«Английские и шотландские баллады»

Английские и шотландские баллады

в переводах С. Маршака

Издание подготовили В. М. Жирмунский, Н. Г. Елина, И. С. Маршак

Баллада о двух сестрах

Леди и кузнец

Верный сокол

Клятва верности

Женщина из Ашерс Велл

Демон-любовник

Томас Рифмач

Поездка на ярмарку

Песня нищих

Король и пастух

Три баллады о Робин Гуде

1

Рождение Робин Гуда

2

Робин Гуд и мясники

3

Робин Гуд и шериф

Джордж Кемпбелл

Баллада о загадках

Лорд Рональд

Трагедия Дугласов

Прекрасная Анни из Лох-Роян

Мэй Кольвин

Королева Элинор

Графиня-цыганка

Баллада о мельнике и его жене

Старуха, дверь закрой!

Приложения

В. М. Жирмунский. Английская народная баллада[3]

Поэзия и поэтическая критика начала XVIII в. не интересовались народным творчеством. Искусство этой эпохи воспитывалось в столице, в придворных, аристократических кругах; оно верило в преимущества человека сознательного и культурного перед малообразованным, живущим первобытными инстинктами простолюдином. Развитие исторического процесса представлялось в эпоху рационализма как постепенное просветленно темного инстинктивного существования светом разума и сознания; для всех народов и веков была одна общая цель — в конечной победе разума; в этом смысле паше время и наше культурное общество представлялось стоящим на последней, безусловно самой высокой ступени исторического развития. Так и в области искусства грезился один идеал, основанный на рациональной идее прекрасного, рассудочно доказуемый, обязательный для всех времен и народов; образцы искусства греков и римлян всего ближе подходили к этому классическому канону искусства; но античные формы рационализировались, обобщались, становились особенно ясными, размеренными, равновесными и рассудочно строгими,

Подчиняясь вкусу людей XVIII в. Все историческое, местное, резко индивидуальное в искусстве отвергалось как несознательное, нерациональное, как художественное варварство; только общечеловеческое в человеке имело положительную эстетическую цену. И в самом искусстве слова — элементы народной речи, индивидуальные особенности или искажения, следы эмоционального волнения тщательно изгонялись как противоречащие канону правильной речи. Подчинение этому канону подымало поэтическую речь над индивидуальной и живой жизнью, в область понятии и рассудочных слов, означающих точно очерченные понятия: обобщающие описания взамен прямого названия предметов, олицетворения, аллегория и морализация, эпиграмматически заостренный, антитетически построенный стиль — таковы особенности этого поэтического искусства.

Во второй четверти XVIII в. начинается перелом от литературы рационалистической к чувству жизни и поэтике сентиментализма. Этот перелом связан с углублением в эмоциональные основы души человеческой; в смене радости и горя, настроений светлых и печальных, всегда размеренных, не слишком грустных и не слишком восторженных, в легкой смене душевных волнений, в вечно настороженном дрожании души ищут удовлетворения люди этой эпохи, ищут темы для стихов ее поэты. Выдвигается лирическая поэзия; описания природы, в которых очертания предметов затуманены преизбыточностью душевных настроений, музыкальные, непосредственно-наивные признания души составляют главное содержание этой лирики. Новое искусство разрушается и разрушает прежние законы прекрасного. Вместо ясности и размеренности разума — музыкальная бесформенность и слитность настроения, полусвет, скрывающий четкие грани, сонные грезы, затуманивающие строгую работу сознания.

Во второй половине ХVIII в. мы .наблюдаем в Англии на почве сентиментализма литературное и художественное движение, которое определило собой основной стиль английской поэзии до наших дней. Мы назовем это движение эстетическим возрождением средневековья. Увлекаются художественными памятниками старины, которую недавно еще называли варварской, «готической». Подражают архитектуре старинных замков и соборов. Из городских архивов извлекают старые грамоты, написанные рукой, из библиотек — первопечатные книги; радуются их старинному готическому шрифту и «черным буквам» (black letters). Средневековым легендам, народным преданиям, фантастическому, призрачному, чудесному народной старины подражает литература «страшных романов», описывающая пустынные замки, полуразрушенные башни, в которых гнездятся рыцари-разбойники, в которых бродят привидения, над которыми тяготеет таинственное проклятие, передающееся из рода в род. Вместе с тем впервые возникает интерес и к народной поэзии. Сперва он облекается в неожиданные и причудливые формы: шотландец Макферсон из отрывков кельтского эпоса восстанавливает фантастические поэмы Оссиана, певца III в. н. э., проникнутые современным сентиментально-меланхолическим настроением; гениальный юноша Четтертон сочиняет стихи на вымышленном средневековом английском диалекте, приписывая их никогда не существовавшему поэту-монаху XIV в. Томасу Роулею. Но в народных песнях шотландского крестьянина Бернса уже бьет струя свежего и истинного народного искусства, а собранные Перси старинные английские баллады (1765) оказывают решительное воздействие на все дальнейшее развитие поэзии, в особенности в ближайшую, романтическую эпоху (1790-1825).

Цель, которую преследовал Перси, собирая и издавая старинные английские баллады, была не научная, а чисто художественная. Поэтому он не стремился к точному воспроизведению текстов; он исправлял баллады и по-своему дополнял испорченные отрывки. Он хотел прежде всего произвести впечатление на широкую публику: показать, что и народ, как люди образованные, имеет свою поэзию, что не только народы классической древности, но и средневековые народы создали искусство, достойное внимания, изучения и подражания. В этом смысле он достиг своей цели. После книги Перси «Памятники древней английской поэзии» появился гораздо более полный сборник Вальтера Скотта («Песни менестрелей пограничной Шотландии», 1802); современный исследователь и любитель баллад обратится уже не к Перси, а к классическому шестому изданию профессора Чайльда («Английская и шотландская народные баллады», 1882 и сл.), заключающему все существующие на английском языке баллады во всех известных вариантах. Но Перси принадлежит честь быть начинателем великого дела собирания старинной народной поэзии; и именно его книга оказала такое влияние на развитие поэзии в Англии и Германии.

По своему содержанию английские народные баллады вполне соответствуют художественным требованиям эпохи, наскучившей односторонней рационализацией жизни. В них передаются не рассуждения по поводу событий, а самые события и страсти в непосредственной, красочной и художественной форме. В событиях проявляется индивидуальность действующих лиц, первобытная, несдержанная в любви и ненависти, творчески импульсивная и непосредственная. Место и время действия не всегда определены точно: обыкновенно это идеальное английское средневековье с рыцарями и дамами, с подвигами, поединками и похищениями, с любовными песнями и сказочным присутствием чудесных сил.

Мы можем выделить три главных группы среди баллад. Первая группа имеет преимущественно эпический характер. Изображаются войны англичан и пограничных шотландцев, бранные подвиги, грабежи, убийства и похищения, проявления личной доблести в эпоху немирную и социально несложившуюся, но богатую избытком непосредственной жизненной силы. Из этих баллад наиболее известна старинная песня об «Охоте на Чивиоте», сохранившаяся в печатных листах начала XVI в. Она изображает столкновение шотландского витязя, храброго Дугласа, и английского лорда Перси, властителя северной стороны, и их дружин в горах Чивиота. Дерзкий Перси дал клятву перед богом, что три дня он будет охотиться со своей дружиной на земле Дугласа: «Нет,— ответил могучий Дуглас.— Я этого не допущу!» Съехались две дружины на Чивиоте, и захотели вожди разрешить свой спор поединком; но дружина воспротивилась: хотя и незнатные, все они имеют право на участие в бранной потехе! День и ночь длился бон на Чивиоте; наконец Перси убил Дугласа. И стало ему жалко сраженного врага: «За то, чтобы вернуть тебе жизнь, я расстался бы на три года со своей землей, ибо лучшего мужа, чем ты, не было в северной стороне!» Подобно старинным эпическим песням, баллада перечисляет всех воинов, участвовавших в битве, и всех погибших в ней. Но никто из них не был славнее Перси, который тоже был убит. Когда слух о его смерти дошел до Лондона, сам король Генрих снарядился в бой и отомстил шотландцам за своего лучшего героя. «Сильнее, чем звуки боевой трубы, волнует меня старинная песня о Перси и Дугласе»,— так писал сэр Филипп Сидней, поэт и воин эпохи Шекспира.