«Зеленый человек (СИ)»

Зеленый человек (СИ) (fb2) - Зеленый человек (СИ) 21K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Виктор Сергеевич Решетнев (РВС)

Зелёный человек.

Я сидел на диване и смотрел телевизор, хотя уже не раз зарекался делать это. Молодёжь сейчас больше дружит с компьютером, поэтому постоянно торчит в Интернете. Не знаю, что лучше. Помнится, во времена оны мой друг детства, Олежка Гуменюк, отучившись в Одессе четыре года и перейдя там на героин, сказал мне однажды, что теперь он не пьёт водки…совсем. Вот уже четверть века, как его с нами нет, он переселился в иной мир, лучший, как говорят знающие люди. А человек он был талантливый и подавал большие надежды. И с юмором у него было всё в порядке. Как-то он мне рассказал такую историю, что, дескать, хочет жениться на Софии Ротару и взять её фамилию. Это было в начале семидесятых, и наша известная певица тогда была ещё совсем молоденькой и сексапильной.

«Представляешь, — говорил он мне, — я буду Олег Ротару, а не какой-то там Гуменюк. Для успешной карьеры, я думаю, это будет не последним делом».

Я от души смеялся, но втайне завидовал, что сам не могу придумать таких вещей. Теперь Олежка придумывает свои фишки там, у ворот рая, для апостола Петра, чтобы тот впустил его.

Ну а нам пока туда рано, тем более, что теперь я и водки почти не пью. Спортом даже занялся под старость.

Тем временем по телику начались новости и стали показывать нескончаемую картинку падения нашего самолёта СУ-24, и она всё повторялась и повторялась. Я почувствовал, как во мне закипает и поднимается вверх волна неприязни к туркам и ко всему турецкому вообще, хотя ещё совсем недавно за собой я этого не замечал. И ещё мне стало очень обидно, что никто в Европе, в Америке, да толком и у нас в России, так и не вышел с табличкой «Я — СУ-24». А ведь лётчик наш отдал свою жизнь в борьбе против террора, с которым теперь, якобы, борются всем миром… Выборочная правда, она сейчас везде правит бал, но ведь, зачастую, она хуже и опаснее лжи… Да, быстро всё меняется в нашем мире.

Из кухни доносится голос моей мамы, восьмидесятипятилетней старушки, то есть на самом деле бабушки. Она разговаривает с нашим котиком Пиней. Он тоже уже старенький, ему скоро семнадцать, по кошачьим меркам — это ого-го-го, поэтому они давно на равных. Два передних клыка у Пини отвалились, и теперь он любит, чтобы его кормили с рук, а бабушка хочет, чтобы он ел сам. (Она же пока сама ест…). Сегодня мама порезала ему сырой говядинки, она его балует сырым мясцом раз в неделю. Получив пенсию, она просит меня купить его на рынке, чтобы побаловать своего любимчика. Всё же когда-то в прошлой жизни он был хищником.

После сытного ужина Пиня идёт в прихожую и начинает орать. Мяучит он так громко и жалобно, подняв кверху мордочку, что дрожь пробегает по моей спине. Я знаю, кричит он не из-за того, что чем-то недоволен, или что у него что-то болит, нет, так он зовёт своих почивших друзей: Васю и Изю. Раньше после ужина он всегда так делал, он звал их, а потом шёл с ними играть. Теперь их нет, и ему скучно. Переселились мои котики в мир иной уже больше двух лет назад: сперва Вася, а потом через полгода мой любимый Изя, но Пиня до сих пор их помнит. Говорят, что кошачья память короткая, и её хватает от силы на две недели. Уверяю вас, это не так, короткая память — это у людей, а не у котов…

«Что ты так убиваешься? — слышу я бабушкин голос из кухни, — ты же всегда их сам обижал, вот они и ушли от тебя».

Но Пиня не понимает бабушкиных слов, или делает вид, что не понимает и продолжает кричать.

«Ладно, хватит, — говорю ему я, обращаясь в коридор, — иди лучше сюда, будем телевизор смотреть».

Пиня для проформы выводит ещё две-три рулады, но уже не так громко, потом направляется в зал и запрыгивает ко мне на диван. Прижавшись к моей ноге и замуркотев, он устремляет свой взор к экрану. Там общероссийские новости уже сменились местными. В телевизионную студию приглашён ансамбль семидесятых «Стожары», вокально-инструментальная группа моей молодости, скорее даже юности, ведь я тогда учился в институте.

Ведущий программы, Алексей Хотяновский, представляет участников и просит их спеть что-нибудь из репертуара «Битлз».

«Естудей», — начинают они, и я сразу всё вспоминаю… мою учёбу в институте, мои прыщи и мой «Ирреальный Мир».

Я помню, как потом эту книжку Яков Арсенов возьмёт с собой в Америку и подарит её там Мишке Гриншпону. Мишка, к тому времени уже десять лет отработавший в американской атомной промышленности и живущий постоянно в Майами, обрадуется несказанно. Прочитав её, он не выдержит и позвонит мне.

«Вить, — радостно будет кричать он в трубку, — я думал, что ты спился, а ты вон какой молодец, книжку написал. Я так рад за тебя, но только что ж ты, сукин сын, про меня ни одного слова не вставил…».

«Обязательно вставлю… в продолжении, — отвечал я довольный похвалой, и в тоже время, оправдываясь, — и не просто вставлю. Я очень много о тебе напишу. Ведь ты для меня не просто друг, ты был участником и свидетелем всех моих тогдашних перипетий…».

Закончив попурри из битловских песен, «Стожары» начинают исполнять свои. Я делаю телевизор потише и глажу Пиню. Он мурлычет ещё громче, а я вспоминаю мою юность…

Середина семидесятых, институтское мужское общежитие, и я со своими нескончаемыми прыщами на лице. Помнится, у Мишки их тоже хватало, и выпивал он из-за этого не меньше. Но — он еврей, а я русский. Ему этого делать нельзя, а мне можно. Как там у Чехова:

«Мне противны: игривый еврей, радикальный хохол и пьяный немец…».

Так вот пьяный еврей — это тоже не очень естественное положение дел. Как-то я читал книгу рассказов Михаила Веллера, очень талантливого писателя и уважаемого мною человека, который много потом чего верно предсказал. Писал он и о своём пьянстве, был, оказывается и у него такой период в жизни.

— Целый месяц я пил, — писал он, — обрюзг, опустился. На улицу выходил только затем, чтобы перейти через дорогу и взять в магазине напротив очередную порцию водки. -

Очень правдоподобно писал Веллер. Но я сам из пьющей семьи, вернее, мой отец выпивал, а потому я могу оценить, когда человек приукрашивает свои подвиги на пьяной почве, а когда пытается скрыть свой непреоборимый недостаток. Я думаю, Веллер в конечном счёте преодолел свой порок, поэтому так откровенно и с бравадой писал о нём. Впрочем, как и я про свои прыщи. Если бы у меня остались от них хоть какие-то отметины на лице, вряд ли бы я когда об этом заикнулся. Другое дело мой отец, он про своё пьянство всегда всё скрывал, старался смягчить неприятный процесс.

Как-то я приехал с Севера в отпуск, отец был дома в своём обычном состоянии.

«Утихомирь его, — обратилась ко мне мать, — уже месяц, как пьёт».

«Надя, ну что ты сыну на меня наговариваешь, — обижался отец, — ещё и двух недель нет, как пью…».

То есть две недели он за запой не считал…

«Самогон просто некачественный попался, — прибавлял он, оправдываясь, — дерьмовый какой-то».

«Во-во, — подхватывала мать, — на курином помёте настоянный, чтобы потом опохмелиться было нельзя. Вот теперь и пей его целый месяц…»….

Но мы с Мишкой в институтские времена дерьма не пили. Употребляли в основном вино, молдавское. Гриншпон даже в гостях у меня в Почепе был, где я его познакомил со своим отцом. Потом мы все вместе пилили дрова, заготавливая их на зиму, потом кололи их и складывали в штабеля. Под конец работы отец вынес нам прямо во двор из кладовой порядочный кус первоклассного окорока, который сам закоптил. И ещё достал водочки чистенькой из холодильника в запотевшем графинчике. После трудов праведных это было высшим пилотажем.

«Сила», — как говаривал он тогда.

Отец сам разлил нам по рюмкам и сам нам поднёс.

Да-а, было время…так о чём бишь я? Совсем забыл.

А-а, про Мишку Гриншпона я рассказываю, про зелёного человека, как его однажды обозвал один из наших преподавателей. Грин — зелёный, шпон — медный, так что на поверку Мишка не просто зелёным оказывается, а ещё и медным…

На гитаре он хорошо играл и в музыке разбирался. Жил тоже в нашем общежитии, но этажом выше. А я тогда с Борей проживал в одной комнате, ну, вы Борю знаете. Красавец, любимец женщин, и до сих пор им остаётся, к тому же певец замечательный. Пел он в те времена, скажу я вам без ложной скромности, не хуже Градского. Поэтому, когда мы с ним выпивали по рюмке и начинали петь что-нибудь из репертуара Есенина, или из народных песен, голоса наши слышны были у входа в «Майский парк», а это за три квартала от общежития.

«Для меня нет тебя прекрасней, — выводили мы во весь голос (не в такой, конечно, «Голос», который сейчас показывают по телику по пятницам, он нам и в подмётки не годится, а в настоящий), — но ловлю я твой взор напрасно… и т. д.», — продолжали мы.