«Соло для оркестра»

Соло для оркестра (fb2) - Соло для оркестра [Чехословацкий рассказ. 70—80-е годы] (пер. Ирина Ивановна Иванова,Татьяна Ильинична Миронова,Елена Давыдовна Элькинд,Юзеф Васильевич Пресняков,Наталия Александровна Аросева, ...) 1998K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Петер Андрушка - Блажей Белак - Петер Белан - Ян Беньо - Эва Бернардинова

Соло для оркестра

Рассказ в современной Чехословакии

Литература Чехословацкой Социалистической Республики — литература многонациональная. Ее создают авторы, пишущие на чешском, словацком, венгерском, украинском языках. Но ведущее положение в этом содружестве народов, естественно, занимают чехи и словаки. Литературы этих двух наций формировались в разных условиях. Тем не менее общность исторических судеб на определенных этапах развития, а также этническое и языковое родство привели к тесному культурному симбиозу. Недаром словаки Ян Коллар и Павел Йозеф Шафарик считаются классиками чешского национального Возрождения, а чехи Петер Илемницкий, Эдуард Уркс, Петер Звон оставили глубокий след в истории словацкой литературы XX века.

Словацкий литературовед Станислав Шматлак предложил для обозначения этого единства, еще более окрепшего в период народно-демократической и социалистической государственности, термин «чехословацкий литературный контекст». Наличие такого контекста и вместе с тем своеобразие каждой из входящих в него литератур явственны и в жанре рассказа.

Хотя первый словацкий роман увидел свет еще в конце XVIII века, а первый чешский роман — в конце второго десятилетия XIX века, на всем протяжении прошлого столетия рассказ оставался в обеих литературах ведущим жанром. Правда, иногда его было трудно отличить от повести. Наивысшие достижения чешского реалистического рассказа XIX века связаны с именем Яна Неруды (1834—1891). В Словакии расцвет рассказа наступает на рубеже XIX и XX веков — прежде всего в реалистическом творчестве Мартина Кукучина (1860—1928), Божены Сланчиковой-Тимравы (1867—1951), Йозефа Грегора-Тайовского (1874—1940), Янко Есенского (1874—1945). Но если в рассказах Неруды изображен быт средних и низших городских слоев, в рассказах большинства словацких новеллистов рисуется жизнь крестьянства. Это различие сохранится и позднее: чехи Ярослав Гашек, Карел Чапек, Франтишек Лангер, Вацлав Ржезач будут развивать традиции реалистического рассказа преимущественно на городском материале, а словаки Йозеф Цигер-Гронский и Франтишек Швантнер — главным образом на материале деревенской жизни. Разумеется, эти тенденции нельзя абсолютизировать: деревня — основной объект изображения в рассказах чеха Ярослава Кратохвила, провинциальный город — в рассказах словака Янко Есенского.

Словацкий рассказ удерживал ключевые позиции в литературе до середины 40-х годов нашего века, тогда как чешский рассказ в период между двумя войнами отходит на второй план. В 1936 году один из журналов даже провел анкету «Почему у нас не пишут рассказов?». Ответ на этот вопрос искали и ведущие чешские новеллисты того времени Карел Чапек, Карел Полачек, Яромир Йон. Только в годы войны и фашистской оккупации чешский рассказ частично вернул себе утраченный было авторитет, а в первые послевоенные годы даже выдвинулся на первый план.

На рубеже 40—50-х годов в чешской и словацкой литературе преобладала крупномасштабная эпика. В Словакии такое положение сохранялось до середины 60-х годов (замечательные рассказы Альфонза Беднара были исключением). Однако затем роман уступил первенство средним и малым прозаическим жанрам. Вновь набирать силу, тесня повесть и рассказ, он начал лишь во второй половине минувшего десятилетия (опять-таки прежде всего в Словакии).

В народно-демократической и социалистической Чехословакии тематика чешской и словацкой новеллистики сблизилась (изображение антифашистской борьбы и социалистических преобразований, рождение нового человека и новых человеческих отношений), но сказывается и национальная специфика. В чешской новеллистике тема антифашистского Сопротивления в большей степени раскрывалась на материале подпольной борьбы и борьбы в фашистских застенках (таковы, например, рассказы Милана Яриша и Эмиля Франтишека Буриана об узниках концлагерей), в словацкой — преимущественно на материале партизанского движения (в этом сборнике, например, новелла Я. Паппа «Приказ»). Чешские новеллисты чаще изображали человека на производстве (особое их внимание привлекал труд и быт шахтеров). К таким авторам принадлежат М. Рафай, Ф. Ставинога. У словацких новеллистов до сих пор преобладает деревенская проблематика (можно сравнить, например, рассказы Саболовой, Бенё, Ракуса, Худобы).

Современный чешский и словацкий рассказ, преодолев отдельные попытки слепо следовать зарубежной моде, заниматься экспериментированием ради экспериментирования, воскрешает национальные традиции. Писатели обращаются к истории в ее социально-нравственном аспекте и к социально-нравственным проблемам, решаемым не абстрактно, а конкретно-исторически. В центре их внимания человек в его общественных связях, в труде, в коллективе. Вместе с тем современный чешский и словацкий рассказ — в отличие от рассказа конца 40-х — начала 50-х годов — не столько решает проблемы, сколько их ставит. Он лишен назидательности, в нем нет обязательных благополучных концов.

Чешские и словацкие писатели хранят память о годах войны. Но чаще их привлекают не батальные сцены, а сложные моральные проблемы, встающие перед человеком с оружием в руках. Героям рассказа Яна Паппа «Приказ» нелегко найти выход из ситуации, в которой выполнение приказа противоречит их представлениям о чести и гуманности. Но хотя развязка рассказа трагична, она приводит читателя к нравственному очищению, раскрывая античеловечность войны и вместе с тем справедливость кары, постигающей добровольных или недобровольных пособников агрессии. Народный героизм писатели стремятся выявить через личное, обыденное, непоказное. Характерно, что и Эва Бернардинова («Раненая речь»), и Ян Сухл («Разговор с матерью») запечатлевают будничный подвиг рядового человека в детских воспоминаниях, исполненных благодарной памяти о родителях. Столь же неброско раскрыта и тема Освобождения («Мой Ваня» Рудольфа Калчика, «Собака для генерала» Любомира Томека). Многое выявляется через скупую психологическую деталь: советский военный шофер в рассказе Калчика отказывается лечь в приготовленную для него удобную постель с белоснежным бельем, которая напоминает ему дом и мирное время, а спит — по фронтовой привычке — на полу, укрывшись плащ-палаткой.

«Собака для генерала» Томека входит в сборник «Собачья жизнь» (1979), который можно назвать повестью в рассказах. Тенденция к созданию таких циклов — одна из характерных особенностей современной чехословацкой новеллистики. Одним из первых цикл рассказов со сквозными персонажами и определенной сюжетной последовательностью создал в Чехии Эдуард Петишка («Прежде чем мы становимся взрослыми», 1960), в Словакии подобные же циклы написали Ладислав Баллек («Южная почта», 1974) и Альфонз Беднар («Дом 4, корпус «Б», 1977). Заметными явлениями в чешской новеллистике последнего времени стали сборники Вацлава Душека «Бродяги» (1978), Владимира Калины «Жижковские романсы» (1980) и Франтишека Ставиноги «Звезды над Долиной Сусликов» (1981). Жижков и Карлин, где происходит действие рассказов Калины и Душека, — два соседних пролетарских района Праги. Близки эти книги и по времени изображаемых событий: у Калины это предвоенные годы и годы войны, у Душека — первые послевоенные годы. Оба автора прослеживают духовное созревание мальчика, а затем — подростка. В рассказе «Смерть Арамиса» Калина показывает, как в детскую игру врывается жестокая реальность. Обессилевший от голода безработный, которому приходят на помощь жижковские пролетарии, напоминает современному читателю об исторически недавнем прошлом Чехословакии. Герои книги Душека «Бродяги» — дети из неустроенных, неблагополучных семей, дети окраины. Они говорят на особом жаргоне, их понятия о чести и справедливости часто расходятся с устоявшимися представлениями взрослых. Вместе с тем новеллы Душека (едва ли не лучшая из них — «Девушка в коляске») проникнуты верой в человека, в неисчерпаемое богатство его души. Многое тут напоминает «босяцкие» рассказы Горького, книги Макаренко и Пантелеева; в чешской прозе предшественниками Душека можно считать Гашека, Йозефа Угера, Ивана Ольбрахта. В книгах Душека, Томека, Калины особенно явно усиление автобиографического момента, свойственное современной прозе. Повествование от первого лица придает этим циклам непосредственность и достоверность личного свидетельства.