«Слепящий свет полудня, или Фашизм братьев Стругацких»

Слепящий свет полудня, или Фашизм братьев Стругацких (fb2) - Слепящий свет полудня, или Фашизм братьев Стругацких 45K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Юрий Леонидович Нестеренко (Джордж Райт)

Юрий Нестеренко

Слепящий свет полудня,

или Фашизм братьев Стругацких

Начавшаяся в перестройку массовая переоценка ценностей породила моду на переосмысление классики — как досоветского, так и советского периода. Конечно, любители нарядить Гамлета в джинсы и свитер или объяснить (чаще всего в школьном сочинении), что «на самом деле» имел в виду Толстой, встречались и раньше, и все же эти попытки, так или иначе, были адаптацией классического произведения к нуждам текущего момента (как его понимала власть или диссидентствующая «кухонная» оппозиция), но не выворачиванием основной идеи автора с точностью до наоборот. С разрушением единой тоталитарной идеологии (и, соответственно, противостоявшей ей единой либерально-интеллигентской фронды) пали все и всяческие ограничения; классику принялись препарировать и кромсать не только с позиции изменившихся политических взглядов (превращая, к примеру, прежних «мракобесов» и «душителей» в «защитников державы», а «провозвестников будущего» — в «смутьянов и разрушителей»), но и просто ради «стёба», «прикола» или скандального пиара. Канонических прежде положительных героев принялись выставлять сексуальными извращенцами, психами, мелкими негодяями и т. д. и т. п. Можно объяснять это протестом против прошлой принудительной канонизации, можно — творческим бессилием новых авторов, которым не дают покоя лавры Герострата и крыловской Моськи, можно спорить о том, насколько допустим такой подход с точки зрения морали или авторского права, но речь сейчас не об этом. Интереснее честно и непредвзято проанализировать не то, что писатель имел в виду или хотел сказать (это знает только он сам), не то, что он мог бы сказать, если бы взял тот же сюжет, но придерживался принципиально других взглядов, и не то, что он не сказал (на последнем базируется целое направление — мол, если нигде у Тургенева в явном виде не сказано, что барыня и Муму не были любовницами Герасима, значит, утверждение, что таки были, не противоречит авторскому тексту) — а то, что он действительно сказал. Особенно если это сказанное, в силу различных идеологических причин, игнорируется большинством читателей. Понимал ли сам писатель, какие именно выводы следуют из его слов — вопрос уже вторичный (хотя и не вовсе безынтересный).

Братья Стругацкие (принадлежность коих к советской классике вряд ли будут отрицать даже те, кто не склонен считать фантастику полноценной литературой), конечно, тоже не избежали своей порции «продолжателей», «переписывателей» и «извратителей». Основной мишенью каковых стали, естественно, не их поздние вещи, которые уже и сами по себе вполне проникнуты духом постсоветского времени, а ранние романы, описывающие так называемый «мир Полудня». Утверждение, что этот мир — коммунистический, не вызовет ни у кого ни удивления, ни протеста. И не только потому, что в стране, понесшей из-за собственного коммунизма еще более огромные жертвы, чем из-за чужого фашизма, первое понятие, в отличие от второго, так и не стало по-настоящему ругательным, но в первую очередь потому, что вышеприведенное утверждение не отрицается ни самими авторами, ни их поклонниками. Правда, они тут же добавляют, что этот коммунизм — не реальный, с массовыми казнями, концлагерями, карательной психиатрией и прочими непременными атрибутами, а утопический, «хороший», «светлый». Современным каноническим мнением по этому поводу (озвученным самими авторами) является «конечно, теперь мы понимаем, что такой мир построить нельзя, но очень жаль, что нельзя».

Разумеется, постперестроечные циники не могли пройти мимо столь лакомого куска и принялись открывать «подлинное лицо» мира Полудня; в их произведениях описанное у Стругацких оказывается лишь парадным фасадом, столь же далеким от действительности, как творения отдела пропаганды ЦК КПСС от советских реалий. Но мы, в соответствии с ранее поставленной задачей, не пойдем по этому легкому пути, произвольно обличая братьев во лжи и сокрытии фактов. Даже оставляя в стороне вопрос корректности подобных обличений, в них попросту нет необходимости. Честного анализа канонических текстов вполне достаточно, чтобы доказать, что мир Полудня на самом деле — далеко не столь симпатичное место, каким его принято считать. Ибо это мир даже не утопического коммунизма, а торжествующего фашизма.

Прежде всего хотелось бы решительно отмежеваться от спекуляций на тему национальности Стругацких. Представление о том, что еврей никем, кроме антифашиста, быть не может, основано на непонимании того простого факта, что германским нацизмом 1933–1945 г., густо замешанным на параноидальной юдофобии его лидеров, возможные формы фашизма отнюдь не исчерпываются. И более того — фашизм вполне может рядиться в антифашистские одежды. Что же такое фашизм в общем виде? Это тоталитарный строй, реализующий примат интересов государства над интересами личности, допускающий (в отличие от коммунизма) ограниченную экономическую свободу и, как правило, опирающийся на более или менее явную националистическую идеологию, включающую в себя ксенофобию и культ высшей расы. (Заметим, что «идеальный», утопический коммунизм последней составляющей начисто лишен; в реальном мире он, правда, с успехом заменяет национальную вражду классовой, но в будущем бесклассовом обществе реализует полное равноправие и интернационализм.) Посмотрим же теперь на мир Полудня.

Прежде всего заметим, что этот мир вполне тоталитарен. В нем нет концлагерей (Стругацкие о них не пишут, и мы, следуя взятым на себя обязательствам, не будем считать, что они лгут или скрывают правду), однако в нем имеется весьма зловещая и притом весьма могущественная организация КОМКОН-2. Которую впору сравнить даже не с гестапо, а с инквизицией, ибо ее основная задача — торможение научно-технического прогресса. В определенном смысле это даже хуже прямого истребления неугодных режиму, ибо, как сказал Ромен Роллан, «Трижды убийца тот, кто убивает мысль». Впрочем, прямым убийством неудобных людей комконовцы тоже не брезгуют, причем даже не отягощая себя какими-либо судебными формальностями — см. «Жук в муравейнике». Собственно, сами авторы вполне отдают себе в этом отчет, утверждая открытым текстом, что основная идея «Жука» — если в обществе, даже самом хорошем, есть тайная полиция с неограниченными полномочиями, в таком обществе будут убивать невинных.

Утверждается это вроде бы с осуждением, однако КОМКОН-2 не клеймится и не ликвидируется, как преступная организация, а Сикорски, лично застреливший Абалкина, именуется не преступником, а «несчастным». Жертва, мол, обстоятельств, прямо как какой-нибудь Буданов или Ульман. То есть авторы осуждают «перегибы на местах» (да и то деля сочувствие между жертвой и убийцей), но вовсе не систему тайной полиции, цензуры и деструктивного политического вмешательства в науку в целом.

Продолжим анализ «самого хорошего общества». Почему в нем нет концлагерей, кстати? И вроде бы даже наоборот — открыто борются с режимом диссиденты типа Бромберга, есть целое «движение дзюидистов», отстаивающее право науки развиваться без ограничений… Однако движение это, во-первых, предельно маргинализировано властью, его участники именуются не иначе как «экстремистами» (хотя не имеют разрушительных целей, не практикуют террористических методов и отнюдь не отрицают необходимости разумного контроля над потенциально опасными технологиями). Во-вторых, прямым репрессиям не подвергается разве что сам Бромберг — этакий выставочный, демонстрационный образец (вот, мол, у нас тоже есть оппозиция), находящийся под прочным колпаком КОМКОНа-2, по своей психологии совершенно не способный к конспирации и, главное, не предпринимающий никаких практических действий — и в силу всех этих обстоятельств для режима совершенно не опасный, хотя и вызывающий понятное раздражение у комконовской верхушки. О том, насколько мало его реальное влияние, говорит тот факт, что рядовым комконовцам (а уж тем более, по-видимому, обычным гражданам) он практически неизвестен («Старикан Бромберг был экстремистом-теоретиком, и именно по этой причине, вероятно, он ни разу не попал в поле моего зрения»). Для тех же, кто пытается бороться с системой тоталитарного подавления науки не на словах, а на деле, все куда менее безоблачно: «Именно такие экстремисты-практики и были основными клиентами нашего КОМКОНа-2». Что именно с ними делают, не уточняется. Если лагерей и в самом деле нет, то, вероятно, все ограничивается душеспасительными беседами в неких не слишком уютных кабинетах, из которых бунтари выходят «все понявшими и осознавшими», а для особо упорных — запретами на профессию.