«Пельменные страдания, или Новогодняя история»

Александр Щербаков

Пельменные страдания,или Новогодняя история

Сказать, что Михеич любит пельмени, значит, не сказать ничего. Он был готов их есть каждый день на завтрак, обед и ужин. Но позволял это блюдо себе только по большим праздникам. Одним из таких немногочисленных праздников был Новый год. Для кого-то эта дата обозначала сияющую ёлку в углу комнаты, запах мандаринов, дружеское застолье. Всё это, конечно, было в новогоднюю ночь и у Никанора Михеича с супругой в доме. Но главное, из-за чего он считал дни до 31 декабря, - огромное блюдо горячих, только что сваренных пельменей посреди стола. Здесь обычно присутствовали, естественно, и другие закуски: и оливье, и селёдка под шубой, заботливо приготовленные женой Клавдией Павловной, и рыжики величиной с десятирублёвую монетку, банка с которыми с осени дожидалась в холодильнике именно этого вечера, холодец и копчёная колбаска, свежие огурчики с помидорчиками, как и солёные, разнообразные фрукты. Всё это великолепие венчал запотевший графинчик холодной водки. Однако особыми гостями на столе были именно пельмени.

И не абы какие. Магазинных Михеич не признавал. Только слепленные своими руками и руками жены.

Хотя в этот раз Клавдия пыталась бунтовать:

- Никанор, ну что это - каждый Новый год пельмени и пельмени. Давай что-нибудь другое приготовим. Голубцы там или манты - те же самые пельмени, только большие.

Сам похожий на крупный пельмень, небольшого роста, круглый, с оттопыренными ушами, Михеич снизу вверх исподлобья так глянул на супругу, что та поняла без слов - переубедить не получится.

- Ага, Клава, давай ещё бешбармак сделаем, - с тихой угрозой в голосе произнёс Михеич. - Чего там, всё равно, мясо с тестом, какая разница?

Больше к этому разговору они не возвращались.

Последний день уходящего года встали с утра пораньше, как, впрочем, и в любой другой день. Ложились спать они вечером тоже рано, по-стариковски, но стариками их назвать никак нельзя было. Так, молодые пенсионеры. Никанору недавно стукнуло шестьдесят три, всю жизнь проработал в своём колхозе, хотя колхозом их хозяйство давно уже не являлось. Только два года назад, управившись с урожаем, Михеич с трудом выпроводил себя на пенсию. Клавдия, статная женщина, была на пять лет моложе мужа, и язык не поворачивался назвать её не только старухой, но даже и пенсионеркой. Бабой она была терпеливой, но, если хозяин позволял себе лишнюю рюмочку с мужиками в мастерской, по старой памяти, то могла нехило приложиться к мужниному загривку, погнав его домой под гогот друзей.

Но такое случалось редко. Обычно Никанор, припозднившись, сам возвращался неуверенной походкой при свете луны. И тогда казалось, что это тень Михеича тянет нетрезвого хозяина к родной калитке, а тот, что есть сил, упирается, размахивая руками. Нет, он не был пьяницей, просто примерно раз в месяц он устраивал именины сердца. Помнила душа ещё про колхозную получку. Она и про аванс несмело вспоминала, но такие воспоминания Михеич душил на корню. Он и не похмелялся никогда - попив наутро крепкого чая с мёдом, был готов к новым свершениям…

 Пельменный фарш хозяин делал только сам, никому не доверял. Мясо крутил на ручной мясорубке - знать не хотел кухонных комбайнов, блендеров и прочих "вжикалок". Предварительно нарезав на куски свинину с сальцой, телятину, он по одному отправлял их в жерло мясорубки, та, весело похрустывая, выдавливала из себя тугие "струи" готового фарша. На это дело уходило часа полтора, после чего оставалось только перекрутить лук, чеснок, сдобрить всё это солью и перцем. Перемешав массу руками, как будто тесто месил, Михеич просил супругу отломить ему горбушку хлеба, подцеплял ею немного фарша и отправлял на пробу в рот. Подняв глаза к потолку, он долго шевелил челюстями, перекатывая содержимое рта от одной щеки к другой. Наконец проглатывал, удовлетворённо хмыкал и изрекал: "Готово".

В обязанностях же Клавдии было приготовить тесто. Замесив его, она, отрывая от него куски, раскатывала колбаски, а потом, взяв нитку и зажав один её конец в зубах, а другой взяв в руку, неуловимыми движениями разрезала эту колбаску на равные доли. Потом, обмакнув их в муку и слегка сплющив, бралась за скалку. Сочни у неё получались ровными, как будто циркулем отмеряны.

Сегодня дело пойдёт быстрее - на праздники приехала дочь Ольга. Муж с ней приехать не смог - задержали бизнесменские дела, а восьмилетнего сына Ромку они отправили на каникулы в оздоровительный лагерь. По внуку Михеич скучал, они всегда понимали друг друга, находили общие дела по дому, дед обучал его деревенским премудростям, и не на шутку обиделся на дочь, когда узнал, что Ромка на этот раз не приедет. Но долго обижаться он не мог, понимал, что пацану с друзьями на каникулах будет веселее.

Когда стопка сочней заметно подросла, на кухню пришла Ольга, села за стол рядом с родителями. Такие минуты Никанор любил - на душе спокойно, за неспешными разговорами, за шутками-прибаутками дело спорится, да и не только в пельменях дело. Вот так же каждый новый год, много лет назад сидели втроём, стряпали, Ольга тогда сама ещё ребёнком была. А, поди ж ты, до внука дожили. Первые пельмени легли на мусной противень. Михеич следил, чтобы они ложились ровными рядами, смотрели в одну сторону, "как солдаты на параде". Цепляя ложечкой очередную порцию фарша, он тихонечко бормотал под нос:

- Тёп-шлёп, тяп-ляп, вот ещё один солдат.

На последнем слове очередной пельмень вставал в строй.

После роты таких бойцов, нервы Клавдии Павловны не выдерживали, она притворно складывала ладони на груди и умоляющим взглядом просила заткнуться. Тогда супруг, под смех Ольги, начинал почти шёпотом: «Лю-юблю я макароны…» Он бы и про пельмени спел, но Пахмутова с Добронравовым, как-то не затронули эту тему в своём творчестве. А чего-то хорошего ждать от нынешних деятелей эстрады не приходилось.

Так проходил час за часом, время перевалило уже за полдень, на полку в сени отправился морозиться последний, пятый, противень. Михеич помыл руки, прошёл в комнату, оставив женщин хлопотать, уселся на диван и включил телевизор. Там как раз шли первые кадры "Иронии судьбы" - ещё один новогодний атрибут, без которого праздник не был бы праздником. И Никанор покривил бы душой, если бы сказал, что телевизор включил случайно. В любое другое время этот фильм не трогал его душу. Но накануне праздника, он в который уже раз с удовольствием его смотрел, искренне хохоча над приключениями Жени Лукашина, Нади и Ипполита. И вот когда Женя с друзьями в бане запели про "зелёное море тайги", когда Михеич подумал, что и ему надо бы в баню воды наносить - как-никак 31 декабря, в сенях раздался грохот.

Потеряв по дороге один тапочек, Михеич распахнул дверь, и взору его открылось страшное: все пять противней валялись на полу, подмяв под себя часть "бойцов". Остальные пельмени, как тогда показалось Никанору, валялись в нелепых позах по всей площади сеней. "Расстрел декабристов", - пронеслась в голове не менее нелепая мысль.

- Где эта мохнатая тварь? - прошипел сквозь зубы хозяин дома. Стоявшие позади в дверях жена с дочерью озадаченно переглянулись, не понимая, кого имеет в виду любящий отец и муж.

-Где Гадя? - расшифровал он свою фразу.Гадя - приблудная кошка, невесть откуда взявшаяся около их дома с пару месяцев назад. Получила в своё распоряжение блюдце молока от сердобольной хозяйки, после чего, попросившись на улицу, обделала галошу Никанора Михеича. Уйти - не ушла, но получила обидное погоняло.

В руках Клавдии Павловны появился пакет, куда все трое стали спешно складывать рассыпавшиеся пельмени, благо, что они успели схватиться на морозе. Более всех старался Михеич, тщательно обдувая каждый и бережно кладя в общую кучу.

Откуда-то сверху послышались странные звуки. Все, как по команде, задрали головы. Вцепившись в перекладину всеми четырьмя лапами, на потолке, как летучая мышь, висела "мохнатая тварь". За последние несколько минут Гадя успела осознать, что она посягнула не просто на продукты питания, она подняла лапу на самое святое для своего хозяина. От внутренних переживаний, а скорее всего, от страха перед неминуемой расправой, кошка лишь беззвучно открывала рот, кошачьи слова извинений комком застревали в горле.

Воздев руки к Гаде, Михеич произнёс пламенную речь:

- Что же ж ты, а?.. Мы же ж тебя… А ты ж.. Эх!

Он всегда мог красноречиво, в нескольких словах обрисовать любую ситуацию и выразить то, что накипело. Со смешанным чувством обиды на кошку и удовлетворения своей речью, Никанор с полным пакетом пельменей зашёл в дом. Чтобы оставлять их в сенях после случившегося, не могло быть и речи. Большой морозилки в доме не было, а в холодильнике пельмени только бы растаяли. Тут его взгляд упал на окно. Михеич открыл форточку, перекинул пакет на улицу, зацепив ручками за гвоздь, вбитый когда-то с наружной стороны рамы. Захлопнул форточку. Настроения досматривать фильм уже не было.

Он прислушался. Клава с Ольгой ещё прибирали в сенях после недавнего погрома. Взял стакан, приставил табуретку к печке, из-под овчинки достал початую бутылку коньяка, плеснул себе грамм сто пятьдесят. Только успел убрать табуретку - хлопнула дверь, зашли женщины.

«Ёж тыж, - как всегда красочно выразил свои чувства Михеич. - Как чувствуют».

Он спешно открыл шкафчик, схватил из коробки пакетик чая и бросил в стакан. Обхватив его ладонями, пришвыркивая, глотнул, как будто только что кипятку налил. И тут же нарочито поставил стакан на стол. "Хочешь спрятать - положи на самое видное место", - вспомнились строчки из какого-то детектива.