«Реинкарнация»

Реинкарнация (fb2) - Реинкарнация 42K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Владимир Прокофьевич Некляев

Владимир НЕКЛЯЕВ

РЕИНКАРНАЦИЯ

Рассказ

— Я могу сказать, что я о вас думаю. Я ничего о вас не думаю!

Это неправда. Он обо мне думает. Скорее всего, думает что-то нехорошее, потому и говорит, что не думает ничего.

— Вы напрасно в это влезли. Оно не могло у вас получиться, потому что это не ваше.

Возможно и так. А говорит, что ничего не думает.

— А вы никогда ничем НЕ своим не занимались, доктор?

Он молчит, погрузившись в свое, из чего следует, что ничем НЕ своим не занимался он никогда.

— И не принуждали вас?

Молчит.

Что ж, оно и вправду не могло у меня получиться, потому что это не мое. То, что не твое, получиться у тебя не может. Это понятно любому с самого начала. Однако с самого начала любому понятно и многое другое. Например, то, что он умрет, и существует хоть и не точная, но вероятность предстать после смерти перед Божьим судом. И что? Каждый что ли боится суда? Да каждый полагает, что все окочурятся, а он — нет. Неизвестно как, но смерти избежит.

Доктор или человек, которого я считаю доктором, потому что он принуждает меня глотать таблетки, говорит:

— Это вам не поможет.

Он не имеет в виду медицину. Хотя, может быть, и ее, мы как раз о ней говорили. Я стараюсь не молчать, говорю и говорю с ним, чтобы он вслушался, вгляделся в меня. Сообразил, кто я такой, и поспособствовал, чтобы с меня сняли наручники, которыми я пристегнут к кровати.

— Держитесь.

Я держусь. Хочу лишь, чтобы он понял, что нельзя с человеком, который, хоть и не доктор, однако о том, как выстраивают свои цепочки и взаимодействуют нейроны, знает не меньше доктора, так обходиться.

— Не в моих силах прекратить активные допросы.

Ладно, допустим, активные допросы, как тут называют пытки, прекратить он не может, но ведь он же доктор, он давал клятву Гиппократа, и в любом случае должен быть на моей стороне. Уговорить, упросить, убедить, чтобы с меня сняли наручники, отстегнули от кровати, позволили сделать хотя бы несколько шагов от стены до стены. Однако он никого не уговаривает и никого ни о чем не просит.

— Это не в моей компетенции.

В его компетенции нажимать красную кнопку над столом — и как только он на ту кнопку нажимает, появляется худая, со шрамом над левой бровью медсестра. Она молча наполняет шприц какой-то мерзостью, которую передает ей доктор или человек, которого я считаю доктором, поскольку на нем белый халат, и он следит, как медсестра делает инъекции, после которых начинаются такие спазмы, что от боли я теряю сознание. Когда оклемываюсь, мне сначала выворачивает кишки, а затем перекручивает сознание: я становлюсь вроде как бы и не я — и тот, который НЕ я, наговаривает на того, кто Я, все, что угодно. Уже столько всякого-разного на самого себя я наговорил, но им все мало, мало, мало, они меня пытают, пытают, пытают — и у них претензии к доктору:

— Вы уменьшаете дозы, доктор! Или он привыкает?

Доктор дозы не уменьшает, и я не привыкаю. К этому невозможно привыкнуть. Просто я не понимаю, чего они от меня хотят, и, похоже, они уже и сами этого не понимают.

— Зачем вы упорствуете? Выгодное условие…

— Что в нем выгодное?

— Жизнь. Иначе вы окочуриться можете. Для активных допросов ваше здоровье…

Он покручивает пальцами так, будто подтверждает, что мое здоровье не выглядит пригодным для активных допросов.

Жизнь и вправду неплохое условие. Но почему именно они мне ее предлагают? Кто они такие?

— Кто они такие, — спрашиваю я доктора, — чтобы предлагать то, что уже без них дал Бог?

Доктор морщится, он всякий раз морщится, когда я упоминаю Бога. Затем дает мне таблетки, которые всегда дает за полчаса перед каждой инъекцией, и говорит снисходительно:

— Они — власть, которая от Бога. И значит, могут предлагать то же самое.

Полчаса спустя — очередной укол и допрос. Они мне по часам, по минутам расписали активные допросы, и самое страшное — смотреть на часы, которые висят над столом, где красная кнопка, и ждать.

— Это ложь.

Он достает из маленького холодильника, издающего неожиданно громкое для такой малютки гудение, ампулу с мерзостью.

— Что обман?

— Что власть от Бога. В аутентичном тексте Святого писания сказано: «Всякая власть под Богом». Это уже в переводе попы придумали для царей, что всякая власть — от Него, а не под Ним.

Какое-то время доктор о чем-то думает, затем произносит:

— По-моему, там все-таки сказано, что власть от Бога, но это не важно. Бог к Человеку как к человеку вообще отношения не имеет. Потому что человек не есть человек.

Я не понимаю: о чем это он?

— А кто?

— Животное. В изначальном смысле. И не торопитесь возражать! Все определяется механизмами возобновления, создания себе подобных. А какие они у вас? Точно такие же, как и у любого и каждого животного. В таком случае кто вы?

— А вы?

— А если вы не человек, — продолжает, словно не услышав меня, доктор, — так и Бог для вас не Бог. И для них, — кивает он на дверь, за которой в черной форме и черных масках стоят охранники. — Так что напрасно вы с ними про Божий суд. Стыд, совесть… Волку не стыдно зайца сожрать.

Доктор, разумеется, не животное, не с его фанаберией животным себя считать. Что-то в его жизни не сложилось, иначе не был бы он здесь и не занимался бы тем, чем занимается, из-за чего превратился в обычного человеконенавистника. Однако быть просто мизантропом слишком уж банально, поэтому он выдает себя еще и за циника.

Философствует.

Все это из-за того, что он — безбожник. Однако быть просто безбожником также банально, как быть просто мизантропом, и поэтому он выдает себя за верующего, который разочаровался в христианстве. «Сын Божий, — объясняет он причину своего разочарования, — не может быть страдальцем, который сам тащит свой крест на Голгофу, чтобы быть распятым за чужие грехи. Каждый должен отвечать только за свое».

Разочаровавшись в христианстве, доктор исповедует индуизм, но не как религию, а как философскую систему, и тридцать первую часть третьей песни «Бхагавадгиты», посвященную реинкарнации, считает наилучшим из всех, когда-либо написанных, философским трактатом, так как в нем решается проблема сосуществования добра и зла.

— Если Бог — это любовь и добро, откуда тогда зло и страдания? Почему гибнут дети?.. Попы с ксендзами придумывают такое, чего сами не понимают, потому что ответа на это нет ни в Старом, ни в Новом заветах. А в ведах есть: реинкарнация. За грехи, содеянные в предыдущей жизни, в новой жизни настигает кара. Все логично.

У доктора есть качество, присущее всем людям с завышенной самооценкой: они полагают, что никто из живших ДО них о жизни на этом свете ничего не соображал. Вот и о том, что написано о добре и зле в ведах, доктор рассуждает так, будто сам это и написал.

— Бог не в деяниях, а в их причинах.

— Да бросьте… — положив на стол ампулу, нажимает доктор красную кнопку над столом. — Один немец давно изрек: «Бог умер!» Но немец этот, как и все немцы, поспешил. Бог будет жить до тех пор, пока мы не определим источник нашего сознания.

Вот с чего он решил, что все немцы спешат?

— Так уже определили источник… — И я читаю ему наизусть (так в моем мозгу выстраивают свои цепочки и взаимодействуют нейроны, что я дословно запоминаю тексты, которые мне вовсе без надобности): «Предположение, что нейроны не способны к трансформации и изменению связей друг с другом, опровергнуто. Процессы изменения связей зафиксированы пока что на микроскопической частице головного мозга, однако этого достаточно для понимания сути нашего сознания».

Я думаю, что этого все-таки недостаточно для понимания нашего сознания, но доктора раздражает не то, что я думаю, а то, что лезу не в свое, поэтому он злится, бьет сверху кулаком по холодильнику — и тот замолкает.

— Не лезьте не в свое!.. Немцы снова поспешили — определенное ими ничего не определяет! И ни на что не влияет! Пожалуй, лишь на экспертов Комитета по Нобелевским премиям может повлиять. — И кивнув на троих мрачных мужчин за дверью, которую открыла, входя, медсестра, он добавляет уже потише. — Но не на этих товарищей.