«Прибор»

Илья Янитов

Прибор

Глава первая,

в которой рассказ о приборостроении прерывается рассуждениями о счастье, а читатель меняет профессию

Человек может считать, что недаром прожил жизнь, если он родил детей, посадил дерево, написал книгу или сделал новый прибор.

Новый прибор — новый орган чувств. Он рассказывает о не увиденных до него красках мира, о не услышанных до него звуках. Мир гудел от радиоволн — их излучали звезды и Солнце, грозовые облака и капли дождя, вулканы и снежные лавины, люди и планеты. Но только появление радиоприемника позволило не только услышать, но и узнать, что есть голоса, которыми разговаривает Вселенная. Появляется новый прибор — и начинают разговаривать рыбы, другой — и засветились рентгеновыми лучами темные пятна космоса, третий, четвертый... — и мир сплошных вещей оказался сделанным из кружева атомов, а сами атомы, неделимые, стали делиться.

Непонятно, как люди становятся изобретателями, приборостроителями. Как пришла Попову мысль о радиоприемнике? Теперь объяснить все просто — и антенну, и кохерер, и звонок. Но Попов жил в мире, где существовало 115.586.412 предметов (вы сами можете пересчитать, если вам кажется, что я ошибся). Как сумел выбрать Попов эти три? Да, конечно, и знания, и труд, и... и талант, и счастье. Рождение нового прибора — это чудо. Но чудом оказывается лишь то, что невероятно, чего невероятно трудно достичь.

Нелегок путь людей, придумывающих приборы. Первооткрыватели — люди опасной профессии: нередко поверхностным людям они кажутся шарлатанами. Ничего не поделаешь — диалектика: наши радости — продолжение неприятностей, наши огорчения — корни, из которых вырастают цветы счастья.

Есть у Уэллса история о человеке, попавшем в страну слепых. Его рассказам, рассказам зрячего, просто не верили. Их принимали за бред, за опасные вымыслы. Его телескоп хотели разбить... Извините, телескоп — это уже из другой истории, невыдуманной истории человечества....

И сейчас приборостроителю непросто. В приборостроители идут подвижники, но не измученные, исхудалые подвижники святого писания, а оптимистичные, полнокровные современные подвижники.

У меня был знакомый, который купил три билета какой-то лотереи. «Зачем?» — спросил я. «Мне нужны автомобиль и дом», — ответил он. «Как же ты их получишь? » — удивился я. «Выиграю». «В лотерею?!» «В лотерею». «Зачем же ты тогда купил третий билет?» «Ну, мало ли что, — смутился мой друг, — все-таки... лотерея». Этот парень был безудержным пессимистом по сравнению с приборостроителем, — как приборостроитель по сравнению с разработчиком метеорологических приборов.

Метеорологические приборы создать настолько трудно, что ни господь бог, ни госпожа природа за это не решились взяться. А ведь они могли бы это сделать, располагая неограниченными средствами и временем. А нам на этот прибор отвели... нет, я не буду называть ни сумму, ни время. Зачем я рассказываю вам, дорогой читатель, о горестях и радостях создателей приборов, если они для вас находятся по ту сторону барьера? Проделаем опыт: читатель меняет профессию, становится приборостроителем. Вашу руку, дорогой друг! Осторожнее, не споткнитесь: барьер все-таки высоковат. Вот так... Теперь перенесите другую ногу... Отлично. Итак...

Глава вторая,

в которой рассказывается о безрадостных буднях человека, поверившего утверждениям первой главы

Зеленая змейка на экране осциллографа танцевала: она то легко, изящным пируэтом переносилась с одного края экрана на другой, то выбивала частую мелкую дробь, покачиваясь на одном месте, а потом внезапным рывком перебрасывалась куда-нибудь в сторону, чтобы и там повторить свои затейливые па, удивляя и удалью их, и их разнообразием.

Танцы осциллографной змеи программой работ не предусматривались, на них не отводилось ни средств, ни времени. Луч осциллографа должен был резко отклоняться вверх и быстро возвращаться назад, прочерчивая на экране острый угол импульса, показывающий величину массы капли, падающей на пьезокварцевый датчик. Но вот уже который месяц импульс не появлялся.

Глава третья,

в которой рассказано, как все начиналось

 — …без этого прибора нам не обойтись, — заканчивает завидующий лабораторией свое сообщение на семинаре.

 — Людей и так не хватает, говорит Главный пессимист, — а вы хотите заняться новой разработкой.

 — Идеи нет, нет идеи! — восклицает Главный скептик.

 — В НИИ дождя ловят капли на окрашенную промокашку и измеряют размеры пятен, — благодушно сообщает Главный оптимист.

 — Выходила девка замуж, только парня не нашла, — высказывается механик, сидящий у приоткрытой двери, чтобы дым папиросы уходил в коридор.

 — А вы что скажете? — обращается к Главному завистнику (есть и такая нештатная должность в лаборатории) завлаб. — Ведь ваша дипломная работа так и называлась «Измеритель капель дождя».

 — Да ничего хорошего я не сделал, — говорит завистник, — прочитал почти сотню статей, понял, что прибор надо ставить на самолет, а как его надо сделать, так никто и не придумал. Я и потом смотрел литературу: ничего толкового не нашел. Вот на эту химеру вы и людей найдете и средства, а помочь мне ни тем, ни другим вы не хотите, а я один, как перст, должен...

 — Зря я вам, выходит, пятерку за диплом поставил, — недовольно говорит завлаб. — Прошу всех подумать и, если подкорка у кого-либо выделит подходящую эманацию, известите меня. Вас, — обращается он к вам, — прошу сделать обзор существующих приборов и методов измерения.

 — Вот всегда так, — говорит Главный завистник, — я этим занимался, а поручают неизвестно кому.

— Но я же этим никогда не интересовался, — протестуете вы.

 — Вот и прекрасно. Необходим непредвзятый взгляд со стороны, — говорит завлаб.

 — В помощь, — снова говорит вам завлаб, — мы сумеем выделить механика и студента-практиканта. Конечно, если у вас возникнет хорошая идея.

 — А как ее, хорошую-то определить? — спрашивает скептик.

 — По щекам, — отвечает завлаб. — Когда появляется хорошая идея, холодеют щеки.

Глава четвертая,

сугубо технологическая, рассказывающая о поисках родителей и системы воспитания приборов

Новый прибор создают, как новый вид растения или животного, а растят и воспитывают, как щенка. И так же, как скрещивая лучшие породы комнатных собак, нельзя создать гончую (у родителей нет генов длинных ног и могучих легких), нельзя не заложив в основы прибора желательных свойств, сделать его хорошим. Только сделав прообраз, похожий на вашу мечту о приборе, вы сможете приступить ко второму этапу — воспитанию. Вы укрепляете здоровье прибора, закаляете его, прививаете ему полезные привычки и умение вести себя правильно Даже в трудных обстоятельства, оберегаете от бессмысленного своеволия, устраняете дурные привычки. Так и только так возможности вашего питомца становятся действительностью, возникает прибор.

Основные свойства прибора определяются его чувствительным элементом. Барабанная перепонка уха, сетчатка глаза, вкусовые сосочки языка дают нам возможность познакомиться с окружающим миром, но принципы, на которых построены эти органы, определяют и пределы такого знакомства.

В поисках подходящих генов для прибора вы прочитываете дипломную работу Главного завистника и восемьдесят семь статей и патентов, по которым она написана. Еще сотню статей и патентов, вышедших после диплома. Капли измеряли по следу, оставленному ими в муке, насыпанной в противень, по следу на засвеченной фотопленке и еще десятками похожих способов, хитроумных, но совершенно не подходящих для вашего прибора: только спустя много времени после измерения можно было определить, что же увидел прибор. Вы просматриваете приборы, использующие рассеяние или поглощение света, создаваемые каплей, изменение емкости конденсатора при появлении в нем капли, но и их отвергаете. Слишком нежны: обледенение, вода облаков быстро выведут их из строя. И они не перспективны: чем быстрее летит самолет, на котором они будут установлены, тем хуже они будут измерять, а ведь самолеты летают все быстрее и быстрее, значит, ваш прибор быстро состарится. Где же и как найти гены, полезные для вашего прибора? Прав был Главный скептик, говоря: «Нет идеи».

Глава пятая,

дитя человеческое, ЭВРИКА

Вы сидите в кресле зубного врача. За окном — мокрая с пятнами отвалившейся штукатурки глухая стена. Под окном — железная крыша какой-то пристройки, по ней барабанит дождь. Слышны даже удары отдельных капель. Типичное для литературы выражение чувств героя через ландшафт и погоду. Бур с противным жужжанием вгрызается в зуб. Вы стойко терпите еще двадцать ударов капель, еще десять... и неожиданно (эманация подкорки) вас осеняет мысль, нет, не мысль — мыслища! То есть в тот момент, когда она приходит, — мыслища. Потом, когда ее начнут упаковывать в конструкцию, одевать в скучный серый картон отчета, распластают и засушат на листах статьи в научном журнале и занафталинят в сильно урезанном виде на странице монографии, эта мыслища начнет съеживаться, станет мыслью, идеей, идейкой, приемом, соображением. Одна, один, одно из многих.

Но это в будущем. А сейчас мысль овладевает вами, вам уже не до врача, не до больного зуба, не до бормашины. Очень уж интересная и прекрасная мысль. И верная мысль, это уж точно — верная, раз щеки холодеют. Неужели все так просто?!

 — Больной, можете закрыть рот. Больной, вы меня слышите? Закройте рот.

 — Доктор, а какие ассоциации вызывает у вас стук капель по крыше?

 — Вчера я опять потеряла зонтик, а складной невозможно купить. Ну-ка, откройте рот.