«Чтоб стало лучше»

Чтоб стало лучше (fb2) - Чтоб стало лучше 18K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Сергей Викторович Васильев

Сергей Васильев

ЧТОБ СТАЛО ЛУЧШЕ

Не было тесно. Да и не могло быть. Когда заняты два из трех мест — всегда так. В аварийной ситуации автоматика не разбирается — кого куда пихать. Из стен появляются псевдощупальца, хватают тебя и доставляют в ближайшую спасательную капсулу. Скорость здесь главное. А что не все места в капсуле заполнены — так и пассажиров на борту немного. Я вообще мог один оказаться.

Не повезло.

Вслед за мной впихнули это э-э-э… существо. Синенькое такое. Прямоугольное. С нашивками независимого аудитора на передней стороне. На спину их не положено клеить, да и глаза на стебельках вытягивались над ними. Оно повело стебельками в мою сторону, мигая ресничками, и весьма неприлично уставилось на мое имя на нашивке.

— Человек, — прочитало существо, — Разумный. Льют. Доминиан. Служба информационной поддержки. Как жаль.

— Что жаль? — удивился я.

— Всё.

Как зовут существо, я так и не прочитал — капсула резко дернулась, выброшенная катапультой. В кресло я сесть не успел.

Медицинское оборудование капсулы способно на чудеса. Даже тогда, когда его выдернули из стены, оно продолжает работать. Не так долго, как следует, но залечить некоторые синяки и привести меня в чувство оно смогло. После чего — отказало.

Я открыл глаз и посмотрел на попутчика. Вернее, попутчицу. Вряд ли существо мужского пола будет так заботиться о своей внешности в столь напряженный момент. Не будет мужчина и ломать оборудование капсулы, от которого зависит состояние здоровья пассажиров. Его, в том числе.

— Ты это зачем? — спросил я хриплым голосом.

— Спастись. Твоя-моя хотеть?

У меня глаз на лоб полез. Ага. Один. Второй совсем не открывался и жутко болел. Ошарашенный, я перешел на «вы»:

— Э-э-э… это вы в каком смысле?

— Я — спастись, ты — спастись. Мы — спастись вместе. Хотеть?

— Хотеть-хотеть, — радостно подтвердил я, — Но зачем оборудование ломать?

— Меньше работать — быстрей спастись.

— Кто есть вы? — я тоже начал коверкать язык, потом одумался, сплюнул и уже нормально продолжил, — Кто вам право дал ломать шлюпочные агрегаты?

— Не всё ломать. Только самое необходимое.

Я повернул голову к пищевому блоку в тоскливом предчувствии. Не обманулся. Три четверти кнопок светились красным — бездействовали. Из того, что мог потреблять я, остались вода и пищевой белок. Остальные были помечены непонятными инопланетными символами. И их было больше, чем у меня.

Это возмутило меня больше всего. Почему-то она ломала, в основном, необходимое мне.

— Ты чего делаешь, зараза?! — заорал я, совсем не подумав, что такое обращение к независимому аудитору будет несколько невежливым.

— Я — выживать. А ты?

Не плюнул на нее я только потому, что слюны не было. Во рту резко пересохло — я вдруг подумал о том многообразии техники, которое она могла уже перепортить, пока я валялся без сознания. Надо было встать и тщательно всё осмотреть, одновременно не спуская глаз с аудитора. Я подозревал, что если она еще что-то не доломала, то только потому, что не успела. И стоит мне отвернуться, тут же продолжит процесс уничтожения.

Итоги осмотра совсем не радовали. Пока я лазил по капсуле, попутчица успела представиться, поговорить обо всем подряд — о моде, нравах землян, сравнительных ценах на косметику — у нас и у них, о своей работе, впечатлениях от Умбриэля… При этом она ходила вслед за мной, чуть ли не дыша в затылок. Это раздражало. Да меня всё в ней раздражало, вплоть до ее имени. А звалась она Дульцинеей.

Ничего дополнительно сломать она не стремилась — не думаю, что меня боялась. Просто уже всё возможное было изуродовано.

Я, в общем, не стремлюсь к особому комфорту, но то, во что ввергла нас Дульцинея, иначе, чем разрухой, было не назвать. Остались в неприкосновенности: аппараты регенерации воздуха, кресла, импульсный передатчик, санитарный блок и частично пищевой блок.

Системы видеонаблюдения, дальней связи, корректировки курса, медицинский блок, блок развлечений и, главное, компьютер капсулы отсутствовали напрочь, выдранные из стен, и восстановлению не подлежали.

Я мрачно уселся в одно из кресел. Самое время предаться горестным раздумьям. Что за жизнь! Сплошное невезение! И что теперь делать?

— Как есть ты поживать-выживать?

— Плохо, — буркнул я, не поворачивая головы. Смотреть на это чудо-юдо не хотелось.

— Если плохо, значит, живой есть-быть ты.

— А отбросил бы копыта, хорошо стало б? — невесело усмехнулся я.

— Что есть хотеть-иметь копыта?

Объяснять ей про лошадей и фразеологические обороты — только больше запутывать. И так уже разговор с насущных тем перешел на общефилософские. Однако понимание найти необходимо. Неизвестно сколько нам еще перемещаться в пространстве и куда, в конечном итоге, мы прибудем. Спасение при действиях Дульцинеи имеет практически нулевую вероятность. О чем с ней поговорить, чтобы отвлечь от уничтожения капсулы?

— Почему ты так странно разговариваешь? — после некоторого раздумья спросил я. А что? Тема, как тема. В языкознании я не силен, но и она, наверно, тоже. Не ее профиль.

— Я сказать-говорить как правильно. Не человек я.

— Это видно, — хмыкнул я.

— Восприятие жизни — конечно-продолженное во времени. Одновременно конечно-незаконченное. Ваш глупый язык не в силах отразить-отражать всей красота нашего понимания жизни.

— Вы что — одновременно и в прошлом, и в настоящем, и в будущем? — такого я был не в силах переварить. Называется, выбрал тему.

— О да! Ты понять-понимать. Действительно разумный.

Так, вроде налаживается контакт. Можно и о более насущно-интересном поговорить.

— Не знаешь, что случилось на корабле? Почему аварийную эвакуацию объявили?

— Знать. Я ломать-сломать важный деталь корабль.

— Зачем?! — возмутился я. Подумав, добавил: — И какую?

— Всем быть хорошо — плохо совсем. Всем плохо быть — хорошо всем. Долго быть хорошо — большой плохо потом. Ёлы-палы.

Я закашлялся. Понимать составляемые Дульцинеей фразы и смысл, вкладываемый в них, я уже научился. Но «ёлы-палы» окончательно доконали меня.

— И кому теперь хорошо?

— Всем хорошо. Им хорошо. Нам — хорошее всех.

— По-моему, в корабле было комфортнее, — попробовал я пошутить.

— Взрывать-распылять — супер комфорт. Я запомнить.

Это она что — шутит?? Может, у нее чувство юмора такое? Черное?

Я, вообще, человек мягкий, незлобивый. Но если меня доводят — то им же потом и хуже. Еще немного, и аудиторша меня точно доведет. Пусть потом сама на себя пеняет.

Разумный человек отличается от неразумного тем, что при неизменных внешних параметрах ему становится скучно. И чем человек умнее, тем быстрее наступает скука. Пяти минут не прошло, как Дульцинея, уверившись в моих потрясающих умственных способностях, решила обучить меня своему языку. Со скуки, должно быть.

Оказалось, что мимика у них напрочь отсутствует, потому как лица в нашем понимании нет. Все эти улыбки, смех, недовольство, раздражение обозначаются ими определенными обязательными жестами. И этим жестам их младенцев учат перво-наперво.

Я вполне подходил на роль такого младенца, потому как даже агукать по-ихнему не умел. Ох, как она за меня взялась! Сразу видно — настырная баба.

Два жеста я выучил сразу. За два часа. Потом я потребовал перерыв на обед. Дульцинея согласилась, но и во время еды не прекратила своих наставлений. Мне даже пищевой белок стал нравиться, лишь бы подольше не возобновлять урок.

Она угомонилась только под вечер. Сама устала, видно. А я как стоял, так и рухнул в кресло. Уснуть, забыться и лишь бы без снов.

Спать было жестко. Странно, что противоперегрузочное кресло вдруг стало таким. Точно. Не стало.

Кресла не стало. Отсутствовало оно. Больше того. Всё оборудование, выкорчеванное Дульцинеей из стен, отсутствовало напрочь.

— А-а-а-а… где всё? — спросил я ошарашенно.

— Я замедлить наш ход. Кидать-бросать. Вперед. Помочь мне?