«Синица пана Тадеуша»

Синица пана Тадеуша (fb2) - Синица пана Тадеуша 155K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Вячеслав Максимович Шугаев

Вячеслав ШУГАЕВ

Синица пана Тадеуша

РАССКАЗ

Проснулся от стука в окно, полежал недолго, в вязкой полудреме, и только тогда удивился; в окно никто стучать не мог, он жил на девятом этаже. «Наверное, Пшешека прижало. Невтерпеж бедняге, решил в окно поглядеть», — но пес, афганская борзая, застыв, сидел на коврике у двери и умными печальными глазами следил за хозяином. Утро, бессолнечное пока, начальное, заполняло комнату синеющим, прохладным светом. В окно снова постучали, с настойчивой громкостью и нетерпением. Вскочил, с замеревшим сердцем откинул занавеску — о стекло билась синица, налетала и налетала желтой грудкой и звонко, тревожно пристукивала клювом. Встретился с ее испуганными, фиолетовыми бусинками, и сердце замерло еще сильнее. «Щикорка, ну, что ты?! Щикорка, подожди!»—распахнул балконную дверь, но синица стремительно унеслась в августовское небо.

Вышел на балкон, заставленный и заваленный канистрами, шинами, старыми и новыми автожелезками, посылочными ящиками, на которых еще не выцвели фиолетовые буквы, писанные тещиной стареющей рукой: «Пану Тадеушу...» — она и при встречах обращалась к нему только так, видимо, считая: раз уж зять — иностранец, то и родственная свойскость непозволительна с ним. Пан Тадеуш как-то просил Марию: «Скажи матери, хватит меня навеличивать. Я все же не чужой». «Мать — человек сдержанный, боится международных скандалов. Вдруг ты ноту протеста подашь?» «А может, она посмеивается? Может, это тещины колючки?» «Зятя надо уважать — какой тут смех? Скажу ей, чтоб называла тебя: пан сынок. Или: пануля-сынуля. А я тебя буду звать: Тадушечка. Тадушечка-кадушечка. Подушечка. Вон ты как разъелся на тещиных хлебах. Ну, так как тебя звать?»

Пан Тадеуш улыбнулся, вздохнул — сегодня Мария вернется, она сама сказала: «Жди двадцать пятого», — значит, сегодня, наверное, пересекла уже границу, и утренний ветерок сдувает сейчас стерлитамакскую пыль с крыши ее «малюха»^[1]. Над просторными пустынными улицами Брудно^[2] настаивался на обильной росе и привядших листьях ясный, с грустными золотыми нитями день. Внизу, в ветвях кленов и каштанов, весело перепархивали синицы, нежно и беспечно посвистывая. Должно быть, и синица, разбудившая его, мелькает тоже там, прибавляет своим горлышком чистоты и звонкости этому утру. Что же ее занесло на девятый этаж? Почему она так тревожно и настойчиво стучалась? От ворон спасалась, от ястреба? И опять из ясных и свежих глубин начинающегося дня плеснуло на пана Тадеуша холодной, липкой тревогой: «Вспомнил! Мария говорила. Да, да, да! Однажды говорила, есть у русских примета: птица, залетающая в окно, бьющаяся о стекло, готовит к дурной вести. Готовься к беде, встретивший такую птицу. Родные и близкие твои страдают... Что с Марией?! Что с Марией?! Но почему с Марией?!»

Вернулся с балкона, Пшешек с покорной надеждой поднялся с подстилки — вдруг хозяин вспомнил о нем и сейчас выведет.

— Пшешек, где Мария?

Пес нерешительно вильнул хвостом и посмотрел на дверь.

— Что с ней? Ты не знаешь?

Тревога из смутной, душевной хмури перешла в живые и жуткие картины: «малюх» летит с откоса; лицо Марии, неподвижное и белое, за ветровым стеклом; маленькая Мариина ладонь, прощально выставившаяся из груды мятого железа, — пан Тадеуш беспомощно огляделся: надо было вытеснить эти минуты житейской занятостью, какими-нибудь будничными, трезвыми рассуждениями. Сварил кофе и пока пил, пока жевал бутерброд с сыром, вяло думал, что опять по Варшаве ходят слухи: кофе подорожает и надо бы запастись по нынешней цене — хотя... На всю жизнь не запасешь. Посмотрел на часы — пять утра. «Вот что! — обрадованно решил он. — Выеду сейчас. Люди, разговоры, дорога — вот что мне нужно. А там и Мария приедет. Нечего страхи разводить. Никаких примет! Щикора ошиблась. Правильно сделала, что разбудила. Работать надо, а не в постели валяться».

Побегал с Пшешеком вдоль придорожных кустов и деревьев, потом привязал его к забору автостоянки: «Отдыхай, Пшешечек. Полежи на травке, подожди меня. Или Марию». Пшешек вздохнул и улегся среди лопухов и подорожников. Пан Тадеуш завел свой «фиат», снял чехол с «шашечек» на крыше — накануне он ездил к товарищу и обязан был спрятать знаки такси — и, помахав сторожу автостоянки пану Кшиштофу, выехал на улицу.

Вскоре его остановил молодой человек с сердитым лицом — брови сдвинуты, глаза зло сощурены, на щеках бледный, злой румянец. Рванул дверцу, порывисто вскочил на переднее сиденье, торопливо, с какою-то судорожностью захлопнул дверцу — жалобно, со стоном крякнул замок. «Будто гонятся за ним. Свою машину заведи, а потом дверцы рви», — подумал пан Тадеуш, но промолчал.

— На Келецкую!

Только тронулись, сердитый молодой человек остановил его.

— Подожди! — открыл дверцу и закричал: — Лида! Где ты? Давай быстрее!

Из-за афишной тумбы нерешительно выдвинулась понурая, жалкая фигурка, кутавшаяся в длинную розовую кофту. Пану Тадеушу показалось издалека, что лицо ее заревано и припухшее, но подошла поближе, увидел сухие, требовательные, карие глаза и понял, что ошибся.

Молодой человек выскочил из машины, нетерпеливо схватил Лиду за руку:

— Не будь еле-еле! Садись, еще поговорим.

— Разве ты не все сказал?

— Садись, садись!

Теперь они сели сзади, молодой человек хотел обнять Лиду, но она отодвинулась в угол.

— Подумай еще раз, Лидка. Через год я вернусь. Ну, что случится с нами за год?

— Ничего не случится. Это будет пустой и глупый год.

— Мы купим машину. Оденемся. Мы будем жить, как люди.

— Мы и сейчас не нагишом. Зачем нам машина? Целый год из жизни вылетит. Мое сердце изменится, твое. На какой машине ты вернешь все это?

— При чем тут сердце, Лидка?! Разве плохо: жить и никому не завидовать? У нас все будет.

— Мне будет противно, Марек. Ты там будешь объедки за сытыми шведами убирать или тротуары за ними мести — даже думать об этом противно.

— Чушь собачья. Могу и получше устроиться. Еще раз предлагаю, Лидка. Поедем вместе?

— Не хочу. Здесь надо жизнь устраивать. Нашу с тобой, Марек. И вообще... — Лида отвернулась к окну, за которым летела влажная, утренняя зелень Варшавы.

«Хлопак на заработки собрался. Понятно. Торопится очередь за визой занять». — Пан Тадеуш вспомнил, что на Келецкой расположено шведское консульство.

С Марией он познакомился под Харьковом, где варил трубопровод. Был май, в степи пахло молодой полынью и донником, небо не уставало сиять голубизной — в ту весну судьба пана Тадеуша охотно подчинилась безоблачным, зеленеющим, цветущим силам: бок о бок с ним жили добрые люди; всласть работалось, всласть плясалось и пелось на вечерних полянах; сны приходили праздничные и беспечные — и вершили это весеннее благоденствие устойчиво богатые заработки. А тут появилась и Мария из Стерлитамака, заставившая не одного пана Тадеуша заглядывать — с делом и без дела — в киповскую лабораторию. Он, правда, оказался проворнее. Пока другие заглядывали да лясы точили, он на первом же вечере танцев подкатился к синеглазой, строго вскидывающей левую бровь лаборантке. У самого усы — в тугих колечках, грудь — в гусарском выгибе:

— Чы можно пани запросиц?

Притеснил Марию грудью, поплотнее и пожарче, она опять бровь строго вскинула:

— Нельзя ли полегче?

— Можно, пани, можно. Но зачем?

Затем с грехом пополам объяснил ей, что пошел танцевать не столько для удовольствия, сколько для дела, хотя, конечно, танцевать с такой красивой и синеглазой — больше чем удовольствие, но все же: не согласится ли пани стать учительницей, он совсем плохо знает русский.

— Когда же это мне учительствовать?

— Вечером. И в воскресенье.

— И где же мы станем учиться?

— О, столько места вокруг, — показал пан Тадеуш на вечернюю, в легком туманце, степь.

— Знаю я эту науку! — И строго вскинула бровь.

Но он был настойчив и позже, выучив русский, любил поддразнивать Марию:

— Знает только рожь высокая, как поладили они...

Ах, Мария, Мария! Где же ты?