«Сказка о Юппи»

Наталья Алексеевна СУХАНОВА

Художник Д. А. Брюханов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Малыш спал в дупле большого Дерева, и Дерево разгова­ривало с ним.

— Ю-уппи! Ю-уппи! — поскрипывало Дерево.

И говорило, что вот поднялся большой ветер, он хочет утащить Дерево с собой, но Дерево не должно поддаваться ветру. И вот Дерево упирается всеми своими корнями, а корни у него большие, они лежат глубоко в земле и держатся за нее, за сильную, очень сильную землю. И ветер срывает толь­ко семена, которым и нужно летать, пока они не найдут свое место и не пустят корни в очень большую и очень силь­ную землю. И они будут кормиться от земли и солнца, и защи­щать землю от непогоды, и укрывать ее листьями к холод­ному времени года.

— А вот сейчас,— говорило Дерево,— сейчас идет дождь, его много, его очень много, он нужен и листьям и корням, он будет идти несколько дней, этот большой, хмурый, добрый дождь. Он будет идти несколько дней, но пусть малыш спит, в дупле Дерева все так же сухо и тепло. Пусть малыш спит, пусть крепко и сладко спит.

Малыш не слышал, о чем говорит с ним Дерево, но ему спокойно было спать под шелест его слов.

А потом Дерево перестало говорить. Стоял ясный, теплый день, и Дерево задремало; каждый его листик грелся в сол­нечном свете, и Дерево тихо-тихо само покачивало себя.

Может быть, потому, что Дерево уже не говорило, а может, потому, что даже в дупле стало светло, малыш проснулся. Проснулся и чихнул. Потом еще, и еще, и еще — раз десять чихнул, так что в дупле поднялась старая, прелая пыль, и он попятился, завертелся, пока не выскочил большим, пушис­тым, ярким хвостом вперед из дупла и не повис на передних черных кожистых лапках. Ошеломленный внезапным светом и голосами, он так и висел некоторое время, вертя головой. Он никогда бы и подумать не мог, что свет может быть такой сильный, а голосов так много. Все же висеть было утоми­тельно, и, жмурясь и вздрагивая, малыш начал пятиться вниз по стволу, поглядывая через плечо, далеко ли еще до земли, и, наконец, сорвался с дерева, но успел перевернуться в воздухе и шлепнуться на лапы. Он был еще совсем малень­кий, но почему-то знал, что падать нужно именно так.

Малыш не ударился, однако очутился в невероятной пута­нице кустов и травы, и прошло некоторое время, пока он вылез на ровное, открытое место. Он сел передохнуть и о чем-то подумать, но всего вокруг было так много, что думать он не успевал. Даже подумать, о чем бы подумать, не успе- валось. Что-то мягко и нежно тронуло шерстку у него на за­тылке, и он почесал головой о плечо, а потом черной ловкой лапой поскреб за ухом. Но тут он вспомнил, что все-таки надо ему подумать, но что-то опять пошевелило мягкую, длинную рыжую шерстку на нем и вместе с этим принесло столько запахов, что он и лапу сразу поднял, и сморщился, и чихнул, и упал на бок, и цапнул себя за хвост, и взвизгнул, и запищал.

На ветку прямо над ним села бурая птица и стала хохо­тать как сумасшедшая:

— Ха-ха-ха, чем это ты размазюкал хвост, скажи на ми­лость? О-о, да он у тебя прямо меняется на глазах. В жизни не видала таких чудных хвостов!

Птица хохотала, прыгала и вертелась, но глаз ее все вре­мя, как бы она ни повернулась, смотрел на малыша. И стреко­тала она так быстро и пронзительно, что ничего другого уже не было слышно.

— А лапы-то, лапы! — тараторила птица.

Малыш оглянулся на свой хвост — нормальный, большой, яркий хвост! Поднял перед собой переднюю лапу — обыкно­венная черная лапа, и очень ловкая. И он хотел хлопнуть этой черной ловкой лапой назойливую птицу. Но она уверну­лась, уселась повыше и снова застрекотала:

— Ну и чудище! Ну и урродец! Лапы, как рруки! А хвост?! Хвост я вообще не знаю, на что похож! Я такого хвоста еще не видала!

Тогда малыш пошел прочь от нее. Он то вспоминал, что идет по незнакомым, нехоженным местам, и припадал за кус­тиком к земле, и внюхивался. То скакал на больших зад­них лапах, почти не касаясь земли передними. То шел просто так, и садился, и пытался вспомнить, о чем же ему необхо­димо подумать.

Солнце сквозило в каждой ворсинке. У малыша урчало в животе. Малышу было очень и очень как-то. Он куснул тра­винку. Пожевал. Вкусно.

Несколько раз малыш далеко отходил от Дерева, но воз­вращался. Ему хотелось уходить все дальше, но было жалко оставить Дерево, широкое, теплое Дерево, которое так долго, так уютно баюкало его: ю-уп-пи, ю-уп-пи... Малыш даже за- скулил-заплакал, не зная, на что решиться. А потом поду­мал: у Дерева ноги глубоко в земле, чтобы оно никуда не уходило. А у него ноги все снаружи, на земле, чтобы можно было далеко и легко бегать. Каждый должен слушаться своих ног.

— Ты видишь,— сказал он Дереву,— у нас разные ноги.

Поэтому ты побудь здесь, а я обязательно к тебе приду. Я мир хочу посмотреть.

И он побежал-поскакал по лесу. Но бежал не один. Высоко в небе, подпрыгивая так же, как и он, за ним бежало солнце. А пониже — в ветвях и над ветвями — летела та бурая болт­ливая и насмешливая птица. И успевала трещать на лету:

— Куда это он помчался от своего Деррева, этот зверрь, этот несмышленыш? Вы слышали, он мирр хочет посмотреть! А ты хоть знаешь, что такое мирр? Ты знаешь хотя бы, что такое ты сам, сколько тебе лет?

— Лет? — удивился малыш.— Что такое — лет?

— Сколько ты живешь на свете? Когда ты появился?

— Появился? — еще больше удивился малыш.— Я был всегда.

Птица даже закувыркалась от смеха:

— Он был всегда! Почему же тогда я, Каррамба, не зна­ла тебя?

— Я тебя тоже не знал,— пробурчал малыш и попытался удрать от птицы.

Но она его догнала, замелькала перед самым носом и про­кричала :

— Если ты был всегда, ты должен все на свете знать. Ну-ка скажи, почему бывает солнце и почему бывает дождь?

Ну, это-то был совсем простой вопрос. Малыш даже оста­навливаться не стал, ответил на бегу:

— Солнце бывает потому, что надо же нам видеть. Как бы мы жили, если бы ничего не видно было? А дождь бы­вает потому, что он нужен и листьям и корням.

Птица, которая делала вид, что она старше — а может, и правда была старше, только вырасти не смогла, оттого, на­верное, что много болтала,— на некоторое время замолчала. Думала, быть может, на чем еще поймать малыша. Потом крикнула:

— А откуда бывают сны? Может, и это ты знаешь?

Это уже вопрос потруднее. Надо было вспомнить и поду­мать, Поэтому малыш остановился и сел.

— Ну так,— сказал он,— Я сплю, а сны приходят.

— Чем же ты их видишь? Ведь глаза-то закррыты!

— Глазами видят, когда светло,— сказал малыш строго.— А сны хорошо видно в темноте. Поэтому еще и глаза закры­вают.

Он поднялся и, посмотрев снисходительно через плечо на птицу, побежал дальше. Но птица крикнула:

— Может, ты и снов-то не видишь! Кто может доказать, что ты видишь сны? Кто-нибудь еще, крроме тебя, твои сны видел?

— Дерево видело,— сказал больше себе, чем птице, ма­лыш и опять вспомнил, как качало его Дерево — ю-уп-пи, ю-уп-пи — и снились им всякие радости, всякие запахи и при­косновения.

Очень интересный мир был вокруг него — пестро-узорча­тый. Не такой цветастый, как его хвост, но гораздо узорча­теє. Узорчатый для глаз, для носа и для ушей.

Малыш остановился, чтобы получше разобраться в этом узоре. Он нюхал, и смотрел, и слушал — а узор все время менялся. И вдруг малыш понял, что пестрое пятно перед ним не смещается, когда ветер качает стволы и ветви, и не сме­щается запах этого пятна. И тогда он заметил среди золотис­той этой пестроты темный ласковый глаз, и светлое стоячее ухо, и темный нос. Существо было так ласково и так похоже на листву и ветви, что малышу показалось — это его Дерево пришло вслед за ним. Он удивился и уселся на задние лапы, а передние скрестил перед собой так забавно, что существо тихо-тихо, почти беззвучно засмеялось — совсем как Дерево смеется, шелестя листвой.

— Ты — Дерево? — спросил малыш.

— Нет. Я — Рапида, из славного рода антилоп. А ты кто? Как зовут тебя?

— Я?.. Меня? — растерялся малыш и даже оглянулся, не прилетела ли уже птица Карамба и не станет ли она смеяться над ним.— А откуда ты знаешь, как зовут тебя? — осторож­но спросил он.

— Мне говорила моя мама.

— Мама? Что такое мама?

Послышался смех, удивленный и грустный — ничуть не обидный.

— Ты не знаешь, что такое мама? Она сначала носит тебя в себе, а когда уже не носит, то укрывает и защищает.

— А-а, знаю! — обрадовался малыш.— Моя мама — Дерево, большое, красивое Дерево. Я спал у него в дупле, и оно укрывало и защищало меня.

Он и не заметил, что бурая птица Карамба уже прилетела и слушает их.

— Ой, не могу! — закричала и захихикала она.— Так, по­жалуй, я скажу, что моя мама — гнездо из веток, или эта почтенная антилопа скажет, что ее мама — укрромное местеч­ко в чащобе!

Антилопе, видно, не понравилась громкая птица, и она, бесшумно переступая, не спеша двинулась прочь. Малышу не хотелось, чтобы она уходила, такая красивая, и он подумал, не обиделась ли Рапида за что-нибудь на него. Может быть, за то, что он так и не ответил ей, как его зовут? «Ю-уп-пи, ю-уп-пи»,— вспомнил малыш и крикнул поспешно:

— Юппи! Меня зовут Юппи!

— Юппи? Красивое имя,— тихо отозвалась Рапида,

Малыш обрадовался.

Но вдруг антилопа насторожилась.

Миг — и ее не стало.

Малыш растерянно оглянулся:

— Она была?

Никто ему не ответил.