««Простая» человеческая жизнь. Целиком»

«Простая» человеческая жизнь. Целиком (fb2) - «Простая» человеческая жизнь. Целиком 67K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Тимур Фаритович Ибатулин (Timur_mass)

Тимур Ибатулин

«Простая» Человеческая жизнь

Не выпито всласть родниковой воды,

Не куплено впрок обручальных колец –

Всё смыло потоком великой беды,……

Которой приходит конец наконец!..….

В. Высоцкий

…И, должно быть, солдат почувствовал скудное и последнее для него тепло детских рук. Он задвигался и положил девочке на лицо тяжелую ладонь.

— Темно мне помирать, — сказал он. — Хоть бы солнышко вполглаза увидеть! Ты не кричи. Жизнь солдатская — портянка. Снял и выкинул. Беги к офицеру, скажи… хоронить надо солдата по правилам службы…

К. Паустовский

***

На больничной койке лежать, это тебе не дома на кровати… и простыни вроде чистые, да не те и матрас мягкий, но потеешь от него. Александр Михайлович положил на тумбочку томик Паустовского и попытался встать. Тело не восстановилось полностью после операции, а еще и затекло… «Вместо дела одно сопение», — вслух прокряхтел он. В палате никого не было, и можно было позволить себе маленькую слабость, и дед продолжил: «… на коня…, у-ух, не… ся–а–дешь!»

— Вам помочь? — спросили за спиной, и одновременно ухватили под мышки крепкими руками, мягко приподняли, помогли встать на ноги.

Александр Михайлович повернулся, увидел… парня лет семнадцати.

— Тебя как зовут?

— Саша.

— Ох, — вздрогнул дед, — и меня Александром кличут. Спасибо тебе, помог старику. А ты, здесь, с чем?

— Спортсмен я, самбист. Рванул соперника неудачно и… — смутился Саша, — вот, теперь здесь…

Александр Михайлович далее спрашивать не стал, да и к чему? Отделение урологии, и так понятно.

— Ну, теперь нас точно путать будут. Точнее мы путаться будем, как только по имени позовут или еще хуже — по фамилии вызывать станут, как в школе: «Иванов к доске!»

— А, «Иванов» Ваша фамилия? — улыбнулся парень.

— Нет, — улыбнулся дед, открыто протянул руку, — Климентьев, Александр Михайлович, прошу любить и жаловать!

Собеседник пожал руку, предложил: «А, Вы зовите меня Шурик, и ни кто нас не спутает! Я и врачей попрошу…

— Не солидно, как–то… Полностью–то, как?

— Александр Сергеевич… Пушкин, — запнулся на последнем слове парень.

Александр Михайлович вздрогнул, немного затвердел лицом:

— Это, что шутка?!! Как–то не уместны, п-побные…

— Я и сам так думаю, — перебил Шурик, — но это… не шутка. Это неприятность по жизни, Вы, только не смейтесь! Мой прадед имел фамилию Сыпушкин, ударение на первом слоге. Его, кстати, за это в детстве дразнили. Сосед по двору, Колька Аршинов, проиграл гривенник мальчишкам, жившим на втором этаже дома–булочной, на Ямской.

Дом, деревянный, двух этажный такой. Снизу из кирпича. На первом этаже булочная, а второй бревенчатый…

— Да понял я, рассказывай дальше! — Александр Михайлович, смущенно почесал затылок. В уголках его глаз давно прятался смех, он был человек слова, и пока держался. Шурик неправильно истолковал смущение:

— Тогда много таких домов было. Да этот дом и сейчас стоит! Колька поспорил, что обгонит прадеда на велосипеде. Велосипеды, тогда особые были — спереди огромное колесо, а руль… — Шурик уловил искрение в глазах собеседника и смутился, — …знаете какие тогда были?

Александр Михайлович знал, но ободряюще кивнул «продолжай мол».

— Ну, что говорить — Колька проспорил конечно. Отдал ребятам гривенник, повернулся к прадеду: «У-уу, Сыпушкин! Я тебе этого так не спущу!» А за спиной уже радостно вопили: «Ха! Усы Пушкина, Усы П–пуш–кина!» С этими усами… Про «Усы» я расскажу позже, веселая, но длинная история. Так, на чем я остановился?

— На «усах», — прыснул в седую бороду Александр Михайлович, — на «усах» ты остановился, и никак не сойдешь с них Александр Сергеевич Пушкин!

— О, точно! Мой дед был большой…

— Погоди, ты же говорил прадед?! — перебил Александр Михайлович, он почти запутался в истории с «Пушкиным».

— Все правильно. Но ведь у меня должен быть еще и дед! Так вот, дедушка был большой поклонник великого поэта, а отец очень любит деда…

— Так ты Сыпушкин?

— Нет, — грустно сказал Шурик, — я, как раз, Пушкин… Дед в больнице лежал, когда отец паспорт получал. Папа деду подарок решил сделать — исправил фамилию на Пушкин. Дед выписываться собирался и чуть заново не слег, а фамилия осталась. Хуже другое: папу Сергеем зовут, а меня в честь прадеда Александром нарекли…

Вот и хожу. Всем объясняю: «что я, Александр Сергеевич Пушкин, не Пушкин», — Шурик развел руками и рассмеялся.

— Чего только в жизни не услышишь! — почесывая интеллигентную бородку, сказал Александр Михайлович.

— Ой, Вы меня извините! Надо идти, в процедурной ждут.

Шурик в полупоклоне склонил голову.

— Да, да, конечно, удачи!

Они распрощались, а мысли старика уже неслись в прошлое: «Таким и я когда–то был…, мы были!

***

Александр Михайлович достал из тумбочки привычную пачку Беломора и вышел на лестничную площадку. На окне стояла самодельная пепельница из банки «Pepsi». Забавно — верх срезали, вертикально нарезали «лапшу», завернули каждую полоску на манер цветка, — просто и функционально… Дед стряхнул в посудину пепел, прикрыл дверь с табличкой «отделение урологии». В окне блестело солнце. Отраженное стеклами соседнего корпуса оно не потеряло своей силы и слепило. Дед глубоко затянулся и закрыл глаза:

«Сколько же мне тогда стукнуло — шестнадцать? Школа заканчивалась. Казалось, все в жизни впереди: творчество, радости, семья, работа, путешествия…

Все перепахала война. Отец ушел на фронт, навсегда. Потом погиб брат… Судьба ставила свои коррективы. Так было у большинства людей. Не укладывалось в голове, в это не верилось, даже когда голосом Левитана неслось из репродуктора на столбе об оставленных городах. В Это не верили…, но Оно было, и это страшное непознанное «Оно», обретало имя — война. Самым ужасным, оказалось — познавание… на собственной — жизни.

***

У военкомата стояли пять подростков шестнадцати лет. Было раннее утро,

уже рассвело, оставался, наверное, час до восхода солнца. Ребята тихо переговаривались, неумело закуривали, затягивались, закашлявшись, передавали дальше — по кругу. С сигаретой казалось, что выглядишь взрослее. Они поднимались в такую рань, надеялись, что пока мало народу — их заметят… На них не обращали внимания, или делали вид, что не видят. Более взрослые товарищи уверенно открывали обитую черным, потертым дерматином дверь и скрывались внутри. Выходили обратно задумчиво–довольные и остановившись похлопывали ребят по плечу, подбадривали, шутили. Были иногда и другие: с бегающим взглядом и порывистыми движениями, такие на выходе не задерживались — стремились быстрей уйти.

В первые дни принимали гражданских только строевого возраста. Старики и женщины (да женщины тоже хотели на фронт) расстроено топтались у выхода. Потом мобилизовали почти всех… Старики тоже неплохо владели винтовкой, а без медсестер не обойдется ни одна война…

Подростков не замечали. Особо ретивых просили подождать снаружи.

Ждали. Из толпы подростков и мальчишек осталось ко второй неделе пятнадцать человек, к концу месяца пятеро. Пятьдесят дней очередь проходила мимо них. Входящие уже старались не встречаться взглядами с ребятами…

На пятьдесят первый день военрук не выдержал. Всех пригласили в Комиссариат и выстроили в линию.

Иван Ильич, боевой командир в прошлом, а нынче просто калека–военрук, хромая шел вдоль строя. Останавливался. Внимательно заглядывал в глаза. Перед ним были пятнадцати, шестнадцатилетние подростки. Дети войны… Военрук давно распрощался с молодостью, он знал, что такое Война: Гражданская, Халхин — Гол, теперь — фашизм! Иван Ильич болезненно размышлял…

«Сорок первый год, сколько судеб ты сломал, сколько жизней забрал… Сколько еще унесешь?!!!»