставили в старые конюшни, и хозяин придирчиво осматривал их. Но вырученные деньги не забирал, лишь требовал, чтобы аккуратно платили за овес и за сено, причем сумму называл сам. Поэтому заработок у Мишки после вычета за фураж получался мизерный, концы с концами еле сводил, да и желающих разъезжать на извозчиках с каждой неделей становилось все меньше и меньше.

Однажды в январский день парню повезло: три балтийских матроса из штаба Красной гвардии погрузили в его са-ни пулемет «максим» и погнались за какими-то бандитами. Скрыться бандитам не удалось: балтийцы задержали их на Московском тракте около татарского кладбища. А юному кучеру наказали назавтра явиться в штаб и, когда Мишка пришел, отвалили ему за помощь такую сумму, какой он за всю свою жизнь и в глаза не видывал.

— А ты, Михаил, часом не врешь? — подозрительно спросил Александр Гаврилович, когда услышал историю про матросов и бандитов.

— Чё смеяться-то! — с гонором ответил Мишка,—Вот они, денежки... Глядите!..

— Давай их мне, у меня сохранятся лучше, — тоном, не допускающим возражений, тут же заявил хозяин. — И тебе мой наказ: старайся от всяких там красных держаться в стороне, с ними и до греха недалеко. Понял?

Деньги Мишка хоть и неохотно, но отдал, а наказа Александра Гавриловича не послушал. Больно уж ему матросы понравились: такие веселые, черноусые, в пулеметных лентах. И с того памятного дня Уголька частенько можно было видеть у штаба Красной гвардии.

Матросы скоро привыкли к Мишке и стали именовать его сани с пологом легким крейсером. Матросского начальника Семенова Мишка теперь по разным экстренным делам возил по городу. Расплачивался Семенов не всегда: видать, с монетой у матросов было не каждый раз густо, но начинающий извозчик не огорчался. От Семенова он услышал необычайно много нового про революцию.

Извозчики были людьми темными, сплошь неграмотными, боялись хозяина, как огня, от политики старались держаться подальше, и семнадцатый год не скоро коснулся извозного дела. Конечно, Мишка, как и все мальчишки, бегал и на митинги, и на манифестации, но разобраться в событиях не пытался. Да и мать, не переставая, твердила:

— Александр Гаврилович — наш благодетель. Без Александра Гавриловича мы бы пропали. Почитай, сынок, благодетеля, будь умницей, не связывайся со смутьянами.

И вот после знакомства с матросами парень словно заново родился.

С Мишкиных слов балтийцы знали, что и отец, и дед его ходили в извозчиках и что Уголек достался ему якобы по наследству. О зависимости Мишкиной никто из них и понятия не имел. Сам же он открыть истину никак не решался: всегда почему-то вспоминалась мать с ее слепой верой в «благодетеля». А мать Мишка любил и огорчать не хотел: в последнее время она сильно прихварывала, жаловалась на боль в груди. Видимо, простудилась на городском пруду, у проруби, когда полоскала простыни все того же Александра Гавриловича.

В мае в город пришли тревожные вести о мятеже чехословацкого корпуса, и матросский отряд по приказу Центра спешно выехал на фронт.

— Отчаливай, браток, с нами, — предложил на прощание Мишке Семенов. — Вместе будем крушить пособников Антанты! И Угольку дело найдется.

Хотел Мишка на радостях сказать «да», но вовремя спохватился: как же мать больную бросить?

Так и остался он без друзей. А вскоре после их отъезда среди кителей поползли слухи о том, что под ударами хорошо вооруженных и организованных чешских легионеров части молодой недавно созданной Красной Армии якобы отступают по всему Зауралью.

— Ну, Михаил,—сказал однажды вечером Александр Гаврилович, пряча в карман жилетки полученные за овес кредитки, — говори спасибо, что ты еще молод, а значит, и глуп. То бы я припомнил тебе твоих клешников... Ладно, ладно, не пугайся! Я сёдня добрый.

— Чё смеяться-то! — огрызнулся Мишка. — Матросы хорошие были.

— Были да сплыли! — хихикнул Александр Гаврилович, — Ну ничего, ничего... Все днями образумится...

Как-то ранним утром Мишку разбудила песня. Пели ее с подголосками, с разбойничьим пересвистом. Это ехали по мостовой на мохнатых степных лошадях с длинными пиками в руках чубатые казаки-сибиряки в ухарски сдвинутых набок фуражках. А со стороны вокзала доносились паровозные гудки подходивших чешских эшелонов. Красных частей в городе уже не было. Только на заборах и афишных тумбах желтели листовки — прощальное воззвание Уралсовета:

Быстро натянув штаны и рубаху, Мишка кубарем вылетел за ворота.

Нам, казакам, не годится

Пехотинский русский штык,

На седле у нас девица,

И на пике большевик! —

низким тенором выводил конопатый запевала, гарцевавший почему-то не вместе со всеми посередине улицы, а по каменным плитам тротуара.

А когда остальные казаки подхватили слова песни дальше, запевала, поравнявшись с Мишкой, взмахнул нагайкой и со всей силой полоснул парня по спине.

Так запомнилась Мишке смена власти в родном городе. В тот же день он лишился и Уголька.

Александр Гаврилович, радостно потирая ладони, заявил, что за всех своих верных слуг будет вечно молиться богу: выручили слуги хозяина в трудную минуту. Но «коняшек, пущай, вертают обратно».

И стал Мишка, как в свое время его отец, Евлампий Босяков, без всякой фикции тянуть лямку у Александра Гавриловича: возить офицеров, солидных господ, которых во времена Советов и видно-то не было, расфуфыренных дам, жеманных молодых людей.

Зажил иной жизнью и город.

По площадям маршировали отряды гимназистов с нарукавными повязками «Белая гвардия». Чехи в новенькой форме цвета хаки, чувствуя себя победителями, дружелюбно подмигивали нарядным барышням.

Вылез на свет из темной задней комнаты и сын Александра Гавриловича Прохор. Мишка знавал его еще гимназистом. Прохор учился из рук вон скверно. В некоторых классах просидел по два года. А в пятнадцатом году, когда ему стукнуло девятнадцать, плюнул на последний выпускной класс и, несмотря на охи и вздохи Александра Гавриловича, поступил в школу прапорщиков. Особого образования для этой спешно открытой шестимесячной школы не требовалось. Шла война, и императорская российская армия ежедневно нуждалась и в новых солдатах, и в новых офицерах.

Мишка хорошо помнил, как Прохор в скрипучих ремнях, со звездочкой на каждом погоне, придерживая рукой саблю, важно вышагивал по Главному проспекту. На фронт его почему-то после присвоения офицерского чина не отправили: то ли Александр Гаврилович постарался нужных людей умаслить, то ли сам Прохор сумел отбояриться — Мишка не знал. Но, попав в запасной стрелковый полк, расквартированный в городе, хозяйский сын зажил весело. Отцовские извозчики были в его распоряжении, и он с подвыпившими друзьями командовал ими как хотел, в любые часы суток.

— Жизнь, она, папаша, коротка... Так дайте молодому, красивому воину пожить в полное удовольствие. Не дадите — с первой же маршевой ротой отпрошусь на позиции, — с ухмылкой говорил Прохор в ответ на гневные речи родителя. — Рыдать станете, когда пуля «дум-дум» меня убьет.

После таких объяснений Александр Гаврилович срывал злость на извозчиках, придираясь к каждой мелочи. Но справедливости ради надо заметить, что он неоднократно им наказывал не выполнять «Прошкиных распоряжений». Однако попробуй не выполни!.. Получишь от прапорщика таких оплеух, что век помнить будешь.