«Транзит Сайгон - Алматы»

Транзит Сайгон - Алматы (fb2) - Транзит Сайгон - Алматы 2231K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Эльдар Саттаров

Эльдар Саттаров

ТРАНЗИТ САЙГОН — АЛМАТЫ

© Саттаров Э. 2014

© ТОО «Институт Азиатских исследований», 2014

* * *

«Вот джунгли расступились перед нами,

А в небе показался вертолёт.

Мы знали — эта чёрная машина

Несёт на нас морской пехоты взвод…

Восток! Восток! Я «Гранит-четыре», вызываю огонь на себя!

Ответите за Кубу Гренаду и Анголу а я вам отвечу за Вьетнам!»

(песня «Восток! Восток!» группы «Жантик-бэнд», слова Жантемира Баймухамедова (с) Алматы 2011)

ПРОЛОГ

В нашей жизни встречаются люди, которые становятся нашими спутниками навсегда, потому что о них сложно забыть. После встречи с вьетнамцем Туаном я понял, что знакомства с такими людьми, с которыми судьба порой сводит нас снова и снова на разных отрезках нашего пути и на разных витках развития общества, обладают неким глубоким символическим значением, приближающим нас к постижению неуловимой сути. Помимо дружбы, симпатии или привязанности, вызываемой в нас такими людьми, с течением времени всё более чётким становится осознание философской ценности таких встреч — ведь у каждого из таких особенных людей своя неповторимая история, бросающая свет на тот или иной, доселе скрытый, аспект бытия.

Этой весной я наведался в Алматы, чтобы повидаться с братом. Повод был очень радостным — вняв уговорам семьи, к которым я нередко добавлял свои веские, порой непечатные аргументы, он наконец решил закодироваться от хронического алкоголизма. Более того, буквально в течение нескольких месяцев после этого он завершил работу над magnum opus всей своей творческой биографии — симфонией «Радость жизни», над которой работал без малого четверть века. В тот мой приезд работа его была в самом разгаре. С утра я ездил по городу, занимался своими делами, встречал старых друзей. По вечерам мы прогуливались с моим братом Булатом по его району. Обычно мы выходили из «дома композиторов», переходили аллею, старательно перепрыгивая через мутные озёрца талой воды, и выходили на площадь Кунаева, где под раскидистыми елями собиралась тусовка, таких же «шалов», пенсионеров, как и мы сами.

В тот памятный вечер, когда мы подходили к насиженной скамеечке, там уже наблюдались новые лица. Такие же седые коренастые «агашки», как обычно, в одинаковых чёрных кепках, делились новостями, обсуждали погоду, рассказывали друг другу анекдоты и от души хохотали. Булат представил их мне: Маке, «мой коллега по литературному цеху» из дома Союза писателей напротив Серый, «ветеран конторы, в которой бывших не бывает», и, наконец, «Туан Иваныч — наш земляк из дальних краёв». Последним персонажем оказался пожилой, очень смуглый мужчина, чьи глаза с мелькнувшим в них характерным задорным огоньком показались мне до боли знакомыми.

— А вы не в Плешке учились? — осторожно поинтересовался я.

— Да-да, Малик, это я, — широко улыбнувшись, ответил Туан. — Не забыл ещё Стромынку?

Как же мне забыть? На меня нахлынули воспоминания о субботнем вечере в Москве шестидесятых, когда мы, молодые студенты, отчаянно выплясывали входивший в моду твист в танцзале общежития МГУ на Стромынке. Я был безумно, по уши влюблён в однокурсницу Ядвигу из Кракова, и как раз в тот вечер, набравшись храбрости, я наконец решился пригласить её на медленный танец. Это были головокружительные пять минут. Она так плавно двигалась, прижимаясь ко мне, что я был на седьмом небе от восторга. Ситуация начала стремительно портиться, когда я вышел покурить в перерыве между танцами. Казимир из Лодзи вышел на крыльцо сразу вслед за мной и весьма агрессивно потребовал, чтобы я прошёл с ним во двор «для выяснения отношений по-мужски». Я согласился, и мы прошли с ним в длинный двор в форме буквы П между корпусами общежития. Каково же было моё удивление, когда я обнаружил, что в этом же тёмном дворе обреталось ещё шестеро поляков из разных вузов Москвы, явно разгорячённых парами распитого здесь же «Агдама». Они все обступили меня и наперебой зачастили что-то на польском, обильно пересыпая свою речь нецензурными выражениями. Мату них похож на русский, так что я понял, по крайней мере, то, что все они крайне недовольны мной. Если Казимир был против моих авансов в сторону Ядвиги чисто из ревности, то эти шестеро явно были вообще против любых отношений между своей соотечественницей и советским парнем любой национальности. Тадеуш в запале даже разбил об асфальт пустую бутылку из-под «Агдама» и начал пошатываясь приближаться ко мне, выставив перед собой короткую «розочку».

— В чём у вас тут дело, ребята? — раздался знакомый голос с едва различимым мягким акцентом, и я немедленно почувствовал определённое облегчение.

Это Туан, мой сосед по комнате, заметил моё затянувшееся отсутствие и вышел искать меня во двор, позвав на подмогу моего земляка Ерлана и Гришу, самбиста из Харькова.

— Всё должно быть по-честному, хлопцы, — авторитетно заявил Гриша полякам, и они вынуждены были согласиться.

Студенты образовали круг, в который, скинув пиджаки и засучив рукава, вышли мы с Казимиром. Тот начал прыгать вокруг меня, пытаясь изобразить танец бабочки а-ля Мухаммед Али, под одобрительный ропот земляков, я же старался ни на минуту не упускать из вида его руки, сохраняя защитную стойку и постоянно поворачиваясь корпусом так, чтоб оставаться с ним лицом к лицу. Когда он всё-таки бросился в атаку, сделал он это чисто по-дилетантски, начав с правой и открывшись, пытаясь свалить меня ударом в челюсть. Здесь его и ждал мой коронный апперкот. Я уложил его одним ударом в подбородок — это был мой фирменный апперкот, благодаря которому с детства мой авторитет на «Майкудуке», в моём родном районе, всегда только рос и укреплялся.

После того вечера Туан, с которым мы прожили бок о бок почти четыре года, бесследно исчез из моей жизни.

— Так какими судьбами ты здесь оказался? — спросил его я.

— А я здесь, дорогой, уже ровно пятьдесят лет живу.

— Пятьдесят? — я посчитал в уме и понял, что ровно столько прошло после событий на Стромынке. — Так стало быть…

— А ты разве забыл, что именно ты мне порекомендовал этот город?

— Кажется, припоминаю, — сказал я. — Ты ведь за несколько дней до той вечеринки спрашивал меня, куда б тебе было лучше переехать, если бы ты остался в Союзе.

— Точно, — кивнул он. — Как видишь, я к тебе прислушался.

— Ни за что бы не подумал тогда, что ты говоришь всерьёз, — ответил я. — Ты же так мечтал снова уехать на Родину, повидать своих родителей. Тебе это удалось?

— Свою мать я успел застать в живых в девяносто втором, когда смог впервые с тех пор выехать во Вьетнам, — сказал Туан. — А отца я разыскал лишь в прошлом году, когда возил жену в Париж — в этом городе я разыскал его могилу, на кладбище Пантен.

Тут уже нашей беседой заинтересовались и остальные, особенно Маке:

— А, в самом деле, Иваныч, расскажи нам, как же у тебя так всё получилось. Никому бы такого не пожелал — при живых родителях прожить всю жизнь вдали от них. Почему так произошло? Ведь не по-людски это как-то.

— Боюсь это долгая история, друзья, — нехотя сказал Туан. — Не на один вечер.

— Рассказывай, Туан, — попросил Булат. — Всё равно ведь каждый вечер здесь видимся.

— Что ж, — тяжело вздохнул он. — Ещё на Родине, сколько помню, я с детства рос в чужой семье и видел родителей лишь изредка и по раздельности. В тринадцать лет я сбежал из дома в поисках своей матери. В разгаре была война. Мой город Сайгон был весь в дыму и огне. Шёл дождь…

I ЧАСТЬ

РЕВОЛЮЦИЯ 

1.

Всё началось из-за дождя. Дело в том, что у нас в Сайгоне за год сменяется всего два сезона — сухой сезон и сезон дождей соответственно. Поэтому, когда у нас заряжают дожди, то это всерьёз и надолго. Ребёнком я мог часами глазеть в окно на заливаемый тропическим ливнем асфальт, на уличных торговок, терпеливо переносящих атаки хлёстко и часто строчивших с небес пунктирных нитей, сидя на корточках на тротуаре, прикрывая свой нехитрый товар и самих себя, кто чем может — кто кусками материи, кто полиэтиленом, кто обрывками мешковины.