«Граф и свадебный гость [= Черное платье]»

Граф и свадебный гость [= Черное платье] (fb2) - Граф и свадебный гость [= Черное платье] [The Count and the Wedding Guest] (пер. О. Береснева) (Генри, О. Сборники: Горящий светильник - 18) 44K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - О. Генри

О. Генри

ГРАФ И СВАДЕБНЫЙ ГОСТЬ

(Из сборника «Горящий светильник»)

Однажды вечером, когда Энди Донован пришел пообедать в свои меблированные комнаты на Второй авеню, миссис Скотт познакомила его с новой пансионеркой — молодой леди мисс Конвей. Мисс Конвей оказалась скромной и неприметной девушкой. На ней было простое табачно-коричневого цвета платье, а ее глаза, в которых не промелькнуло и тени интереса, были устремлены в тарелку. Она лишь приподняла свои робкие веки, окинула господина Донована ясным критическим взглядом, пробормотала — из вежливости — его имя, и вернулась к своей баранине. Господин Донован в свою очередь поклонился ей с той грацией и лучезарной улыбкой, которые способствовали его быстрому успеху и в обществе, и в делах, и в политике, и тут же вычеркнул табачно-коричневую из анналов своей памяти.

Две недели спустя Энди сидел на ступеньке парадной лестницы, наслаждаясь сигарой, как вдруг сзади и как бы поверх него раздался легкий шелест. Энди повернул голову да так и обомлел.

Из дверей дома как раз только что вышла мисс Конвей. На ней было черное платье цвета глубокой ночи, сшитое из крепде... крепде... ну, в общем из такой тонкой черной материи. Шляпка также была черной, в тон платью, и с нее ниспадала и развевалась эбеновая вуаль, тонкая как паутинка. Мисс Конвей остановилась на верхней ступеньке и принялась натягивать свои черные шелковые перчатки. В ее одеянии не было ни единой белой крапинки, ни одного цветного пятнышка. Ее густые золотистые волосы были тщательно стянуты на уровне шеи в блестящий гладкий узел. Лицо мисс Конвей, скорее простоватое нежели хорошенькое, теперь казалось почти что красивым, будучи озарено сиянием ее огромных серых глаз, что были устремлены в небо — поверх домов, стоявших на другой стороне улицы, — с выражением безысходной печали и уныния.

Подхватывайте идею, девушки! Вся в черном, ну вы понимаете, да еще этот крепде... ах, крепдешин — вот как сие называется! Вся в черном и этот печальный отсутствующий взгляд и блестящие под вуалью волосы (вы, разумеется, должны быть блондинкой), и постарайтесь выглядеть как если бы ваша молодая жизнь была разбита на самой заре ее, но все же прогулка в парке все еще может помочь вам прийти в себя; а самое главное — это выйти из дома в нужный момент: беспроигрышный вариант! Однако как это жестоко с моей стороны — как я циничен, не правда ли? — отзываться в таком тоне о траурном одеянии!

Совершенно неожиданно для себя господин Донован вновь вписал мисс Конвей в анналы своей памяти. Он отбросил прочь сигару, хотя в ней оставался недокуренным еще целый дюйм с хвостиком, который мог бы доставлять ему наслаждение еще добрых восемь минут, и быстренько водрузил свой центр тяжести поверх своих полуботинок из лакированной кожи.

— Какой чудесный прозрачный вечер, мисс Конвей! — сказал он; и если бы Бюро метеопрогнозов могло слышать уверенность, сквозившую при этом в его тоне, оно бы не только подняло белый квадрат-сигнал, но и прибило бы его к мачте гвоздями.

— Только для тех, чье сердце способно наслаждаться им, — вздохнула мисс Конвей.

И господин Донован мысленно проклял эту прекрасную погоду. До чего же она бессердечна, эта погода! Ей бы — в унисон с настроением мисс Конвей — сыпать градом, наметать снега и завывать ветрами...

— Надеюсь, никто из ваших родственников... надеюсь вам не пришлось понести невосполнимую утрату, — отважился спросить господин Донован.

— Я получила печальное известие... нет, он мне не родственник, но... — мисс Конвей заколебалась. — Зачем мне навязываться к вам со своим горем, господин Донован?

— Навязываться?! — запротестовал господин Донован. — Что значит «навязываться», мисс Конвей? Я буду рад... то есть я буду сочувствовать... Я хотел сказать, что никто, уверен, не посочувствует вам более искренне, нежели я.

Мисс Конвей слегка улыбнулась и ах! — выражение ее лица при этом стало еще печальнее чем прежде.

— «Смейся и мир будет смеяться вместе с тобой; плачь — и будешь утешена», — процитировала она. Я заучила это, господин Донован. В этом городе у меня нет ни родных, ни друзей. Но вы были так добры ко мне. Поверьте, я высоко ценю это.

— В Нью-Йорке трудно быть одному — это точно, — сказал господин Донован. — Но, говорят, когда этот старинный малютка-город отпускает поводья и становится дружественным, он не знает меры. Почему бы вам не прогуляться в парке, мисс Конвей: неужели это не развеет — хотя бы в какой-то степени — вашу хандру? И если вы позволите мне сопровождать вас...

— Благодарю, господин Донован. С благодарностью приму ваше предложение, если вы уверены, что прогулка с человеком, чье сердце переполнено печалью, не будет вам в тягость.

Они прошли через распахнутые ворота старинного, обнесенного чугунной решеткой Центрального парка, где некогда дышали воздухом избранные мира сего, и отыскали уединенную скамейку.

Молодые люди переживают утрату совсем не так, как пожилые: их горе можно облегчить сочувствием, причем в той же самой степени, в которой это сочувствие проявлено; горе пожилых нельзя облегчить ничем, сколь бы искренне им ни соболезновали.

— Он был моим fiancé^[1], — на исходе часа поведала мисс Конвей, — Мы собирались обвенчаться следующей весной. Не подумайте, что я мистифицирую вас, господин Донован, но он был настоящим графом. В Италии у него было имение и замок. Его звали граф Фернандо Маззини. Я никогда не встречала столь утонченного человека. Отец, конечно, возражал, и однажды мы сбежали, но отец догнал нас и вернул меня обратно. Я опасалась, как бы дело не дошло до дуэли. У отца был бизнес в Пикипси: прокат лошадей.

В конце концов отец стал действовать окольным путем: он сказал, что согласен и мы сможем пожениться следующей весной. Фернандо представил ему доказательства в подтверждение своего титула и состояния, а затем отправился в Италию: подготовить замок к нашей совместной жизни. Отец — очень гордый человек и, когда Фернандо хотел подарить мне несколько тысяч долларов на мое trousseau^[2], отец отчитал его самым ужасным образом. Он не позволил бы мне принять от Фернандо даже кольцо, не говоря уже о каком-нибудь другом подарке. И когда Фернандо отбыл на пароходе в Италию, я отправилась в город, где устроилась кассиром в кондитерской.

А три дня назад я получила из Италии письмо — оно было отправлено из Пикипси, — в котором сообщалось, что Фернандо убит в случайной стычке в гондоле. Вот почему я в трауре. Мое сердце, господин Донован, навсегда останется в его могиле. Я понимаю, господин Донован, что из меня — плохая компания, но ни в ком не могу обрести интереса. Я столь бесцеремонно оторвала вас от веселого общества, от друзей, которые способны улыбнуться вам и развлечь... Вероятно, вы предпочли бы вернуться домой?

Итак, девушки, если вы хотите увидеть, как молодой человек энергично хватается за кайло и лопату, только намекните ему, что ваше сердце покоится в могиле некоего другого молодого человека. Дело в том, что молодые люди уже по самой природе своей являются расхитителями могил. Спросите любую вдову! Необходимо что-то предпринять, чтобы восстановить пропавший орган плачущим ангелам в крепдешине. Ну а мертвецам от него никакого проку, с какой стороны ни посмотреть.

— Я вам так сочувствую, — мягко уверил господин Донован. — Нет, мы пока что не пойдем домой. И не говорите, что у вас нет друзей в этом городе, мисс Конвей: я глубоко соболезную вам и хочу, чтобы вы уверились в моих дружеских чувствах и в моем искреннем сочувствии.

— У меня есть портрет Фернандо, здесь, в медальоне, — поведала мисс Конвей, промокнув глаза платком. Я никогда и никому не показывала его, но вам покажу, господин Донован, так как верю, что вы настоящий друг.

Господин Донован долго и пристально, с неподдельным интересом, всматривался в фотографию, вправленную в медальон, который мисс Конвей раскрыла для него. Лицо графа Маззини было из тех, что вызывают интерес: гладко выбритое, почти что красивое, с проницательными глазами — лицо умного, здорового и веселого человека: из тех, что становятся лидерами в своем кругу.

— У меня есть и большая фотография, в рамочке, она стоит на столе в комнате, — сообщила мисс Конвей. — Когда вернемся, я покажу ее вам. Это все, что осталось мне от Фернандо. Но он сам навечно пребудет в моем сердце, это несомненно.